Единственный человек, который лжет Леви

      Январь 852       CHIHIRO — Billie Eilish       — Эй!       — Я здесь!       Он прошел до конца душевой комнаты и повернулся к ней. Его не смущало, что она была абсолютно голой, хоть и стояла к нему спиной. На мокром полу таяли остатки белой пены. На скамье, далеко от остальной одежды, лежала черная повязка.              — О, даже с мылом!       — Иначе ты к себе не пустишь!       Он сел напротив на длинную старую скамью. Рядом опустил толстый кусок мягкой ткани, служивший ему полотенцем и старые стоптанные ботинки. Вода текла под ногами, под невысоким деревянным помостом, отделявшим каменный холод от человеческого тепла.       — Представь нас увидят…       — Представь, как мне насрать!       Он ухмыльнулся. Да, такие отношения не всем можно было бы понять.       — Ноги вымой!       — Я уже! — ее ворчание забивалось текущими струями воды. — Ты не поверишь, как я рада, что ты снова здесь!       — Где здесь? Сижу и таскаю тебе полотенца и обувь, чтобы ее величество не замерзло?       — Не, это тебе к Хистории! — Она перекрыла краны и повернулась к нему в протянутой рукой. — Мне хватит того, что ты просто тут.       — Я, кстати, никуда не уходил… — Полотенце бережно опустилось на ее руку. Он осмотрел ее тело, едва наклонив голову. Она перехватила его взгляд и каменную душевую разнес хохот.       — Неужели созрел?       Он улыбнулся. Впервые за очень долгое время ему действительно стало смешно. Вся эта абсурдная ситуация. Это длительное отсутствие. Эти претензии. Обиды. Эта боль, которая пожирала их с двух концов. Это дурацкое полотенце. Этот дурацкий ее визит. Эта отвратительная холодная душевая… Эта мокрая кудахчущая курица!              — Ты же помнишь, что это так не работает.       Руками она взлохматила гроздья тяжелых каштановых волос и начала старательно вытирать тело. На ее руках было множество мелких шрамов, которые он не столько знал, сколько помнил. Он слишком много раз видел в таком виде, чтобы удивляться или восхищаться.       На запястье — длинный порез от слетевшего элемента на механизме. Выше — от яда, который она пробовала на себе. Еще выше — масляный ожог от того, что она пыталась испытать в лаборатории. Часть подушечки безымянного пальца была у нее плоской, словно ее когда-то отрезали.              По бедру проходили большие длинные шрамы, но хорошо зажившие, старые. Небольшая грудь с регулярными следами утяжки. Раньше, кроме полос крепления УПМ, они пересекали тело поперек, оставляя синеватые шрамы. Сейчас, без вылазок, Ханджи, вероятно, перестала пользоваться ими, поэтому оставались только старые следы от натертостей.              Задница была украшена каким-то небольшим родимым пятном. На ребрах — витиеватое белое пятно…        — Глазеть перестань… — она плюхнулась на скамью рядом с ним и принялась надевать старые ботинки. — Ну малы же!       — У меня не обувная лавка, дойдешь.       Его протянутая рука была верхом галантности. Променад до комнаты занял две минуты. Они прошли мимо пустых комнат…       Он был безумно горд, когда вел эту мокрую курицу к себе в комнату, держа ее под руку, чтобы она не рухнула где-то на ступенях. Четырнадцатая Командующая Ханджи Зое — все такая же девчонка…       Впервые за долгое время он ощутил какой-то щенячий восторг. Среди сотни мрачных холодных эмоций. Среди мыслей об Эрвине, его похоронах. Среди мыслей о клятвах, мечтах, страданиях, смертях, он впервые почувствовал, как его… отпустило. Среди его обычных эмоций эта особенно выделялась, когда он смотрел, как его нелепая Ханджи стаскивает ботинки с ног и ругается, едва шевеля губами. После всего этого времени, ему казалось, что он вернулся домой.       — Ты чего-то совсем… Захирел. Тащи кружки.              Ему оставалось лишь только молча ей подчиниться. В верхнем выдвижном ящике стола стояли три тонкие белые кружки и три небольших стакана. Три маленькие тарелки и по набору ложек и вилок. Один нож. Замялся. Но легкой душой вытащил три стакана. Она сидела на его кровати, адски встрепанная, мокрая.       Разлила по половине в каждый из трех. Себе. Ему.       И всем тем, кого сегодня нет с нами…       Begin the end — Placebo.       — Я скучал.       Они сидели в его постели, скинув покрывало на пол и укутавшись вместе в одеяло. Остатки джина стояли на столе, мирно покоясь на дне бутылки. Вторая бутылка стояла на подоконнике, охлаждаясь от холодного окна.       Он — в привычных светлых тонких штанах.       Она — в его белой рубашке.       Повернулась боком, к нему лицом.       — Я никак не могла заставить себя тебя простить.       Под сердцем где-то неощутимо защемило. Идиотские удары током.       — Я знаю.       Он, едва повернувшись, провел ладонью по ее еще мокрым волосам. Прикосновение ее холодной руки к щеке. Если это любовь… Она сняла наспех завязанную повязку, сняла тонкие очки. Если это не любовь…       — Расскажи, как ты жил?       — Я выполнял твои поручения.       — Но ни разу не…       — Ты была занята. — Легкое движение. Она скомкалась и прижалась к нему, объятая его рукой. Вдох. Выдох.       Я наконец дома. Трещи, умоляю, говори. Прошу тебя.       Прости меня, прости нас. Пожалуйста…       — А ты боялся?       Ее щека была теплой. Джин тек по ее венам. И по его венам.       — Я думал, что случится потом. После того как мы поговорим.       — А что будет потом?       — Я не знаю. Но мне очень давно не было страшно.       Она пододвинулась к нему вплотную. Теперь горячим была не только ее щека, но и все тело. Соприкосновение тел под одеялом создало тепловую бомбу.       — Серьезно? Страшно?       — Серьезно. Страшно.       — Я думала, что я приду сюда, к тебе, и все, что я могла бы сделать — это просто тебя или избить, или трахнуть. — неловкий смущенный смешок. — А потом я подумала, что я не могу сделать ни того, ни другого.       Ее голос звучал так, словно она очень долго сидела в холодном влажном подвале. Он усмехнулся, ожидая продолжения ее монолога.       — Я долго думала, почему ты… Так поступил.       Она пальцами уцепилась за обнимавшую ее руку под одеялом. Во второй держала полупустой бокал. Небольшой светильник в дальнем углу стола делал ее силуэт мыльным и мрачным, похожим больше на восковую фигуру, чем на человека. Волосы касались его плеча и текли за ее размеренными движениями.       — А потом я поняла, что все, что я могу сделать — это действительно просто повесить твой выбор на тебя.       Она выдохнула.       — Ты долго эту речь сочиняла?       Тяжелый вдох и она продолжила, не обращая внимание на его реплику. Он чувствовал, как она села прямо, не отпуская его руки, и уткнулась взглядом в противоположную стену. Как и он. Было невыносимо больно ее слышать.       — Ты же не дурак. Ты же знал, что ты делал, да? Наверно, ты знал больше и… Меня там не было в тот момент, чтобы я могла предложить что-то другое. Чтобы… изменить что-то? Что-то сделать? Да и что бы я могла сделать? Я… решила довериться тебе и тому случаю, что произошел. Ты…       Она замолчала. Она сжимала его руку так, словно это была ее единственная опора.       — Я не посмела потом плакать. И… Значит… Так и должно было быть?       Он молчал.       — Я не смогла сохранить Райнера. Не думала, что так все выйдет. Мы бы могли решить все там и никогда больше…       Она, обессилев, скользнула по стене и опустилась на подушку, выпустив одеяло. Ее ладонь выскользнула из его.       — Я тоже виновата, Леви. Я безумно виновата…       Он вздрогнул.       — И я понимаю, почему ты сделал этот выбор. Наверно, я не уверена. Но я не готова тебе это озвучить. Просто… Я больше не злюсь.       Неужели кто-то решится перестать его презирать за его?       …сожалеть?       Он рывком поднял ее обратно.       Объятье. Он, так не любивший чужие тела. Она, так не любившая, когда ее лишают движения. Тишина и только легко журчал светильник.       No fortress to defend…       — Я знаю, тебе было тяжело.       Он сжал ее в своих руках. Неужели кто-то позволил себе верить в его выбор?       Смириться?       У нее мягкая кожа, тонкие ключицы, сотни шрамов и отсутствующий глаз. У него — огромные проблемы с чувством вины. Он уткнулся в изгиб ее плеча.       — А кому не было тяжело.?       — Ты же никогда не знаешь, какую боль испытывают другие. Ты же бесчувственное бревно. — Она усмехнулась куда-то между его плечом и стеной.       — Не знаю, но предполагаю.       — Спасибо.       — Неужели я слышу это от тебя?       Его распирало от отчаяния, благодарности и вины.       Потому что он наконец-то не один.       Леви нравилось ее обнимать. Она была мягкой, податливой и в такие моменты прекращала поток бесконечных идей, слов и наверно даже мыслей. Это был их крошечный секрет на двоих. Ханджи нравилось, что ее не трогают, слушают и берегут. Он не имел к ней никаких сексуальных намерений, что сначала вызывало у нее кучу вопросов, претензий, но позже именно это вылилось в возможность… перестать.       Перестать думать.       Играть.       Размышлять.       Считать.       Придумывать…       Ему просто нравилось, как бессонными ночами он гладил ее по волосам, обнимая, и молча смотрел в потолок, поправляя одеяло, а позже уходил, пытаясь уснуть или пытаясь что-то прочесть… Или… Она не знала.       — Мне так грустно, Леви.       — Не реви, я ненавижу.       — Я знаю.       За окном начинался сильный ветер. Они не выпили даже бутылку джина на двоих.       — Ты знал его лучше чем я. Но почему он не передал тебе командование?       — Я не успел спросить.       — Но… ты же знаешь ответ?       — Ответ: он знал, что я не смогу. А ты сможешь.       Он уткнулся сухими губами в ее разгоряченный лоб.       — Командующая Разведкорпусом номер четырнадцать, Ханджи Зое. Все вышло именно так, как должно быть.       — Это ты так отрицаешь его смерть? Говоришь о нем в настоящем.       — Знаешь, в умных книжках пишут, что нет смерти. И я… пытаюсь в это верить.       — Может тебе в Церковь Стен податься? Они тебе прочистят мозги по поводу смерти и всего такого.       — Вряд ли в их религии есть такое понятие. Они другим озадачены. А теперь… Все знают правду.       — Но ты знаешь, что у людей ничего кроме веры-то и не осталось…       Он промолчал. Тяжелый северный ветер глухо стучал в окно.        — Значит пришлось думать о чем-то новом. Если смерти нет, то не нужно ее выдумывать. Еще есть деление на ад и рай. Как ты думаешь…       — Эрвин попал в рай, а мы с тобой попадем в ад, как богохульники.       Она тихо засмеялась. Как же больно.       — Хочешь еще?       — Думаю да, давай…              Она скатилась на кровать, закутавшись в одеяло и выпустив его навстречу тонким стаканам. Его фигура в темноте была сухой, словно выточенной из какой-то небольшого дерева. Журчание алкоголя по стаканам.       — А ты… — она замешкалась.       — М..?       — Нет, ничего…       Наполовину заполненные грани стекла казались ей чем-то магическим, каким-то калейдоскопом. Он сел на кровать, откинув одеяло. По горлу потекли холодные капли, смешивавшиеся, казалось, с ее кровью, и текшие по груди ниже, в живот, еще ниже… Она подмяла подушку под поясницу и села, уперевшись в стену. Он сел к ней поближе, также уперевшись в стену.       — Как ты думаешь, если мы эльдийцы, значит наш рай должен быть другим?       — Но значит там все те, кто был титаном…       — Господи, какой же бред…       — Наступила зима.       — Да. Кладбища скоро покроет…       Еще глоток.       — Тебе тут идти до комнаты две минуты. И ты решила остаться у меня и снова оставить меня без сна?              Ее голова тяжело рухнула на его острое плечо.       — Именно.       Как в старые времена…       Впервые за долгое время он почувствовал облегчение. Она чувствовала себя ровно также одиноко, как и он сам эти долгие месяцы, ругая и коря себя за все, что он делал так долго. Вступая в сделку с совестью и бесконечно ей проигрывая. И это одиночество объединяло их снова и снова.       — Ты мое снабжение в экспедиции. Вывозить так тяжело, но без этого пропадешь…       Он чувствовал, как по его плечу текут теплые слезы. Она улыбалась…

***

      Июнь 853       — Леви.       — М? — Он повернулся на бок, выглядывая в темноте ее острый силуэт. Натянув одеяло почти по самый нос, она повернулась к нему.       — Потому что тебя он любил больше, чем меня.