Единственный человек, который лжет Леви

      

Что произошло с ней? Она почувствовала, она решила, что покойник в самом деле вернулся и скрывается в этой птице, и теперь снова начнет мучить ее, снова, как прежде, будет ругаться целыми днями, будет есть ее поедом и издеваться над ней, вызывая смех и возмущение соседей. И она вскочила, открыла клетку и схватила попугая, который защищаясь, раздирал ей кожу клювом и когтями. Но она изо всей силы вцепилась в птицу обеими руками, бросилась на пол, подмяв попугая под себя, и с яростью одержимой раздавила его, превратила в кусок мяса, в маленький дряблый зеленый комочек, который безжизненно повис у нее в руке и уже не шевелился, не говорил больше; тогда, завернув его в тряпку, точно в саван, она вышла из дому, босая, в одной рубашке, пересекла набережную, о которую бились короткими волнами море, и, размахнувшись, швырнула маленький мертвый комок, похожий на пучок травы в воду; потом она вернулась домой, бросилась на колени перед пустой клеткой и, потрясенная тем, что сделала, стара, рыдая, молить Бога простить ее, словно совершила страшное преступление.

            

© Ги де Мопассан. Утопленник

                    Октябрь 848       Swallow — Oomph!       Он зашел, не стучась. Закрыл дверь. Разулся. Знает. От него пахло табаком. Чистым телом, мылом. Кожей. Я вскочил с кровати, откинув книгу и ощущая напряжение в его теле даже издалека. Из него исходило какое-то… Влияние. Я подумал, что он — мой очередной кошмар, спрятавшийся в углах комнаты, но нет…       Несколько шагов и он упирается рукой в верхнюю часть двухэтажной кровати. Я замираю. Мой голый живот уверенно точно касается ремня на его белых брюках. Я жертва.       — Как дела? — выдыхает. Тугой запах табака раздается в моих легких, отражается, и, словно эхом, — возвращается обратно.       — Мы не виделись неделю. — Я отмахиваюсь от него и сажусь обратно на кровать. — С докладом о делах я приду завтра.       Сажусь на кровать с легким скрипом. Звук неприятный, но привычный. Охолодел. Опрокинуло. Он выдвигает стул из-за стола и седлает его напротив меня. Снова. Близко. Отодвигаюсь к стене, сложив ноги крестом на кровати. Он пододвигает стул вплотную, пока дерево спинки стула не щелкает о дерево кровати. Ближе.       — Это что за давление? — морщусь. У него напряженные руки. Здесь нет холодной головы. — Я не…       — Подчиненный? — хватает меня словом в кулак и не дает дышать.       — Что за бред, я не это хотел сказать.       Яркий свет свечей с подоконника, позволявший мне все же читать в кровати, выхватывает свет и тени. Он не думал, что я увижу. Но в Подземном городе видеть в полутьме хоть на каплю лучше, чем люди «с верха» — почти врожденное умение…       Он возбужден. Тонкая ткань натягивается, выходит упругим бугром и совсем не скрадывает его… слабость? Сладость?       Он снова солгал мне.       И я впервые вижу его человеком.       Настолько человеком.       Снизошедшим. Спустившимся с небес.       Тебе тоже это свойственно?       Тогда понятно с кем он разговаривал две минуты назад в своей комнате. Но я никогда не слышал оттуда ни стонов, ни криков удовольствия. Никогда. Но сейчас видел, что это было бы логичным. Все эти годы.       — Зачем пришел?       Молчит. Обижен. Сух. Распространяет запах влажного тела. Впервые за долгое время чувствую себя загнанным в угол животным, которое если прикинется мертвым — избежит участи жертвы. Прижимаюсь к стене и прячусь в тенях. Пытаюсь спрятаться. Сколько нужно человеку, чтобы его возбуждение спало?       Я стараюсь не смотреть. Но, как бы то ни было странно — меня тянет. Он видит. Он знает.       — Как Майк?       Отрицание. Ты же говорил, что все не так. Поддеть. Задеть, уязвить. За то, что ты…              Лжешь?              Выбираешь не меня?              — Я скоро уеду, на несколько недель. У меня будут переговоры с кое-кем из властей.       Мы уже говорим о работе, значит все прошло? Или нет?.. Меня зацикливает этот факт. В комнате довольно тепло, но не настолько, чтобы мне хотелось скинуть домашнюю одежду — тонкую, мягкую…       — Когда вернешься? Опять через полгода?       — Столько времени прошло, а ты все припоминаешь? — Улыбается. Сегодня ты хищник, а я жертва. Но я не хочу тебя в своей постели. Не хочу тебя в своем сердце видеть… таким. Солнце снизошло и обожжет тебя, как только ты протянешь руку к нему. А ты… ты ли он?       Но ты же пришел с чужими следами? От него бежишь? пытаешься спастись? А здесь пытаешься снова все погасить и говоришь мне о работе. Я всего лишь промакиваю невысохшие чернила как пресс-папье…              — Дай угадаю, о ком ты думаешь?       — Поверь, это не имеет никакого значения. Сейчас — не имеет.       Просто для тебя не имеет. Потому что я не вижу необходимости. Он хватает меня за ремень. Знает мою слабость. Но как же ты…       Я жалок. Ты же знаешь это. И несмотря ни на что не могу так без тебя…       Он выше меня, его пальцы расстегивают мой ремень и был бы готов сдаться на его милость, но в моей голове совсем все иначе. Это… уже не то. Я выдыхаю дым в потолок и гашу сигарету. Он уже не тянется за поцелуями, он знает, что его ждёт отказ. Ты же и так все знаешь, зачем приходишь ко мне? Каждый новый раз? Каждый следующий день? Лежишь животным на моей кровати, на диване, наблюдаешь за мной, словно ничего не произошло и ничего не было. Словно мы не были с тобой на разных полюсах, но сейчас…       — Эрвин, смирись, ты тоже без меня не можешь. — Он тих и глух, но его руки ласкают меня без каких-либо обременений совести. Я отзываюсь. И мне стыдно.       — Ты тоже хочешь. — Он убаюкивает, укачивает. Он дает чарку этого пьянящего спокойствия. Но это не то. И эта мысль дает мне сил.       Пытаюсь его оттолкнуть, но он еще сильнее вжимает меня задницей в комод. Прижимается ко мне, обнимает. Он знает как меня заворожить перед тем как разогнать.       — У тебя все еще стоит на меня.       Это не о тебе.       Мой грустный. Твои глаза все еще о ней, о надежде. Наша с тобой безудержная игра в тысячу масок не может прекратиться одним мгновением. Перестань же…       Я делаю шаг в сторону. Действительно, я все еще тебя хочу. Но уже не так как раньше. Ушат холодной воды.       Уже.       Не так. Как раньше.       Не то.              Не тот.              Он в недоумении. Мой побег из его власти противоречит всем нашим замыслам и играм. И я сам хочу догнать. Но уже не тебя.                            — Что с тобой? Ты странный. — Он спрашивает ровно, четко, спокойно.       Слова застряли в горле сухим рыком. Я слышу стук двери, как тот, третий, покидает мою комнату. Я сбежал от него. Позорно. Но бесстыдно.       Не мог оттолкнуть, но ушел сам. От осознания этого мне стало легче. Я сам сбежал из его объятий. Не поддался.       — Я в порядке. — Хриплю, откашливаюсь, но на деле все еще думаю о том, что я натворил. Надо было идти к Ханджи. Она бы посмеялась надо мной, а сейчас я выгляжу… сомнительно. Он знает, что в меня стояк. Абсолютно точно, следит за мной. Я забыл, что это животное — черный кот, который видит в темноте.       — А я не вижу, что в порядке. — он косится, недоверчивым взглядом через редкие перекладины стула стреляя между моих ног. Прикрываюсь рукой. Но от своего же прикосновения — отзываюсь. На твой голос.              Он смущен, но не здесь. Мыслями где-то в другом месте и времени. Зачем ты заявился сюда в таком… состоянии?       Я многое видел за свою жизнь. Я видел бордели, купальни, бани, души. Но почему сейчас меня торкает от вида мужчины? Словно я все же подсел на кодероин и меня влечет… и меня совершенно точно влечет… к мужчине. Это неправильно. Так не должно быть. Я мог смириться со многим, но я не могу только спрятать свой интерес. Не настолько готов тянуть к тебе руки.       — Так ты едешь в Митру или еще куда-то? — нужно отвлечься. Не могу думать об этом больше. Мы действительно… близки, но не настолько. Он поднимает на меня глаза, но я вижу только обмылки его строгого ясного взгляда. Молчит.       — Нет, в Эрмих, потом в Хлорбу. — Извлекает из памяти какие-то обрывки. Если я сейчас спрошу его как звали Шаддиса, то он точно не ответит сразу.       — Зачем? Что снова придумаешь на мою голову? — бурчу. Откровенно бурчу и слежу за его движениями. Рука спокойно лежит на его паху и я уверен, что он все еще борется с собой. Или ты хотел мне это продемонстрировать?       — Ммм… — да где же ты сейчас, где твои мысли?!       — Эрвин, вернись. — Щелкаю пальцами перед его лицом. Он собирает осколки взгляда на мне.       — Леви, мне плохо. — Тихий выдох.       — Я вижу. — Чувствую себя доктором, к которому пришел больной неизвестной болезнью. Но даже сейчас мне куда проще представить, что ты пришел ко мне ради утешения, а не ради меня самого.              Молчи, умоляю, молчи. Я зря пришел к тебе. Это тебя я представляю сейчас здесь, в этой постели. Обнаженного, покорного. Это твои руки я представляю сейчас на своем члене. Твою мягкую кожу, твой колючий загривок. У меня кружится голова. Я понял, к чему все это шло.              Он встает, медленно ставит стул обратно, задвигает его к столу. Последняя свеча скоро догорит, она была рассчитана на три главы. Фиксатор, должный защелкнуть огонь как только свеча догорит до определенного уровня, установлен довольно высоко: эта — свежая, длинная, но все же фиксатор буквально на паре делений, я не думал что так долго буду в свете.       — Что за книга?       — Какие-то сказки, Ханджи отдала.       — Не знал, что ей такое нравится. — держится за спинку стула и смотрит на цветастую яркую обложку, испещренную длинными полосами позолоты. — Зачем ей сказки?       — Говорит, что для разгрузки головы. — Я начинаю нервничать. Если свечи догорят, что даже черного кота в черной комнате можно зажать в угол. А я даже не кот…              Мне не приручить тебя. Не обуздать. Ты говоришь о повседневном так легко и просто, твой щит из тугих тонких нитей. И я вижу тебя по другую сторону. Смотри же на меня, смотри!              У меня есть буквально минута, чтобы выпроводить тебя отсюда. До того момента, как на комнату опустится тьма. До того, как клетка захлопнется.       — Тебе не поздно?       — У меня завтра официальный выходной.       Так поэтому ты был готов провести так время?       — А у меня нет, в отличие от тебя.              — Ты все равно не спал бы. — Смешок. Я вижу, как по свече стекает тонкой струйкой воск. Фитиль разгорается еще сильнее. И горит куда быстрее. И ярче. — Все знают, что у тебя бессонница.       — Я по крайней мере предпочитаю ночи проводить один.       А я хочу проводить их с тобой, Леви. Кажется, я готов к самой большой ошибке, которую я только могу допустить… И я не готов прятаться во тьме.       Из тысяч моих решений — я назову это самым тяжелым и самым прекрасным.       Один короткий шаг, рывок. Свеча в плотном литом подсвечнике робко колышется в моих руках. Я не готов отдавать тебе его сегодня. Не дам спрятаться.       — Я не думал столько времени тут проводить с тобой. — его пальцы скользят по воску и одним движением передвигают зажим гасильника, который должен был бы схлопнуть огонь двумя небольшими металлическими створочками. Дает мне еще пять минут. Десять. Двадцать.              Но даже на свету я могу тебя поймать. Уловить. Сдержать. Даже если ты не хочешь прятаться. Даже если не будешь. Не должен. Не бойся меня.              Ты пришел гасить не мои свечи, а мое самообладание. Гасить мою уверенность и бесстрашие перед тобой. Я не знаю какой ты человек, Эрвин Смит. Я знаю только, что в ночи ты совсем другой, но ты… совсем другой, Командующий.       Он садится на кровать рядом со мной. Я не готов говорить с ним сейчас. Я совсем забыл, как опасен зверь, который знает чего хочет. Который знает где искать. Уже не робкий и неловкий, немного нежный и теплый. Это что-то страшное и живое, но то, что заставляет меня забыть бороться. Манящее.       Командующий…       Я не успеваю просчитать его только потому, что знаю, что будет дальше, но не хочу в это верить.       Подгибает ногу к себе, легкий поворот головы. Держит меня за подбородок одним только пальцем, словно было бы этого достаточно. Хватаю его за руку. Нет, не надо.              А я не хочу тебя спрашивать.              Он впечатывает меня в стену своим поцелуем. Так, что начинает саднить затылок и шея. Мой стон. Боли. Упирается руками в мои ноги. Стаскивает меня поперек кровати, как безвольное создание. Держит за горло, хватает за руку. Я знал! Стоит надо мной. Вот зачем тебе свеча. Хотел, чтобы я видел твое торжество? Я его вижу. Наклоняется надо мной, уперевшись коленом в кровать. Будь твоя воля — ты бы покрыл меня как жеребец, верно?       — Эрвин!       — Заткнись, Леви.       И я знаю, что у меня нет другого выхода. Пристальный взгляд. Как ребенок, который получил игрушку мечты и не верит, что его мечта сбылась. Затылок все еще болит, но он вдавливает меня в мягкую постель, сминая боль тяжестью. Пальцы крепко держат за горло. Затекает схваченное запястье. У меня кружится голова от этих терзаний больше, чем от нехватки воздуха. Даже в солнечном свете ты готов меня схватить, готов меня найти.       Кусает мои губы. Не святой, жадный, грешный. Я сам тебя низвел, мое солнце. Командующий… Как я мог…              Он начинает вырываться, кусаться. Нет, так не выйдет.       — Эрвин, это насилие.       Его голос будничный, спокойный, едва перебиваемый собственным сиплым дыханием. А я хочу, чтобы он бился в истерике от изнеможения. Я хочу…       Кожа на его шее уже влажная. От пота, от моей руки. Он нервничает. Нервничал. И я заставлю еще понервничать. Ему было бы просто вырваться. Он может. Но не хочет.       — Да, Леви, это насилие… — Шепчу ему на ухо. Загнанное животное. Напряжение в нем не выражается в сопротивлении. Скорее в своем спокойствии он пытается мне противодействовать. Делать вид, что он не удивлен. Наивный.              Эта охота начинает меня раздражать, как только я вижу его довольное лицо. Резкие черты и я понимаю в момент, за что он расцарапывал тебе спину. Почему я ни разу ничего не слышал. Я хотел дышать…       Бессильно хватаю за руку, в попытке урезонить. Где же начинается та веревка, что дотянется до твоего разума?       — Не нравится? — Его голос совсем рядом, но я пытаюсь держаться на плаву. Я сдался тебе, Эрвин, почему же тебе этого мало..?              Сознание зажигается через секунду, когда он равнодушно укладывает меня все же вдоль кровати.       Я слышал о таком в городских сказках. Вампиры, которые пьют кровь по ночам. Отходит назад и смотрит, как я держу себя за горло. Кровь толчками впивается в голову. Дыши, Леви. Дыши.       — Я не готов играть в ваши с Майком игры. — Мой хрип заставляет его встрепенуться, словно ото сна. Но ничего не изменилось.       — Это мои с тобой игры, не с ним.       — Как же тебе слух режет его имя!       Я кричу только лишь бы пробиться к нему. Услышь меня, Командующий. Здесь слишком много, что ты должен услышать. Поворачивается к свече.       — Ты хотел спать?       Кашель заполняет мои легкие и кажется, что он состоит из какого-то пепла и песка.       — Сядь. — Он не пытается слушать моей команды. — Сядь!              Я перешел черту.       Но как сладостен этот сон.       Я снова… виноват перед тобой. Но это была моя самая приятная ошибка…       Он садится, все еще держась за горло. Красное лицо, я едва не удушил его, но остановился едва он перестал сопротивляться. Свеча скоро догорит, но почему же… Я убежал сначала от Майка, потом… Я не готов бежать от тебя. Сажусь. Может так будет лучше?       — Ты — несдержанный мудак!       Меня разбивает истерический хохот. Он негодует, как большая недовольная птица. Но даже так я все равно не могу оторвать от него взгляда. Белье смялось, оно уже не такое ровное, как ты любишь. Но ты серьезен так, словно я подчиненный, которого отчитываешь. Суров. Равнодушен. Но я знаю, что в тебе кипит. Я едва не удушил тебя, но ты все равно надеваешь маску.       — Давай, бей. Разрешаю.       Мой жест действительно издевка, но я могу только пытаться что-то сделать, снова что-то сыграть, но в этот раз — действительно играть.       — Я не хочу… так. — Сип. Кашель.       — Что?              Поворот головы. Он смотрит на меня с удивлением. Пустота в глазах сменяется осознанием.       — Ты же не ко мне пришел.       Молчит. Недоумевает. Я готов заколачивать гвозди в гроб.       — Ты ушел от Майка и со стояком пришел ко мне, чтобы… слить? Тебе… Вообще… Нормально такое?              — Я ушел от него только потому, что думал о тебе.       Теперь ты — молчи. Не смей. Я снял с себя эту маску. Сними же и ты. Я же вижу, что твоя домашняя одежда уже не прячет твоего желания, несмотря на твои крики.              — Бред.       Встает с кровати и спускает гасильник на свече еще на пару делений. Десять минут. Ткань брюк тонкая до того, что я даже в полутьме вижу влажное пятно на них. Опирается на стол.       — Ты хочешь, чтобы я тебя душил?       — Нет.       — Ты хочешь, чтобы…       — Чтобы ты так больше не делал. — Он тихий. Грустный. Его шепот рассыпается миллионом стеклянных шариков.       — А еще? — Протягиваю ему руку, пытаясь коснуться. Но он отдергивает свою.       — Ничего. — С усилием проводит по волосам руками. — Спать. Хочу. Я.       

***

             850       Я стоял в Утгарде. Посреди огромных руин не было ни тел, ни крови. Нас было четверо. Эрвину наверно казалось бы, что нас будет достаточно, но тягать каменные блоки не позволил бы. То, что погребено — остается погребенным. Даже если в таком жесте. Но и Эрвину сейчас не до этого. Я позорно бежал из Троста, лишь бы как и Ханджи — «занять руки в тревоге». Он разозлится, когда узнает, что я со своей гребанной ногой все же сорвался в миссию.              Абель, снаряженный мне в помощь, с тревогой осматривался, пытаясь найти хоть что-то, оставшееся от Нанабы и Гергера.       — Здесь пусто, Капитан. — Он осматривает валуны, каждым шагом приближаясь к основанию башни.       — Не ищи. Значит свидетели все верно описали.       — Но должно же быть что-то?       — Эти суки жрут с УПМ и формой, так что шелухи не найдем.       Движения воздуха несут какой-то неприятный флер со стороны Стены Роза.       — Едем искать Захариуса?       Я качаю головой. Никто не знает где он остался. Мы проезжали мимо зданий, в которых он мог оставаться, но даже на легкой ноге — никаких следов. Никаких напоминаний. Следы крови на траве могли принадлежать кому угодно. Но там точно — ни УПМ, ни формы.        Что я могу ему сказать? Что его сожрали титаны? Что же должно было произойти, чтобы они его победили?       Что я должен сказать Эрвину, чтобы ему не было… больно?              Я вспомнил его взгляд тогда, когда пришла весть о прорыве Стены Роза. Мы были в огромном кабинете — временная резиденция в Тросте. Я, с перебитой ногой. Он, с волнующимся сердцем. Я видел этот взгляд. Некоторые вещи не иссякают так просто. Не так легко выкорчевать множество лет, которые проросли в сердце.       Сейчас я, стоя на огромном валуне, самовольно отдал приказ его не искать.       Может, ему будет проще?       Но надежда… Она остается до последнего. И может до самой своей смерти Эрвин будет верить, что Майк все же остался жив?       Что будет лучше. Узнать, что он мертв или все же лелеять надежду, мечту? Может он просто потерял коня и спустя долгие годы все же… не смог вернуться? Осел и стал фермером?       Какой же бред.       — Капитан, мы готовы. — Звонкий голос Абеля раздался над руинами. Ханджи все же воспитала хороших ребят. Он, уже будучи верхом, подтащил коня за поводья, чтобы тот не шагал по острым осколкам башен. Вокруг на десятки километров была завывающая тишина. Ветер гнал запахи с леса, с дола, со Стены Роза… Запах когда-нибудь сможет нам подсказать, где же остались тела, но без Майка в таком пространстве мы этого никогда не уловим.       Как жутко. Я даже не знаю, умер он или нет, но уже так злорадно похоронил. Словно ждал этого момента. Но это не так.       Я плохой человек, с плохими мыслями, но я никогда не хотел его смерти.       Уже с усилием заскакивая на лошадь, я поймал себя на мысли, что это просто дало мне облегчение. В нашей работе нет места надежде. Иначе бы мы безумно хватались за любую возможную нить. И погибали, живя этой надеждой. Что бы ты чувствовал, если на тебя летел огромный валун? Ощущал бы надежду, что он пройдет мимо? Что было бы тогда.?       Я смахнул эту мысль легкими крыльями вдоль руин.       Все что от нас останется.              Останется только ветер между нами…       

***

      Октябрь 848       Angel 2021 — Remaster — Sepultura              — Эрвин, там Леви и Майк.!       Она запыхалась, пока бежала с тренировочной площадки. В полном наборе УПМ. Интригующе — два моих имени в одном предложении… Ее округлившиеся глаза под квадратными походными очками выражали болезненную обеспокоенность. Я поднялся со стула и ей этого было достаточно, чтобы убедиться в моем внимании к вопросу и прошмыгнуть вон из Штаба.              Когда я подошел, то увидел что-то вроде арены. Тренировку развеял шторм, воцарившийся на площадке. Но даже увидев Командующего, никто не разошелся ее продолжать.       Всплеск волны килограммов песка. Те, кто был впереди, прикрылись рукавом. Ханджи стояла на противоположной стороне площадки и с каким-то непонимающим выражением лица смотрела на происходившее.       Майк быстрый, но Леви быстрее. Леви сильный, но Майк все равно сильнее. Разодранная в кровь бровь не позволяет Майку нормально видеть. Красная жидкость стекает тонкой струей и как раз западает на глаз. Леви морщится и легко держится за колено.       Волна — и не ясно кто от кого бежит. Пронос — уворачивается и бьет локтем снизу под дых. Занос, скольжение. Всплеск песка и Майк хватает Леви за ногу, но тот в невероятном акробатическом жесте встает на руки и выворачивается из хвата.       Кровь падает на песок крупными каплями.       Саднящее колено не дает Леви покоя. Он видит меня, но не собирается прекращать. Его спокойная решительность куда хуже чьей-то ярости. Гнев Майка же физически ощутим — он, нахмуренный, в абсолютном высокомерии готов оторвать своему сопернику голову. Рывок. Я слушаю волну шепота, протекающего по толпе соглядатаев.       «Пора принимать ставки. Не думаю, что Майку удастся его под себя подмять. А если он сломал ему колено? Их накажут? Ты видел удар? Я не заметил даже. Интересно, сколько потом будет отмываться Капитан…»       — У нас по расписанию, кажется, тренировка, а не мордобой… — Мой тихий голос слышит только Майк, когда я подхожу к нему в легкой заминке. Он, лихо стерев грязной рукой с раны кровь, смотрит на меня с недоумением. Леви с другой стороны импровизированного ринга сплевывает в песок. У него порвана губа, а я даже не заметил в какой момент это произошло. К нему спешит Ханджи, улучившая момент заминки и начинает ворковать над ним.       — Что происходит?       — Ничего. Просто тренировка. — Он даже не оборачивается в мою сторону. Смотрит туда, где Леви отмахивается от Ханджи.       — Кажется, остальные так не считают. — пришлось обернуться, чтобы увидеть, как разведчики медленно рассасываются по тренировочному полю в попытке продолжить тренировку, но гул шепчущейся толпы не меняется. Минуло четыре уже давно. — Захариус, это не попахивает тренировкой.       — Ты о нас слишком хорошего мнения. — Не смотрит. Сверкает глазами вдаль. Леви затягивает ремни УПМ. Он недоволен? Только чем, тем что мне пришлось вмешаться?              — Перелом. — Мари вздыхает, осматривая Майка. Поворачивается к Леви и со столь же грустным выражением лица, беззастенчиво показывая пальцем на него, сидящего на кровати у другого конца огромного лазарета: — Вывих. Колено.       Доктор рядом стоит и молча кивает. Он по жизни робок, а сейчас так совсем испуган, ибо не рассчитывал, что придется иметь дело с такими разведчиками высокого полёта. Конечно, все вопросы с травмами задаются ему, но из Мари легче выудить информацию, чем из старика.       — Да, спасибо… — Эрвин поворачивается к лежащему на кровати Майку. Гипс. — И что мне в тобой делать?       — У него спроси. — Кивок короткий. Отводит взгляд. Этот, идиот, тоже молчит. У него испарина на лбу — вставленный сустав тоже ему неприятен. Сидит на кровати со спущенными ремнями УПМ, ибо пришлось стаскивать почти всю одежду, чтобы провести манипуляцию. Но ведь ни звука, упрямый.       — Ханджи, выйди.       Она суетливо сбегает из огромного помещения, оборачиваясь, но не задавая никаких вопросов. За то ей огромное спасибо. Сажусь на кровать Майка и вижу, как и без того натянутая нить между ними натягивается до предела. Они, сидя в разных сторонах, разрывают меня пополам. Я сижу между ними и… знаю, кого бы я все же пошел утешать, не будь ситуация столь накаленной.       — …я не знаю, что между вами произошло, но по итогу я имею двух выбывших из строя разведчиков первого эшелона. — Мой голос строг и спокоен. — Это мне придется разменять на большее количество людей.       — Эрвин, у нас ни одной экспедиции ни осталось. — Голос с противоположной стены. Я едва поворачиваю голову, лишь бы не видеть его глаз, буравящих меня. — Сезон кончился.       — Неужели ты думаешь, что ваши травмы не будут иметь последствий?       — Поноет на погоду и перестанет. — Захариус падает с грохотом на стонущую от нагрузки кровать. Он уже ломал кости, еще в Кадетском. Ему не привыкать, но…       — Не будь так уверен. Ты тоже. Вывих еще тебя добьет. — Нажим в голосе, неаккуратный, но и нескрываемый — пышет жаром. Пауза. Они и так все знают. Мне не нужно им объяснять. Но в дверь вдалеке влетает Нанаба, озадаченно наблюдая за сложившейся картиной. Опустевший после экспедиции лазарет — десятки пустых заправленных белым и небеленым кроватей. Высокий белый потолок, штукатурка на стенах. Если бы не лазарет, то большинство наших разведчиков оставались на берегу поля боя.       Часть из них, кто требовал экстренного вмешательства, сначала оставались в Шигансине, а потом и в Тросте, но зачастую просились домой, в Штаб. Не всем удавалось пережить как возвращение, так и само пребывание в первом городе. Рваные, поломанные — требовали или огромных операций, или требовали просто успокоения. Но большинство хирургических вещей, особенно связанных с костями, все же брали на себя доктор и помогала ему в том Мари и еще две медсестры.       Она отбила приветствие, словно я не видел ее в первых рядах на той арене.       Леви поднялся, видя, что разговор окончен.       — И куда ты скакнул? — Майк провожает мою реплику недовольным взглядом. Я освобождаю место для Нанабы.       Спустя минуту доктор осматривает голое колено Леви, и пожимает плечами:       — Действительно, если может идти, то пусть идет. Но никакой другой нагрузки!       Выдох. Он ждал этой фразы.       Недовольным рывком надевает обратно штаны. Ремни УПМ мёртвыми змеями свисают, отстегнутые частично. За окном колокол прозвонил время ужина. Нанаба спохватилась, но Мари, спокойно наблюдавшая за всем и каждым в ее вотчине, опустила ей руку на плечо. Пока больной находится в лазарете, то все вопросы по его питанию остаются на дежурных и на медсестрах. Она же протягивает Леви костыль, но тот делает вид, что не замечает ни ее, ни прибор в ее руках. Она нахмуривается, но ничего не может ему сказать и делает вид, что принесла костыль по досадному совпадению Леви, хотя должна была отдать его Майку. Их паритет ясен: Мари занимается обеспечением нужд лазарета, Леви занимается деньгами для этих нужд. Мари занималась Леви, когда он был болен, но именно он же и применил насилие к тем, кто когда-то пытался ее домогаться во время Исхода. Ссамовольничал, подключив пару разведчиков и бумаги, которые у него в полном доступе.       Потому что ярости ему не занимать и видно, как она кипит в нем сейчас.              — Ты видел? Побоище века!       — Помоище. — Леви язвит, но все же до столовой мы дошли вместе. Без костылей, с его ледяным выражением лица. Никакой помощи он не принял даже когда я попытался предложить. Никаких сожалений, судя по его лицу. Но в этот раз он серьезен, не похож на надувшегося воробушка.       — Ты видела с чего началось?       — Я? Нет. Он видел. — Тычет в бок Моблита, дотягиваясь почти до другого конца стола. Тот, напуганный движением, проскальзывает по гладкому дереву к начальнице. Глаза Эрвина впиваются в его лицо и помощник Ханджи набычивается от такого внимания. У него и так достаточно проблем, чтобы заниматься еще и разборками с Командующим. Но тот, уловив настроение, смягчается в лице. Ханджи повторяет вопрос. И теперь Бернер уже косится на Леви, чье сумрачное лицо тоже выражает… неблагословение на рассказ. Но между Капитаном и Командующим еще есть Ханджи, поэтому кидая беспокойный взгляд, он просит у нее какой-то поддержки. Она же, положив руку ему на плечо, улыбается, и ее голос скользит вверх по нотному ряду:       — Ты же знаешь, что там произошло, видел же?       Вопрос на излете верхней ноты. Пауза. Моблит, опустив голову, набирает в грудь воздуха, чтобы ответить, но его перебивает холодный голос. Холодный и беспристрастный.       — Мы повздорили из-за методов обучения новобранцев.       Громкий шумный выдох. От шока помощник Ханджи закашлялся. Леви искоса посмотрел на него и на лежащую на его плече руку. Что ж, если дело идет о таких вопросах.       — Чую брехню. — Ханджи вытягивает уточкой губы, саркастично покачивая головой. Но руки все же не убирает.       — Поддерживаю. — Эрвин, оторвавшись от еды, смотрит на Леви, подставив руку под щеку. — Такой хуйней вы еще не занимались.       Хохоток. Два. Синхронных.       — Понятно, почему вы в одной команде.       Моблит зарделся. Ханджи отдернула руку от его плеча, словно забыла, что сунула ее логово разъяренного зверя. Эрвин же, улыбнувшись, продолжил есть. Его приподнятое настроение стало раздражать Леви как и ноющая боль в колене.              — Так что был за повод? — Они поднимались по лестнице. Остановившись посреди, Эрвин преградил ему дорогу выше. Недовольное лицо в полутьме.       — Если я скажу, что это был ты, то как хорошо тебе от этого будет?       Эрвин развернулся и пошел дальше вверх по лестнице.              — Тебя это бесит?       — Да, бесит.       — Но тогда зачем ты ввязался с ним в драку? — Командующий остановился у двери в комнату подчиненного. Тот же, низвергнув себя в поток едких чувств, зашипел:       — Потому что не мог допустить иного, идиот.       Хлопнула дверь, но Эрвин все стоял, уперевшись в косяк двери его комнаты. За дверью что-то легкое летало — наверно одежда и ремни.       — Тебе помочь?       — Я сам! — Грохот из комнаты заставил Эрвина рассмеяться. Учитывая, что колено было вправлено час назад, а ремни так и не были целиком сняты, скорее всего, он просто рухнул на кровать.       — Ну как знаешь!       Тишина в ответ. С дальней стороны коридора послышались звуки.       — Ну?       — Заходи.       Спустя минуту Эрвин распутывал в порыве боли стащенные в лазарете крепления УПМ, которые вне идеального порядка, спутались.       — Спасибо… — Недовольное бурчание. Никаких лишних касаний.       — Удивительно, ты еще и такие слова знаешь…       — Не трогай. — Мягкие ладони спадают вуалью с плеч. — Знаешь зачем я ввязался?       Тишина. Но он знает, слышит его внимание, повисшее в воздухе.       — Потому что не хочу упускать.       — Даже после того, как я… — Слова застряли где-то на полпути.       — Даже после того, как ты со мной поступил. — Слегка поворачивает голову.       — Леви, я…       Они практически не разговаривали те две недели. Те две недели были для Эрвина мукой. Но его лицо, столь же спокойное, пугало. Ровно как и голос. Спокойный. Каким он увещевал его, что так не нужно делать. Он метался в ночи всплесками хаотичной грусти.       — Я боялся, что я все поломал.       Некоторые отношения проще не ломать, чем восстанавливать. При всех противоречиях, вопросах, ссорах, Леви все равно оставался близким настолько, что бы с ним можно было так поступать. Слишком близко. Врощенный в его кожу, в его голову. Сообщающийся сосуд. Я признал тебя равным себе, как ты хотел, как ты боялся. Отринь страх, отринь боль…       Прими меня.       — Не поломал.       Облегчение.       — Но ты пришел туда не ради меня. Поэтому сегодня получилось… Так.       Сердце ухнуло вниз. Может, Майк знал, что именно произошло тогда? Он точно слышал, как я заходил в эту дверь…              — Так кто был зачищиком?       — А черт его знает, если честно… — Моблит потер костяшками пальцев патлатую голову. Они медленно шагали в Штаб из столовой. Ханджи остановилась, пропуская компанию разведчиков. Моблит повторил за ней, оставаясь рядом настолько, чтобы его шепот долетел до нее без лишних ушей. — Но скажу так, первый удар почему-то был за Леви.       Начальница хмыкнула. Моблит выжидал ее ответа. Даже пара лишних слов могла дать ей больше информации для аналитики. А значит…       — Значит, Леви? Никогда не думала, что он развяжет драку…       — Не думаю, что он просто так бы ринулся на Захариуса. — Моблит, не разбиравшийся в отношениях что Ханджи и Леви, что Эрвина и Леви, пытался сделать какие-то выводы, но знал заранее, что обречен. Его треп мог просто навести ее на мысли, что было бы куда ценнее. — Но Захариус был без УПМ, может поэтому он…       — Без УПМ на тренировке? — Она вздернула бровь и недоуменно уставилась на Моблита. Тот почувствовал себя неловко, словно спорол какую-то чушь. — Он его снимал или не надевал?       — Думаю, что не надевал. С его УПМ была Нанаба.       Тонкие жесткие пальцы коснулись переносицы и оттянули очки, закрепленные на ремнях. Нанаба еще. Господи, как же сложно…              — Ну и как так вышло?       — Неважно…       Он гладил ее по белым волосам, пока она не обмякла на кровати.       Теперь мне не в чем признаваться. Кажется, это начало конца.