Единственный человек, который лжет Леви

— <…> Так что значит приручать?

— Это давно позабытое дело.

      

<…>

      Ты для меня пока всего лишь маленький мальчик, похожий на сто тысяч других маленьких мальчиков. И ты во мне не нуждаешься. Для тебя я — лис, похожий на сто тысяч других лисов. Но если ты меня приручишь, мы будем нужны друг другу. Ты станешь для меня единственным в мире, а я буду единственным для тебя.

<…>

Пшеница мне ни к чему. И поля пшеницы ничего мне не напоминают, что довольно грустно. Но у тебя золотистые волосы. Представляешь, как будет славно, когда ты меня приручишь? Золотистая пшеница станет мне напоминать о тебе. И я полюблю, как она шелестит на ветру…

      

      

© А. Экзюпери. Маленький принц

Конец декабря 848 Respite (из игры The Binding of Isaac) — Danny Baranowsky       «Тише, Эрвин…»       Рука ложится на лоб. Словно ему больно. Но утихает.       «Тише, слышишь меня?»       Он хватает ртом воздух с шамкающим звуком и успокаивается, когда я стаскиваю с него остатки одеяла. Он насквозь пропитан холодным потом. Пропитан страхом. Ненавистью.       Под моими руками по вискам стекают слезы, горстями, гроздьями.       «Тише, Командующий…»       Его перестает трясти, несмотря на то что в комнате уже холодно и должно бы наоборот…       «Тише…»       Открывает глаза.       «Что случилось?»       Сипит. Хрипит. Откашливается и отворачивается от меня на бок. Кашляет запоем в стену. Звуки отдаются где-то в затылке.       «Тебе было плохо.»       Это не полное описание моей тревоги. Ты рыдал во сне так, что я услышал из-за стены…       Шарит рукой по кровати. Мокрой от пота. Оборачивается. Вряд ли он меня видит. Я вижу его силуэт в темноте зашторенной комнаты. Сегодня ветер. Он будет кошмары. Он будит страхи.       «У тебя что-то болит?»       «Уйди.»       Остается сделать только шаг назад. Я твой морок. Во сне же.       Пожалуйста, как скажешь.       Не обижусь. Но боюсь. Ты снова останешься один. Два шага в сторону двери. И только луна лениво подглядывает, выхватывая твой испуганный силуэт у стены.       «Дай воды…»       Хрип такой, словно ты умираешь.       Льется вода, успокаивая журчанием.       Протягиваю полный стакан. Ты почти наг, зол, влажен и холоден.       «Зачем ты пришел?»       «Ты орал так, что я не мог не прийти.»       И солгал. Я просто услышал, как ты мечешься по кровати.       «Мог бы и не приходить.»       Ты все еще злишься на меня. За то, что я оказался рядом. За то, что я…       Отказал тебе в твоем желании все бросить.       «Чтобы завтра все обсуждали твои ночные истерики?»       Молчит. Темнота растворяет звук переливаемой по глотке воды. Еще один. Еще.       Ты слишком долго держался один. Строгий. Суровый. Неломкий. Натянутый. Снова и снова заковывающий себя в эти чертовы оковы.              Между долгом и человечностью я склонил тебя к долгу. Хотя тебе ближе человечность. Я сам сделал тебя таким. Надеюсь, ты простишь меня.       «Эрвин, я…»       Но мне не сказать. Не вырвать.       Прижат к стене так, словно твой кошмар — это я. Спиной распят по холодным обоям.              Теперь… моя очередь хватать тебя за горло.       Опускаюсь коленом на кровать. Сыро. Холодно.       Слышишь меня. Слышь. Пальцы скользят по холодному стакану и упираются в твои холодные пальцы.              Холодно. Слишком холодно.       «Отдай.»       Но не выпускаешь из рук, пока я не накрою твою руку своей полностью. Стакан падает из рук, скатывается по твоему бедру и с грустным глухим стуком падает на кровать. А я могу только держать твою руку, застывшую, с призраком стакана. Тебе страшно, я знаю.       Но позволь мне хранить твои ночные секреты.       «Леви…»       Пальцы исследуют твои пальцы. Ровные, жесткие. Словно из подтаявшего мрамора. С парой мелких заусенцев. Сеткой тончайших морщин — от костяшек до запястья. Длинными реками прорезавшие линии на ладони. Гадалки говорят, что это линии жизни, судьбы, любви… какая разница… Под запястьем — два длинных кольца, две тугие складки. Привычные мозоли писца на среднем пальце, на подушечке указательного. Витиеватые узоры на фалангах.       Я не хочу с тобой говорить. Не хочу…       Едва наклоняясь — кладу твою ладонь на мое горло.       Я же твой ночной кошмар, Эрвин… «Сделай что должен.» Я бы разодрал твое горло изнутри. Расцарапал легкие ногтями. Я бы хватал твою челюсть, отрывая ее от твоей головы. Выбил из тебя почки. Вырвал зубами печень. Я снес бы твое сердце, разобрал его, развернул как длинное полотно. Я бы пил твою кровь. Я видел это сотни раз. Я чувствовал это на себе. Почему мне так хочется тебя уничтожить, разбить, разорвать?       Но пальцы не шелохнулись.       «Припоминаешь мне мой проступок?»       «Нет.»       Как сказать тебе? Как?       «Я хочу, чтобы тебе стало легче.»       «Почему ты решил…»       «Потому что тогда ты тоже был таким.»       Отрывает ладонь от моего горла, но я только хватаю за руку. Теплее. Мягче.       «Тебе лучше?»       «О чем ты?»       Громкий выдох.       «О том, что если я сейчас уйду, то будешь ли ты снова будить весь Штаб своим ором?»       Усмешка гаснет искоркой в темной комнате. Шумный вдох.       «Я буду гореть в аду. Мне там самое место.»       Но единственная правда в том, что…       «Ад здесь, на земле, и мы сейчас в самом пекле.»       Через три месяца мы выезжаем в Трост снова. Туда, где пытаемся проложить тропу обратно, к вольным землям. По костям и трупам. По собственным знаменам. Вот что тебя терзает.       «Но ты… ты определённо не заслуживаешь того, чтобы тебя силой сюда вернули.»       Я виноват, что не дал тебе сорваться. Что я вернул тебя на землю. Снова привязал к Разведкорпусу. Снова заставил тебя быть… жестоким. К себе. И к людям. Может мне действительно не стоило..?       Собраться снова, чтобы продолжать миссию. Наверно, я был не прав. Поступил как эгоист. И не верю, что мои выходки могли повлиять на твое решение. Но если…       «Ты был прав…»       Его разбивает озноб.       Не выпускаю пальцев из рук. Не хочу, чтобы ты оставался наедине со своими монстрами.       «Я действительно слаб.»       «Ты просто сорвался, слышишь?»       «Ты все правильно сделал.»       Но голос — надсадный, горький, словно не знает, что с ним делать. Как говорить. И как кричать.       Но я ухожу. Отпуская напоследок твоим пальцы. Так и не поняв, что некоторые вещи связаны куда более жесткими нитками, чем могу себе представить.

***

      Январь 849       Алкоголь стекает по внутренней части горла. Подушка мягкая. Приятная. И даже пахнет чистотой. Леви откидывается на нее, затылок прогибает натянутую ткань. В желудке расправляет крылья жар. Внизу раздаются какие-то шорохи.              — Капитан, мяса? — Леви мотает головой, едва реагируя на голос Моблита. Он поспешил. Стеклянное звяканье стаканов перемежается стуком ножа о деревянную доску.       — Капитан?       — Нет. — Он забыл, что помощник Ханджи занят и не может поднять головы над своими приготовлениями.       Январь замел их окончательно, лишив любого стремления выходить за пределы Штаба. За окном третий день вьюжила ледяная зима, изредка прекращая свое стремление занести к чертовой матери весь белый свет.       И Леви, и Моблит, чувствуют себя неудобно. Но не вдвоем. А в ожидании.              Ханджи согласилась присоединиться к ним только после того, как к приглашению присоединился Эрвин. Тот же, будучи все еще бледным и нестабильным, срывался две недели. Но только на Леви, словно он снова попал под обстрел. После того, как он привел его в Штаб, все было мирно. Но Эрвин скорее раскалывается там, внутри. Из него лезет все больше оскорблений. Больше злости. Снова. Как на озере.       Но Капитан не готов бросать на полпути. И смотрит на то, как его Командующий тает на глазах. Лучше бы он горел. Поэтому надоумевает Моблита собрать весь старый состав. Тем более, что повод более чем отличный.              Эрвину страшно. Эрвин бесится. Эрвин думает, что он опоздал, когда открывает дверь комнаты Бернера. Тот поворачивается, едва не прикладываясь лохматым затылком о второй этаж собственной кровати. Он замирает за секунду до того, как обернуться. Ждёт.       — Командир…       — Отстань, Бернер. — Но даже со своим ростом он не замечает Леви, забившегося на второй этаж, ближе к стене.       Два тяжелых шага под стук стаканов — маленькая тумбочка у стола нравится Моблиту больше, чем стол, стоящий у пустой двухэтажной кровати напротив.       — Помочь? — неловко. Моблит старательный, спокойный, но что делать с ним без Ханджи Эрвин все же не знает. Да и хамство, рвущееся из него постоянно, пугает его самого. Моблит только мотает головой и показывает рукой на свою кровать. Леви чувствует, как вибрация от тяжести его тела передается по деревянному каркасу.       — Леви же будет?       И тут уже бы насторожиться и сдаться, но щелкает где-то дверь, и входит Ханджи. Их с Эрвином отчаянно объединяет одно — общее настроение.       — Будет. Уже. Есть. — Моблит все же договаривает, выдерживая на себе пустынно-туманный взгляд начальницы. Она все же пришла, и этого уже достаточно для того, чтобы чувствовать себя… менее уверенно. На верхнем этаже раздается вибрация снова.              — Капитан. — Моблит выпрямляется и поднимает голову, чтобы встретиться с Леви, повернувшимся к нему, глазами. — Может все же мяса?       — Или может спустишься все же? — тихий голос Эрвина — это даже не угроза. Это предчувствие беды. Два срывающихся на своих подчиненных начальника. Два хладнокровно терпящих их подчиненных. Но Леви снова ложится на спину и теперь скрип и сопение старого дерева уже чувствуют Ханджи и Эрвин.       — Тут тепло.       — Тут тоже не холодно.       — Ханджи, мяса? — Моблит прерывает их тихий, полушепотом проходящий спор. Та мотает головой, пока Командир, замерев, ждет ответа Капитана.       Но тот молчит. Наверху действительно тепло. Старое одеяло, прикрывающее матрас, все же греет лучше, чем то, что внизу. «Ханджи, ты… Идиотка? Ты так хорошо понимаешь, о чем я говорю Так легко понимаешь, что в других, что у них внутри, но почему ты не можешь разобраться в себе?»       Моблит стучит ножом, разрезая мясо на тонкие полоски. «Я все отлично о себе понимаю!» «Да ты мне врешь!»       Командующий открывает бутылку джина и снег за окном приобретает звук. Он вьюжит. Пуржит. Бьется в окна, пытаясь достать Леви со второго этажа этой чертовой кровати. Но как же его прибивает к теплому одеялу… «Я не вру. Я понимаю, что он мне нравится. Но я не могу этого принять.» «Почему?» «Потому что я никогда не смогу дать ему того, чего он хочет.»       Ханджи бурчит, что Моблит неровно порезал какие-то овощи — из запасов он вытащил маринованные и соленые кабачки, капусту, огурцы… Разноцветное месиво лежит на тарелке, раскинувшись ароматом на всю комнату. «А ты знаешь, чего он хочет?» «А ты? Знаешь чего хочет Эрвин?» «Даже если не знаю, то я знаю, что он должен делать…» «Меня тоже однажды хотели приучить делать то, что я должна была делать. И вот я здесь.»       Стук в дверь перемежается стуком снега в стекло. Леви прикрывает глаза, когда слышит голос Майка и Нанабы. «Но сейчас ты не знаешь, чего хочет Моблит.» «Все хотят одного. Хотят жить. Семью. Детей. Может быть. А я не хочу и не могу ничего дать.» «А что если я скажу, что людям нужна любовь?» «Не смеши меня, Капитан. Из твоих уст это звучит скорее как издевательство.» «Но мы можем делать многие вещи не от себя. А от другого.» «Ты говоришь не о любви. Ты говоришь о вине       боли             страхе                   страсти                         бедности                               болезни                                     нужде             одиночестве                                           надежде отчаянии.                         Но ты не говоришь о любви.»       Майк в цветах рассказывает о Нанабе. Словно презентует свое лучшее приобретение. Леви так бы рассказал о своем чайном наборе, который хранит в ящике стола в комнате.       Описал бы? О цвете. О материале. О том, как красиво просвечивает фарфор на солнечном свету.       Он открыл глаза.       Он совсем не говорил о ее душе.       О вкусе. О наполнении. О цвете того, что контрастирует внутри. Об аромате. О сохраняемом тепле.       Он совсем не рассказал о том, что внутри.       Но когда заявил, что готов жениться на ней, кажется, что даже у Леви что-то ухнуло вниз. «Словно ты знаешь, что это такое.» «Вероятно. Но жить из этих чувств я совсем не хочу.» «Ты же идеалистка, Ханджи. Ты веришь в сказки. Почему ты не веришь в любовь?» «Потому что я знаю, какой разрушительной она может быть. И это не о чем-то светлом. Не об этом.»       Леви снова закрывает глаза и открывает, когда рыжеватая голова Бернера показывается из-за деревянной перекладины, формирующей бортик кровати. Тот медленно, но уверенно протягивает небольшой стакан, наполненный прозрачной жидкостью, и не говорит ни слова. Когда спустя пару минут звучит тост, Леви молча, едва приподнявшись на локте, делает глоток, обжигающим шаром прокатывающийся по шее изнутри, словно жаждущий крови.       Я так хочу тебя поцеловать.              Леви открывает глаза спустя пару минут. Ему успел присниться почти даже сон. Леви не любит такое. Не любит бродить между явью и сном, когда логичные закономерные мысли внезапно начинают приобретать странные черты. Странные неловкие детальки. Он вспоминал, как однажды Ханджи пришла к нему после работы. И на этом заканчивалась мысль. Но потом Ханджи превращалась в птицу. И птица пела, а потом внезапно заговорила словами Эрвина, которые он слышал пару дней назад. Но говорила голосом Майка.       И когда он проснулся, то снова услышал этот голос, неизменный, уже более неловко рассказывавший о своем бытии в Тросте. Словно перетек из одного состояния в другое.       Он пытался вспомнить, что же говорил Эрвин, пока тот, ниже, на первом этаже, не сорвался с кровати в порыве покурить. Леви только уловил полоснувший по нему взгляд.       Когда Леви снова проснулся, Ханджи спорила с Майком. Голос казался шедшим из-под подушки. Пахнущая чужим мягким пряным потом. Моблит? Наверно, у него две подушки, но обе только должны были быть внизу… Он повернулся на бок и слушал только отрывки.       — А если она забеременеет?!       — Значит… Значит придется отложить службу и уйти в Гарнизон.       — Да ты со скуки сдохнешь в этом Гарнизоне! Дядька Пиксис тебя нахрен там закопает в бумажках и будет таков!       — Даже если так. Но это обеспечит ей спокойное существование.              Свеча, стоявшая на тумбе у стола, отбросила длинный язык света и снова утихла, словно ставя точку в разговоре.       — Ты же не думаешь, что она тебе это простит?       — Там больше денег. Там больше спокойствия. Там есть рост. А здесь… Здесь я уже сделал все что мог.       — Ты достиг цели?       — Никогда не достиг бы.       Леви слышал, как внизу по лестнице поднимается кто-то.       В комнату ворвался морозный дух и стало грустно, что Моблит поделился только подушкой, а не одеялом еще поверх. Мимо скользнул Моблит, опустив лохматую голову. Чуть выше него — Эрвин Смит, к раздражению Леви положивший локти на бортик второго этажа кровати.       — Не хочешь… покурить?       — Ты только пришел.       — Потом?       Эрвин наклонил голову и Леви осенило что его раздражало все эти долгие дни. Его командующий не сделал ни шага к нему вперед. Только пятился. И пятился… А сейчас, что с тобой такое?       — Я не хочу быть тебе обязанным.       — Ты мне не обязан.       Эрвин закурил. Леви потянулся к старому портсигару и на удивленных глазах Командующего прикурил сигарету.       — Майк же знал?       — О том, что я подаю в отставку?       — О том, что ты пытался подать в отставку.       Леви затягивается. Табак кружит голову сильнее, чем алкоголь. Он расслабляет каждую чертову мышцу, но рядом с Эрвином он не хотел бы быть бессильным. Что-то терпко держит его в тонусе. Его взгляд.       — Да.       — Откуда?       — Я сам ему сказал.       Голову кружит, но уже не от табака. От нереализованной эмоции. От ненависти. От жажды убивать. Словно внутри что-то взорвалось и просит, просит выхода.       — А мне не собирался?       — Не хотел.       Эрвина трясет и он сам не понимает почему. Почему Леви вызывает такую агрессию. Такое отторжение. Это же его собственный, тот самый Леви, который так хотел свадьбу Ханджи и Моблита. Который не хотел именно «так». Который целовал его в архиве… Который… ты же моя родная часть. Если не половина, то хотя бы треть. Почему я хочу тебя просто взять и убить.       Хочу избавиться от тебя?       — Почему не хотел?       Леви упрямится. Ему недостаточно. Ему нужно больше. Нужно больше знать. Нужно больше причин тебя ненавидеть. Больше.       Но Эрвин молчит.       — Не хотел и все?       — Да.       Но Эрвин молчит не потому, что согласен. Потому что что-то там, внутри. Это что, страх? Страх его потерять? Страх раствориться в собственном решении? Страх того, что он уйдет и больше ничего никогда их вместе не свяжет? Или что это? Страх того, что он будет против?       Что накричит на него, выскажет ему все?       — Ты поступил как мудак. — Леви выпускает морозный дым и запахивает пальто еще сильнее. — Я же просил тебя, я просил!       Он срывается на крик, но табак сжижает его гнев на связках до недовольного резкого рыка. Леви не курит. Леви курит только когда нервничает. Эрвин тоже не курит. И курит только когда истощен морально. Это отличает их от основных сил разведки, потребляющих дешевый табак тоннами.              — Он просил, чтобы я… Чтобы я не думал об этом.       — Когда он узнал об этом? Когда ты рассказал?       Эрвин выдыхает тонкую струю дыма в козырек над дверью Штаба. Ветер здесь все равно свищет. Но хотя бы снег на голову не валится.       — В ноябре.       — То есть все же он не приходил за приказом?       — Ты про то случай, когда ты мне устроил истерику? Схлынуло.       — Да. Тогда. — он гордо вскидывает подбородок. Гордится. Гордится чем? Тем, что потом спустя неделю пытался отодрать пятно чернил? Что неделю не наведывался, а потом пришел извиняться?       — Да…. Тогда… — и Эрвину больше нечего сказать.       — Ты идиот.              Он тушит сигарету о невысокий каменный парапет. Невыносимо. Не-вы-но-си-мо. Какой ты идиот, невозможный идиот! Ты же мог сказать! Мы бы решили! Мы бы! Я бы тебе помог! Я бы сделал что-то! Я бы поехал поговорил сам с Закклаем. Мы бы придумали что-то. Что-то перед тем как окунуть тебя в эту ледяную прорубь. Разве я бы тебе не помог? Эрвин, тебе было проще солгать, снова! Ну почему?!       Почему ты такой непостоянный. Почему ты лжешь. Почему ты скрываешь? Почему?              И когда кроваво-оранжевый огонек сжимается под его пальцами в точку, то молча выбрасывает окурок в сторону газона под окном.       Эрвин наблюдает за его движениями и понимает. Все. Это становится ясным.       Это истощение — заразно. Его болезнь — заразна. И заражает Леви, который бьется в бессилии от того, что не может ничего предугадать. Ничего не может изменить. И заражает Ханджи, которая глядя на них решает больше никогда не быть уязвимой от одного человека. И заражает Майка, готового сложить руки и сидеть на привязи у ног Нанабы ради светлого будущего, которое просит общество, а не он сам. И заражает даже Моблита, который не готов жертвовать всем ради одного человека. Не хочет быть вторым таким же дурным Капитаном.       И понимает как же он зависим от Леви.       От его потускневшего взгляда. От его упорно закушенной губы. Но от него — светлого, заботливого и аккуратного — под сотней масок и личин.              И Эрвин понимает.       Как ему больно от того, что болит его сердце. Злобное для всех, холодное для каждого — он уязвил его, потому что только для своего Командующего он готов отдать это чертово сердце — чертов кусок льда, с которым Эрвин пьет джин, колко упиваясь им, глотая его доброе к себе отношение.       Он им пользуется.       И он недостоин.       Недостоин того, что тот им так сильно и страстно дорожит один отдельный человек. Который готов драить чертов ковер от безнадежно всаженных в него чернил только ради того, чтобы им самим гордились.       Им.       Эрвином.