Единственный человек, который лжет Леви

      Сентябрь 851       Under the water — The pretty Reckless.       Ханджи не разговаривала с ним с того момента, как они вернулись из Шигансины.       Сегодня она стояла рядом с ним в зеленом плаще. Ярко-голубой камень на ее галстуке-боло отсвечивал солнечными лучами на стены огромного помещения. Единственный глаз был скрыт за очками в самой тонкой оправе, которая у нее была.       Она не смогла ему простить.       Леви понимал.       Он смотрел на длинный тяжелый гроб, обитый черной плотной тканью, размещенный на невысоком помосте. Поверх лежало огромное полотнище с двумя крыльями. Крыльями Свободы.       Из огромных арочных окон в залу пробивались остатки послеполуденного солнца. Рыжего, немного ласкового. Самой поздней золотой осени.       — Парадные похороны. — Он услышал тихий голос Йегера, который обращался в Арлерту, стоявшему рядом с ними.       — Эрвин — Тринадцатый Командующий. Он достоин таких почестей.       Леви передернуло от его голоса. Слишком чистый, ровный для того, чтобы сомневаться в своих словах. Наконец-то. Он вызвался заведовать церемониалом со стороны Разведкорпуса, потому что ни Леви, ни Ханджи не были в восторге от такой обязанности. Спасибо, Армин.              Перед гробом стояли кадеты, державшие в руках ружья. Они знали, что ничего не случится. Но военные ритуалы требовали соблюдения всех условий. И может даже кадеты даже не знали кто лежит за их спинами и были сильно удивлены, когда с момента начала церемонии в девять утра не кончался поток людей.       Он видел разные лица. После церемонии, где Закклай и Хистория зачитывали формальную речь, поток людей рекой устремился к гробу. Они раздражали Леви. Гроб был закрыт и покрыт полотнищем с флагом Разведкорпуса. Что они хотели там увидеть? Что они жаждали узнать? Зачем они пришли?!       Хистория долго стояла у гроба, и никак не могла от него отойти. Ее никто не мог ни понять, ни отвести от него. Она вцепилась в полотно и долго смотрела в пустоту перед собой. Ее отвел Закклай, почувствовав что-то неладное. Одним из первых ее больших мероприятий оказались именно похороны. Ее только недавно успели короновать, поэтому казаться слабой перед всем честным народом было бы… опрометчивым. Но она помнила этого человека совсем по-своему.       Первыми были чиновники, которые задерживались у помоста и их небольшого угла и пытались поговорить с Ханджи. Та односложно отвечала, сверкая единственным глазом. Он не видел, что было на ее лице, но чиновники быстро отходили от нее, словно напуганные аурой. Леви не смотрел на нее. Она стояла, вытянутая по струнке, всю церемонию. В зеленом форменном плаще, с все также растрепанным хвостом, но строгая и официальная. Какой Эрвин ее, наверно, никогда и не видел. Армин попросил, чтобы Закклай оставил парадную часть церемонии на себе и не оставил никакого участия для них самих.       Далее пошли люди попроще. Военная полиция. Новые разведчики. Гарнизон. Журналисты. Ремесленники. Простые люди.       На помост начали падать цветы. Огромные астры, шапки белых хризантем.       Он видел людей, которых когда-то уже встречал.       Они были в Тросте.       Шигансине.       Орвуде.       Переселенцы.       Беженцы.       Жители столицы.       Жители округов.       Мелькали знакомые и незнакомые лица. Кто-то, завидев их, кивал ему в знак приветствия. Кто-то, потупив глаза, уходил от помоста.       Леви поймал взглядом сухого мужчину с женщиной под руку. Он — в форме Военной полиции. Она — в бежевом плаще с тонкой белой шалью на плечах — опустила небольшой букет белых астр на помост и задержалась у гроба немного дольше, чем остальные.       Мужчина обернулся и Леви с горестью узнал в нем Найла Дока.       Так вот ты какая, первая любовь Эрвина Смита.       Поток людей, допущенных в Штаб, был нескончаемым. Расставленная вокруг Военная полиция была взволнована. В целях обеспечения безопасности они хотели провести закрытые похороны, но тому воспротивилась и Хистория, и Закклай, и Ханджи.       Он обещал себе не смотреть на Ханджи.       — Беженцы. Оставшиеся. — Голос Арлерта за его спиной немного дернулся.       Перед гробом стояли маленькие дети с цветами в руках. Рядом с ними стояла невысокая престарелая женщина и тихо раздавала указания. Дети опустили цветы на импровизированный помост и тихо, словно их и не было, вышли из зала. Женщина столь же тихо продолжала давать указания.       — Теперь они вернутся домой…       «А мы…?»       Леви обернулся.       За его спиной, чуть дальше, едва слышно всхлипывала Саша. Им был отведен отдельный угол в огромной зале. Но угол был слишком велик. Поэтому их команда из девяти человек казалась ошибкой на этом странном мероприятии. Саша была в таком ужасном виде, в котором он никогда ее ранее не видел. Глаза заплыли так, что лишь бледные белки, суетливо мелькавшие в зависимости от того, куда она пыталась смотреть, выдавали в ней что-то вменяемое. Единственной фразой Ханджи перед входом в залу была «не смейте портить». Но ему нечаянно захотелось просто завыть собакой и сбежать в ближайшие двери парадной залы.       Рядом стояла Микаса, провожавшая взглядом детскую процессию. На ее лице не было ни кровинки. Она обнимала Сашу за плечи, а та почти беззвучно всхлипывала, периодически шмыгая носом и пыталась сжаться под руками Аккерман.       Армин и Эрен стояли за Ханджи. Леви ждал чего угодно, но не таких растерянных лиц. Забыл, что они тоже — беженцы из Шигансины. Потерявшие все, чтобы принести что-то другим.       Конни положил Саше на плечо руку, пытаясь ее успокоить. Но не удалось. Она разрыдалась, уткнувшись в грудь стоявшего за ней Жана. Леви не мог даже ничего сказать ей. Беспорядочная мешанина этого зала тихо гудела, внимательно рассматривая их угол залы, взорвавшейся плачем. Флок, стоявший за спинами всех остальных, молчал, глядя куда-то вперед.       На улице было уже холодно. Но никто не решился сменить пусть и парадные, но все же легкие зеленые плащи с нашивками Разведкорпуса.       Когда поток людей иссяк, Закклай, как главный распорядитель, дал команду об окончании церемонии. Леви был ему безумно рад. Его грело, что в такой важный день всю эту формальщину ведет не кто-то там, а сам Главнокомандующий. Он наверно впервые был ему честно и тепло благодарен.       — Идем.       Солнце повернулось и на зал опустилась пепельная прозрачная пелена. Словно из жизни убрали все краски. Суетливая прозрачная пыль плавала в помещении, встревоженная сотнями посетителей. Высокие белые потолки, словно огромное белое облако. Черный обшитый тканью гроб.       Холодная мягкая рука схватила его руку. В зале почти никого не оставалось. Она шагнула вперед, потянув за собой. Полотнище было мятым от сотен рук. У помоста лежали яркие, полные жизни цветы. Вошли в огромный цветочный коридор. Он смотрел под ноги, пытаясь не смотреть на огромный черный прямоугольник впереди. Плотный деревянный помост. Откуда-то сзади дул холодный ветер. Он почувствовал за спиной шаги остатков его Разведкорпуса.       Армин был первым.       За ним Йегер. Дальше Жан, бледная уже от недостатка слез Саша. Микаса, Флок, Конни. Они спустились с помоста и вышли в двери, ожидая окончания церемонии.       В зале остались Ханджи и Леви. Закклай вышел отдавать последние распоряжения и прикрыл двери, оставив небольшой луч солнца, подглядывающего за таинством.       Тишина затянулась.       Он знал, что там, за тремя слоями ткани, лежит Эрвин. Он сам положил его в гроб. То, что оставалось. Но он никак не мог поверить, что это все же случилось.       — Твое последнее слово? — его собственный голос был хриплым.       Она замотала головой, растрепав последние остатки каштанового хвоста. Слезы капали с подбородка на помост. Ее рука медленно, но неумолимо сжимала его руку. Она перевела на него взгляд, зажмурилась и снова отвернулась. Тонкие неровные струйки текли по ее щеке.       Перед глазами был какой-то подозрительный туман.       — Прости меня, Эрвин.       Все что он мог слышать, так это то, как она громко шмыгает носом и тихо воет.       — Я бы тебя убила, Аккерман. — Сквозь тяжелые всхлипывания, сглатывания, шорох рукава, скользящего по щеке, она чеканила слова, вбивая их ему прямо в мозг. Леви промолчал. Он знал, что заслужил.       — Но я верю, что он тебя простил. — Ханджи задрала голову в попытках прекратить нескончаемый поток слез.       Звуки отражались от высоких сводов. От звенящих стекол. От этого чертового гроба.       Его рука, сжимавшая ее ладонь, опустила ее на полотнище Разведкорпуса. Пальцы поползли по Крыльям и бессильно упустили их, уперевшись ладонью в гроб. Теплая ткань, ее холодная рука. Жесткое дерево под рукой. Эрвин под их руками.       Он боялся держать эти Крылья в руках.       — Ты посвятил свое сердце.       Глаза все также видели только молочную пелену, он ничего не мог с этим сделать. Я же так надеялся, что уже отгоревал. Что больше не буду. Что это больше не причинит мне боли. Почему сейчас стоя здесь я чувствую себя так…       Правой рукой он стер с глаза накопившуюся влагу и размазал ее по скуле.       Они молчали, осторожно касаясь собственного флага. Ее кисть соскользнула с ткани.       — Прости, друг. Я надеюсь, что без тебя мы не угробим Парадиз.              Он улыбнулся. Опять этот проклятый туман.       — Прости.

***

      Сентябрь 851       The Cold — Exitmusic       Когда костер догорел, Тьма накрыла ненавидимый Капитаном город, словно никогда его не было.       Он не хотел бы парадных похорон, но я не мог иначе.              Тринадцатый Командующий Разведкорпусом.       Я снова должен, Эрвин. Много чего должен. Много кому должен.       Надеюсь, ты меня все же простишь.       Темнота напала на нас как грабитель. Принесла холод, принесла страх. Все праздные разошлись уже давно. Догоравшие бревна в костре уже не так ярко горели, едва дыша оранжевыми углями и подхватывая тонкими лепестками дыхание огня. Тьма заставляла прикрывать глаза, пугая своим наваждением.       Его разведчики все это время стояли позади, но как только сложенная конструкция бревен все же рухнула, он распустил их. Они задержались еще немного, но когда он через время обернулся, их уже не было.       Она не уходила.       Бессердечная.       И если плакала, то плакала только потому, что слезы высыхали моментально в жаре костра.       Тысячи тонких линий, красных, в трещинах режут остатки дерева. В таком огне ничего не может выжить. Останется только каменная табличка. Все как ты бы хотел. Потому что ты думал, что тебя можно заменить… Как внутри образуются капли из стекла и их длинные хрупкие хвосты пролегают сквозь легкие. Мне все еще тяжело дышать.       Не осталось ничего.       Почти ничего…       Я не смел повесить его себе на шею. Но сердце…       Я вынул из кармана галстук-боло. Твое воинственное сердце. Я ненавидел тебя в нем. И его в тебе? Если бы я мог об этом подумать, то наверно он хранил последний твой живой запах. Но сейчас я смотрел сквозь выпуклый голубой камень с отпечатками твоих пальцев на догорающее пламя. Она бросила взгляд и отвернулась. Мир в этом мутном камне. В нем догоравшие угли уже не были красными и были почти белыми, теряясь я собственном свечении. Разнясь как засушенные цветы в отражении, пепел и прах говорили со мной. В центре, на каменной плите, тщательно намытой перед церемонией, был только ветер и горсть праха, мелких костей. И больше ничего не осталось.       В ту ночь пошел дождь.       Я уже представил как после того, как сгребли прах в небольшой фарфоровый сосуд, дождь смывает с плиты остатки пепла, осевшего пылью в легких.       Дождь лил всю следующую неделю.       Ты говорил «там, где пролилась кровь, снова будет расти трава».       Там, где пролилась твоя кровь снова будут цвести цветы, Эрвин.       Однажды…       Могильная плита впитывает дождь. Темнеет. Поглощает влагу и, кажется, промокает насквозь, донося до твоего праха запах холодного мрачного леса с округи.       Я не люблю это место. Словно застрял в таверне, полной старых друзей, которых я когда-то знал, но не могу с ними поговорить.       Дождь идет бесконечно долго, не зная ни перерывов, ни отдыха, и я увяз здесь, в этом месте. И ногами, и головой.       Больше никого не осталось.       Кладбище пустынно, но твоя могила все же яснее солнечного луча в непогоду — в тысячах цветов.       Я воспринял твою смерть как свою собственную — с любовью.       Остались только мы.       Только я и ты.       Снова.       Я однажды догоню тебя.       Только жди.       У меня осталось еще совсем немного дел.       Я недолго, честно.