Единственный человек, который лжет Леви

      Июнь 849       

      «Что такое тяжесть?» — вопрошает выносливый дух, становится, как верблюд, на колени и хочет, чтобы его хорошенько навьючили.

      «Герои, в чем наибольшая тяжесть? — вопрошает выносливый дух. — В том, чтобы я мог взять все это на себя и возрадовался силе своей».

      Не означает ли это: унизиться, чтобы причинить боль высокомерию своему? Или заставить блистать свое безумие, чтобы осмеять мудрость свою?

      <…>

      Или это значит: любить тех, кто нас презирает, и протянуть руку призраку, который стремится запугать нас?

      

      © Ф. Ницше. Так говорил Заратустра

      

             Кейджи, Абель. Нифа. Моблит. Леви. И она.       Ханджи скачет по Лаборатории, пытаясь унять себя в чувстве прекрасного. Руку она заматывать не стала, и глубокая рана от зубов просто периодически поливается Моблитом спиртом из небольшой стеклянной бутылочки. Никакие уговоры на нее не влияют. Опасность заражения ее тоже не пугает. Она гоняется за удовольствием от своей мечты, капая периодически кровью на каменный пол.       — Господин Леви, что мы с ней будем делать? — Моблит медленно и шепотом задает вопрос, наклоняясь к уху Леви, скрестившему и ноги, и руки от этой картинки.       — Ниче, что ее только что зашили? — Леви также шепотом отвечает подручному Ханджи, тяжело вздыхающему, глядя на прыгающую начальницу. Тот только пожимает плечами. Хотя и он вроде как в этом виноват. Хотя винит себя он, несомненно, только в том, что она вернулась с раной.       — Она даже рада, что он ее царапнул зубами. Будет на себе проводить эксперимент по заживлению.       — Дура.       — Не могу отрицать…       — Это же невероятно! — раздается единственно членораздельное что-то, слышимое с расстояния любимого окна Леви. Она же нарезает круги вокруг собственного стола, на котором поверх всяческих бумаг лежит небольшая выплавка и тараторит что-то о своем. Бернер рассказал ей с утра, как только она проснулась. Вечером оказался обделен ее вниманием, ее словами и рассказами, поскольку она практически сразу заперлась в комнате Леви. А тот… А тот был ей очень рад и пообещал хранить секрет Моблита до поры до времени. Но с утра сам был едва ли не был разбужен ее воплями из гулкой Лаборатории, которые разносились по всей территории Штаба Разведкорпуса.       — Так, ладно. Сами с ней справляйтесь. — Но только Моблит кидает на него грустный взгляд. Потому что справляться придется опять же ему одному… Перебить ее невозможно, но через несколько минут у Леви первая тренировка. До завтрака еще целый час. Солнце уже встало и начало припекать.       Поправляя ремень на плече, он выскальзывает из Лаборатории под раздающиеся фоном восторженные вскрики. Это надолго.                     Horizons Into Battlegrounds — Woodkid       На тренировочном поле — двадцать человек. Каждый раз все больше и больше. Кто руководит этой стихийно образовавшейся группой — неясно, но весть о том, что происходит каждое раннее утро под руководством Капитана Леви распространилась быстро. Сначала их было трое. А потом — пятеро… Сейчас едва Леви переступает границу поля, как двадцать кулаков отбивают приветствие. Чем же он сегодня будет их третировать?       Он проходит, все еще поправляя ремни. Видит лица. Знакомые. И не очень знакомые. И знакомые слишком близко.       Они юны. Быстры. Поджары и не очень. Глаза стеклянные, но он знает, что они отлично все слышат и видят. Его боятся? С ним не разговаривают во время тренировок. Его только слушают. Это зачатки элиты. Вышколить? Из них что-то можно выковать. Не из всех. Кто-то пуглив. Кто-то внушаем. Кто-то сдастся быстрее, чем нужно. Часть из них бы выжила в Подземном городе. Но только часть. Леви идет мимо, до конца шеренги. Ему не нужно запоминать их имена. Они налипнут сами, запомнятся.       Когда-то давно был ритуал введения на Стены: новоиспеченных разведчиков отправляли по лестнице наверх, чтобы они могли сверху лицезреть тех, с кем им придется столкнуться. Сейчас эта отчаянная, но немного глупая выходка с укрощением религиозных фанатиков — неплохая акция. Она действительно имела эффект. Но только Эрвин сказал верно, что часть пришлось откачивать. И, судя по записям, в которых копался когда-то Леви, раньше регулярно и откачивали.       Эти, наверно, не были бы в таких списках ранее и не были в списках, упавших в обморок при посещении Стен пару месяцев назад. Иначе было бы максимально глупо сейчас с ними здесь заниматься? Что тогда ему пришлось бы делать? Выгонять?       Нет.       Страх свойственен всем и каждому. Особенно в деле Разведкорпуса. И никогда не ясно что страшнее — убивать или быть убитым. Быть съеденным? Об этом помышляет каждый. Каждый из них представляет свою смерть, но она никогда не будет им другом и соратником, даже если они будут просыпаться и засыпать с мыслями о ней. Она всегда будет рядом. И если дети в семьях спят с игрушками в обнимку, как рассказывала Ханджи, то здесь они будут спать с бесконечной тревогой о том, что настанет однажды. С ними. С их близкими, которых они точно здесь найдут. Им будет отчаянно плохо, и они будут себя корить, но возможно когда-то это станет стимулом для кого-то продолжить и не сдаваться.       Спустя почти год, Жан Кирштейн не отпустит мысли. Не отпустит беды, которая так сильно его поразит. Он будет одним из первых. Так чья-то смерть станет стимулом для чужой жизни.       Леви проходит мимо знакомых и незнакомых лиц.       Он сам стал стимулом, чтобы…       Ты привлекаешь их на смерть. Привлекаешь их к долгу. Привлекаешь их к тому, что в конце пути будет со всеми и каждым.       Они многое потеряют, а ты?       Что потеряешь ты на этом пути?       Все? Всех?       Дети, которые вырастут не в семьях. Не в школах. Дети, которые не смогут пойти на первые свидания. Дети, которые повзрослеют слишком быстро. За часы за Стенами — на годы, словно там какой-то страшный механизм, который ускоряет время. Те, кто не выходил туда еще — выглядят иначе. Они еще не выворачивали желудок, не лечили раны. Не ловили стайки кошмаров под потолком собственной комнаты. Но когда мысль о смерти станет сидеть на краях их кроватей по ночам — они, как бы то ни было, странно — начнут спать спокойно. Когда избавятся от тревоги и поймут, что все это значит. Когда поймут, что смысл живым приносят мертвые. Погибшие за общее дело. За общую цель.       Они все еще дети — Леви всегда должен иметь это ввиду. Не прощать им ошибок, но и не забывать с кем имеет дело. Нельзя требовать лишнего. Не свойственного детям. Не требуй от них бесконечной серьезности. Они все еще резвятся, бесятся, прыгают, когда Леви на них не смотрят. Они все еще боятся и ругаются. И ссорятся. Иногда подначивают друг друга. И Леви только слушает, потому что как только обернется — детский смех пропадет. Как и никогда не было. Как никогда не было у него. А теперь он должен отнять это у других.       Часть вновь представленных перед ним лиц — совсем новый набор. Если они пережили экспедиции первых месяцев, то значит, что они уже ступили на этот острый путь. Что-то между надеждой, самонадеянностью и чем-то очень черным. Единственное, что у них остается — гордость. Гордость, что не погибли первыми. Гордость, что увидят еще. И еще. Что будут видеть каждое новое утро. За Стенами бы думали, что это всего лишь рутина. Что это просто жизнь, но здесь те, кто видел смерть, будут пить жизнь взахлеб, каждый новый день гордясь тем, что они все еще живы. Не надежда. Не вера. И даже не любовь.       Детская гордость. Потому что не умерли первыми.       Так думает Леви и надеется. Потому что на другой чаше весов — непроглядная тьма, ледяные оковы — страх. Гордость, гордыня, тщеславие — все это заставляет их жить дальше, совершенствовать себя. Не сдаваться. Не падать духом.       У них есть только долг. Окропленный кровью флаг — два сине-белых крыла.       Свобода.       Гордость и долг.       Спустя почти год Леви сорвется с первого титана, начав свою смертельную пляску на пути к Звероподобному с мыслью о том, что он забыл очень важное. То, что всегда лежало на поверхности.       Леви вспомнит о том, что люди умеют мечтать.       Леви вспомнит о весах. О гордости и страхе. И взглянув в последний раз в глаза своего Командующего с ужасом обнаружит там поселившуюся и царствующую гордость. Но спустя годы вздохнет, зная, что он не мог допустить страха. Не мог. Потому что кроме мечты у него остался только долг.       Провести этих детей до самого ада.              Ханджи говорит, что он их жалеет. А Эрвин недоволен тем, что Леви иногда заставляет их заниматься уборкой. Захариус твердит во всеуслышанье, что не может индивидуалист обучать коллективному.       Но тот только гневно цокает и продолжает гнуть свою линию. Слишком много разных вещей им нужно узнать до того, как они выберутся за Стены. Узнать о боли. О настойчивости. О точности. О взаимопонимании. О стерильности намерений. О дружбе и приказе. Но об этом Леви никому из них не говорит, только иногда в любой случайный день отправляя их то драить столовую, то разбирая дерьмо в конюшнях, а на следующий выдавая урок по усиленной акробатике. Потому что дни бывают солнечные и дождливые. И каждый из них нужно пережить.       И все еще слывет если не самым ебанутым, то как минимум самым непредсказуемым из офицерского состава во всем Разведкорпусе.              Петра Рал стоит в самом конце построения. Но у нее взгляд сосредоточенный. Стеклянный. Пронизывающий материю и устремленный куда-то в сторону леса за тренировочным двором даже когда Леви проходит перед ней. Его она больше не беспокоит. Не дергает.       Он окидывает взглядом построение.       Без изысков.       Нужно сбежать.       — До утеса. И обратно. У нас есть час.       Нужно сбежать. Потому что в дали, между Штабом и конюшней с Лабораторией маячит белая голова его начальника.       Бежать.       Отряд начинает свой путь от края поля. Леви замыкает шеренгу и старается смотреть в затылок бегущему впереди Бозарду, который каждый раз ютится к нему поближе. И только видит, как мимо проскальзывает смутное белое мятое пятно с острыми голубыми глазами. Может это и не Командующий?       Но если Леви видит сейчас только смазанное пятно, что видит он? То же самое?       Но Эрвин четко видит напряженное, с воодушевлением, лицо. Он завершает шеренгу, поднявшую пыль на поле. Капитан Леви. Посвятить ему свое сердце? Разве это не иллюзия? Нет?       Главное — выйти за ворота. Как за Стены. Как будто бы там небо синее или солнце нежнее. Ворота уже очень давно не закрывались, но едва пересекая порог дома, Леви выдыхает. Небо нежнее, а солнце действительно ярче. Но ярче потому, что поднимается над лесом, меняя тени местами, пугая тех, кто бежит впереди длинными черными полосами от длинных стволов сосен и, чуть дальше, лиственных тонких деревьев.       Путь к утесу — сплошной лес с тонкой резко обрывающейся тропкой. Потом небольшой участок пересеченной, выжженой солнцем местности. Потом каменная тропа, которая выводит на высокий изумрудный луг.       Он любит воровать своего ворона и иногда, в сопровождении шумного Элвиса — подниматься сюда, в царство сочной зелени. Выше камни, ниже тени. Ветер сильнее, но солнце еще не горчит на языке. Леви может только смотреть вниз, где в глуши леса стоят мелкие постройки. Мелкие — потому что далеко. Каким мелким может быть собственный дом…       Ворон поджимает уши в лукавом удовольствии и, когда наездник опускает поводья, может насладиться свежей травой. Элвис уносится куда-то в сторону горизонта и только лаем означает свое присутствие.       У него нет ничего. Но кому-то он может сделать эту непредсказуемую жизнь чуточку приятнее.              Часа вполне достаточно, чтобы бежать и дышать и… вернуться обратно к завтраку.       Через два дня они выдвигаются обратно, снова. Экспедиционная система устроена партиями: часть экспедиций идут подряд, поэтому Разведкорпус отсиживается в последнем округе. Часть экспедиций имеет перерыв, поэтому кто-то может вернуться в Штаб, а кто-то может остаться. Раньше в Шигансине, теперь — в Тросте. Раньше в Тросте отсиживался Майк, но и теперь он прибыл обратно, следуя за Эрвином. Убегая за ним. Убегая к нему. Только Леви всегда возвращается. Несмотря на потерянное время. Несмотря на необходимость отдохнуть. Ему проще проверить поставки, уточнить загрузку. Проверить письма. Проверить…       Так было раньше.       Это теперь не твои проблемы.       Это не так-то просто забыть, когда на твое имя все еще приходят письма, но ты, видя отправителя, равнодушно перекидываешь их в стопку писем Смита.       «Леви, я исключаю из твоих обязанностей контроль над поставками, сметы и корреспонденцию аналогичного характера. Это приказ.» Но он тогда и ухом не повел, глядя в блестящие глаза своего начальника. Нет — значит нет. Это приказ. Но после Захариуса, после перевода из переднего фланга в самый центр, к обозам и пострадавшим — уже не важно.              Под ногами мягкая земля, словно бы нагретая от ног бегущих впереди разведчиков. Темп небыстрый. Вдох и выдох — ровные и спокойные. Солнце светит через частые высокие ветви деревьев. Леви слышит птиц. Видит землю. Дышит воздухом. Если теперь его часть — это воспитание, значит… Значит придется воспитывать. Двадцать. Целых двадцать.       Главное, что у них есть — бесконечной красоты синее небо, только-только просыпающееся от сна. А когда-то у тебя не было даже него. Даже не было неба.       Карабкаясь на утес, Леви наблюдает за своими питомцами. Кто-то сдается быстро. Кто-то сдался еще за воротами Штаба, но продолжает бежать. Кто-то закусывает губу, наверно стер себе ноги. Но все они продолжают битву с собой молча.       Потому что дан приказ…       Потому что есть гордость.              Когда отряд возвращается обратно, то Леви почти физически чувствует, как они раздражают всю столовую. Почти всю, потому что в дальнем углу сидит Ханджи, покинув свой регулярный пост за командирским столом. Усевшись рядом с ее отрядом, воспитанники Леви распространяют пряный запах пота, холодный запах свежей влажной травы и гулкий гомон людей, которые объединены чем-то большим, чем службой. А ему самому кажется, что от него пахнет запахом… солнца.       Но его солнце вперивается глазами в угол, где Ханджи чирикает на ухо Леви о том, какие мысли посетили ее в это утро.       — Должна быть цепочка!       — Тогда уж сеть…       — Не придирайся, сеть же из цепочек!       — Да кто будет это делать?       — Промышленники! Им нужен был рецепт, так мы сделали!       — Капитан Леви! — Зычный голос пролетает над столовой и, кажется, окликаются все, кроме того, кому были предназначен этот оклик. Он обернулся только спустя полминуты, когда лицо Командующего уже собралось в морщинистый изюм. Но только рядом — другой голос, низкий и тихий:       — Ну если ему не нужно, то и не нужно?       — Поговорить… Нужно… — И отхлебывая из стакана, Смит встает из-за стола и широкими шагами пересекает столовую под аккомпанемент резкого взгляда в спину.       — Я ем, Смит. — И от такой наглости стоило бы самому подавиться. — Давай позже. Что тебе нужно?       — План.       — Какой план?       — Чему ты учишь.       Леви поднимает глаза. И там холодно.       — Хочешь сам поучиться?       — Мне нужна методика. Не можешь же ты чему хочешь…       — Интересно, у Захариуса ты тоже спрашивал такое, когда он начинал.? — Отворачивается, скользит.       — Эрвин, перестань его кошмарить! Хочу, чтобы он смотался со мной в инспекцию, в Промышленный город! — Ханджи бессистемно тычет ему в бок острым пальцем и дергает за самый низ бежевой куртки. — А он мне для этого нужен живым и здоровым!       Пальцы треплют ее волосы. И улыбка — яркая, ясная. Но острая, до осколков. Майор улавливает настроение своего Командира, но только медленно оседает, теряя весь свой пыл. Но продолжает верещать, когда снова поворачивается к Моблиту. Его же беспокойный взгляд скользит по напряженной фигуре Капитана, невольно выворачивающего плечи наружу. Командующий наклоняется ниже и почти шептал бы в ухо, если бы Капитан резко не отодвинулся. Но в гомоне столовой Леви все равно слышит его настойчивое:       — Я хочу поговорить. Наедине.       Тихий ответ Эрвин ловит ушами. Сердцем. Разумом. Почему сердце так колотится? Было бы возможно — ловил бы каждый звук его голоса руками. Но только слышит привычное негромкое бурчание, похоже на терпкое вино, на горький настой.       — Приходи на площадку. У нас сегодня пустое общее расписание, мы заняли тренировочный двор после обеда.       И Леви, в запале неизъяснимых чувств, шарахает стаканом по столу и выходит из столовой — снова под вой Ханджи.              — Мы набрали много. Я бы сказал даже лишнего. — Пауза. — Благодаря тебе.       — Благодарить пришел?       — В том числе. Но я вообще хотел посмотреть, за что тебе дали звание «ебанутого».       — Тц.       — Это весь твой ответ?       — Да.       Эрвин смотрит на то, как на натянутых струнах УПМ балансирует двадцать человек. Леви заставляет их висеть на небольшой высоте и кажется, что это бессмысленно, но в один момент он отдает команду и им нужно выполнить несколько пируэтов, перезацепив крюки УПМ в другие столбы. Проблема не в высоте — кто-то регулярно падает на песок, окунаясь в него как в снег. Но главное — не зарядить никому в глаз крюком и попасть в столб, чтобы хоть как-то попасть в измочаленное дерево.       Леви доволен, но не показывает этого: глаза прищурены, когда смотрит на то, что по команде синхронно, едва поворачивая головы, они перецепляют крюки в разные столбы, все реже и реже сталкиваясь. Командующий пытается уловить логику всех движений, когда по громкому хлопку сначала все замирают, а потом начинают суетиться. Через несколько пассажей Леви кричит «смена», и суета на столбах увеличивается. Они поднимаются на метр-полтора и продолжают эту странную пьесу.       Через пятнадцать минут они достигают почти синхронности и скорости, несмотря на разные уровни владения УПМ и разный боевой опыт. Почти достигают, но Леви все равно доволен. Самое глупое, что не позволит им гордость — сдохнуть, запутавшись в собственном УПМ или умереть от чужого крюка, способного прорезать кожу и вонзиться в мышцы и кости.       «Интересно, а чем же занимался со своим отрядом Захариус? Занимался ли?» — ловит себя на мысли Смит. Он не один такой, кто смотрит сегодня снизу. Часть разведчиков, улучив свободные часы, тем не менее не нашли ничего лучше, чем смотреть на то, как работают другие.       Леви кричит на своих, не боится, что за свистом ветра в их ушах что-то останется не понятым. Потому что, если не услышать его, то есть шанс, что твое имя выкрикнут особенно громко. И все равно — сжатые зубы, полет.       — Это все?       Леви поворачивает голову к Эрвину четко прямо, резко. Эффектно. Но Командира не пронять. Это дипломатия, Леви, ты здесь не справишься. Он снова командует, но в этот раз команда «закончили» и шум крюков, и свист УПМ и оханье разведчиков, и гомон голосов заглушают последующий разговор.       — Откуда тогда слухи?       — Они правдивы.       — Ты действительно псих?       — Я дурак и самодур, и пока они сами себя отдают в мои руки — значит я имею полное право.       Эрвин хохочет. Грубый. Не скрывает.       — Власть почувствовал?       — Да.       И не отрицает.       Из всех собеседников — Леви самый упрямый. Самый упорный. Лучше бы он кричал и вопил, но это исключение из правил. Тем более перед всем Разведкорпусом колоть его будет особенно проблематично. Особенно когда его питомцы, красные от солнца, нагрузки и смятения, кидают на него взгляды. Разные: от скучающих — по опыту и слегка агрессивных — по новью до восторженных и смешливых.       — Я хочу, чтобы ты оценил мои старания.       Но уже здесь — свободное падение.       — Я тебе напомню — ты привлек людей за счет слуха о том, что я набираю отряд. Рано или поздно тебе придется сдержать свое слово.       — Тебе?       — Им.       Замялся. Истрепался. Осекся.       Действительно…       — Будет тебе отряд.       — В эту экспедицию.       — Отряд не может состоять из двадцати человек, слишком много. Тем более…       — Я видел план. Не еби мне мозги. Два отряда. По десять.       — Хорошо.       — В одном я. В другом Джин.       — Алкаш.       — Эрд Джин.