Единственный человек, который лжет Леви

      Конец июня 849       All For Us — Labrinth, Zendaya              Сколько еще придется преодолеть, чтобы… чтобы что? Успокоиться? Он никогда не даст тебе уверенности. Он никогда не даст тебе того святого знания, что ты ему нужен.       Ты очередной. Из десятков и из сотен. Очередное имя без фамилии.       Ты ему официальное никто с приставкой «Капитан».       И хочется снова задыхаться от боли. Но вдыхает тот самый воздух, который был там, зимой, на озере, когда Эрвин Смит решил поставить на себе крест. И выдыхает тот, очередной, осенний, праздничный… Выдыхает весенний, теплый запах его Кабинета. Выдыхает запах пыли из Архива. Выдыхает запах собственной комнаты в ночь зимнего праздника.              Он просто заполнил твою пустоту. Просто заполнил ее, когда погибли Фарлан и Изабель. Ты забыл ту ненависть, потому что в тебе просто нечему было гореть. Он умаслил тебя. Привлек. Увлек. И даже затащил в почти постель. Но словно что-то все равно вытекает. Сосуд из мягкой глины обжигается, становится плотным. Но не влечет за собой заделанных дыр.       Что-то вытекает….       И вытекает…       и снова…       и снова.       Леви тает на глазах и это заметно только ему одному. У него есть целая свора питомцев, почти два собранных отряда, которые внемлют каждому ему его слову, ждут любой команды.       А Леви смотрит на горизонт и понимает, как сильно обжегся. Как ему больно — и это чует только Ханджи, невероятными тонкими щупальцами проникая под кожу. Она приходит и молчит, свидетельствуя его тяготу. Даже если он сидит и пишет, читает… даже если молчит. Просто молчит.       И она приходит каждый вечер. Затыкает эту дыру. Он наливает ей чай — и не понятно рефлекс это, желание, беспокойство? Ищет чем занять руки? Ищет как поблагодарить Ханджи за участие в его горечи? За то, что делит эту чашу на двоих?       Мир крошится на кусочки, сомнительным удовольствием прокатываясь по нервам что Леви, что Ханджи, недоуменно наблюдающей за тем, как Смит абсолютно равнодушно смотрит на своего питомца. Она переписывает какие-то бумаги у Капитана в комнате, чем пугает Моблита, которому она нужна постоянно. Регулярно. Каждый час. И Леви мирится с этим. И угощает его чаем. С горечью, но равноценной очередной сухостью, не отражающейся на лице палитре подтекающих эмоций, как старое ведро.       Ей до смешного жалко его. А ему до смешного горько. И переглядываясь между бумагами, которые она пишет, а он читает в попытке оторваться мыслями от своих эмоций — они улыбаются в надежде увидеть в другом что-то, что даст какой-то стимул сказать, что все хорошо. Но не получается.              Чтобы отобрать у человека вину — нужно дать ему что-то другое. И это другое позволит не сломаться, позволит выдержать весь этот мир с его неопределенностью и хаосом. Но хаос сейчас в соседней комнате, куда Эрвин только-только зашел с Захариусом, но Ханджи не в силах рассказать этого Леви.              Эрвин суетится по комнате, собирая данные к следующей экспедиции. Он раскидал все по помещениям и теперь не может собрать все воедино. Захариус только смотрит на то, как он бесстыдно закуривает в собственной комнате, чего ранее не делал.       — Ты такого себе не позволял… — голос с кровати раздается ленивый, но бесконечно теплый. Знакомо. Слишком знакомо. До приторного.       — Я потерял бумаги. — Зажав между зубами сигарету с плотным коричневым фильтром и золотистой гравировкой на ней, он вспарывает нутро своего шкафа, ящиков стола, его поверхности, комода, вихрем приходясь по ним. Но заветных трех листов с пометками совсем нет. Нигде. Не могли же они испариться…       — Может в кабинете оставил?       — Нет. — Он выпрямляется в свой немалый рост и, переняв сигарету между пальцами, выдыхает в потолок и садится на стул. — Там тоже нет.       — Отдал кому?       — Никому не отдавал. Только если тебе.       — А Леви?       — Не отдавал.       И не хотел бы. Хотел бы оградить. Отвел от бумаг — отвел от стратегии — отвел от… Но уже понял, насколько виноват.       Дым вырывается наружу, скребется через зубы, остается приторным вкусом на губах. Отвел бы от политики. От званий. От опасности. Отвел бы от титанов… Но уже понял, насколько перегнул.       — Эй, может еще кому?       — Я просто должен был составить списки на утверждение состава на экспедицию…       Я просто хотел бы тебя защитить. Почему ты не понимаешь?       — Может ты их уже отправил?       — Что?       — Отправлял же документы, еще позавчера. Ты совсем с ума сошел?       И Захариус беснуется не меньше. Он снова здесь, снова в комнате, в той же самой позе, что и годы назад. Но все не так, как он хочет.       Единственная доступная тогда мне любовь. Единственный, кого я полюбил. Единственный, кто был мне дорог так долго. Годами.       «Ты снова думаешь о нем, пытаешься выкинуть меня из головы?» — такого вопроса боится услышать Эрвин. И боится услышать и от Майка, и…       И от Леви.       Жадный вдох, так, чтобы табак ударил в самое темя, как солнечный удар. Чтобы помутнело. Чтобы можно было закрыть глаза. Я совсем про тебя забыл, Леви. Мой зыбкий свет в ночи.       Мое.       Это мое.       Почему ничто мое не может не остаться в этом мире в сохранности?       Почему я ничего не могу спасти?       Почему ты рыпаешься?!       Почему я такой идиот..?       Эрвин опирается задницей о комод и это навевает ему плохие мысли. Откровенно плохие.       «Ты его душил после того, как здесь же стоял и курил…»       — Я просто что-то замотался. — На переносицу пальцы, сжать, чтобы где-то в носу почувствовать запах собственной крови, пульсирующей по жилам.       — Я могу тебе помочь?       — Нет, не можешь…       Если в тот раз я бежал от Майка, его рук, его движений — к тебе, чтобы самому тобой владеть, то теперь я хочу обратного.       — Секретутку твою позвать? — Захариус скалится, недоволен, что голосу приходится прорезать что-то неодолимое. Что-то хрупкое как застывший мокрый песок, но бесконечно плотное как сплавы, которыми так увлечена Ханджи.       — Ты про Леви? — И огонек почти упирается в фильтр, пожирая остатки сигареты. Голова не кружится. У Закклая отличный табак.       — Да.       Это не согласие, это вызов. Мне снова нужно менять одного на другого. Снова и снова. Но разве я был не прав?       Разве не хотел защитить тебя от нападок титанопоклонников? Не хотел тебя уберечь, чтобы ты не стал случайной жертвой? Разве не взял с собой в Училище, где ты маялся только тем, что пытался вдолбить в некоторые бесполезные головы свое волшебное мастерство? Разве я…       — Не надо, я сам схожу спрошу.       — Спросишь что?       — Отправлял ли я бумаги.       — Но он не знает.       — Все равно спрошу…              Как только Эрвин задает ему вопрос, он коченеет как старый труп.       Ханджи банально сбегает, как только Эрвин появляется в дверном проеме.       Как только Эрвин закрывает дверь в ожидании ответа, Леви впервые за долгое время хочется действительно рвать и метать.       И когда он успокаивается, то ему несказанно… хуже.       Прошла секунда между тем, как Эрвин вошел в дверь, а Леви только и смог что процедить «да пошел ты нахуй, мне откуда знать».              «Зачем ты мучаешь его?»       Что-то тяжелое поселилось в районе живота. Что-то острое — в районе горла.              «Зачем ты так?»       Конечности отяжелели. Такое глупое отчаяние. Пришел насмехаться надо мной? Снова?              — Я думал, что ты был ответственен за отправку…       — Нет.       Глупый, глупый голос! Почему ты выдаешь! Почему?       — Отправлял Абель позавчера. — Но сип не пропадает. Прямая спина. Слишком прямая. Слишком сильно по тебе видно. Слишком…       — Налей мне чаю.       — Закончился.       И Леви на долю усилия лишнего — встает с кровати, собирает в кучу бумаги Ханджи, раскиданные в припадке «ой, щас обоссусь!» и садится на стул, заставляя свечи на столе нервно дергаться. Он это уже проходил. Он уже знает, он уже это прошел и пережил. Уже не больно. Совсем не больно.       Не.       Больно.       — Как Майк?       И он бы ждал оскала, холодного и туманного. Ждал бы чего-то вроде «не твое собачье дело».       — У него плохо получается мне помогать… — и только расплывается в смущенной улыбке. — С тобой было проще.       «Ты это специально, да?»       — Рад за вас.       — Так что с чаем?       — Кончился, я же сказал!       — Неужели не заваришь для Твоего Командующего? — И особые акцент на два слова. Твоего. Командующего. Как ты быстро вспомнил об этом, а?!       «Ну уж нет, черта с два я поведусь!»       — Нет.       И пристальный, но растерянный взгляд Эрвина — совсем не тот, что там, за Стенами. Словно этот чертов дверной проем в комнату снимает с него все наносное и чужое.       Но Леви зол. В нем что-то очень сильно кипит. Очень сильно бурлит. Очень сильно хочется вцепиться в глотку, но не ему, а Захариусу. Хочется что-то оторвать. Вырвать. Убить.       Это не необходимость.       Это откровенное желание.       Спрятанное за тысячей «нет» и сотнями «нельзя». Погребенное под тысячей условий. Но сейчас все это не имеет смысла. Это только факт, который не подлежит оценке.       — Ты решил меня заменить?       — Что?       — Не притворяйся.       Голос, который говорит о том, что он не сдастся, пока не получит ответа.       — Да.       — Зачем?       — Леви, о чем ты вообще…       — Зачем?!       Эрвин падает спиной на дверь с легким треском петель.       — Ты снова решил поменять пешки в своей игре?       — Это временное решение.       — Серьезно?       Наступает тишина, и как только Эрвин открывает рот, чтобы ответить своему подчиненному, как тот срывается. Леви срывается, но все что может сделать — беспрерывно говорить, наблюдая, как Его Командующий сползает по двери и даже крики Ханджи с другой стороны не способны выдернуть его из омута. Ни Леви. Ни Эрвина.       Если бы он мог его ударить — он бы ударил. Но это Командующий. Нельзя. Никак нельзя. И эта мысль еще больше давит, заставляя язвить, грубить, ругаться. Все сильнее и сильнее. Закончив на том, что «я теряю к твоим решениям уважение».              Но когда в первом заканчивается воздух, второй начинает бессмысленно и глупо улыбаться, пряча взгляд по углам небольшой комнаты.       — Это ревность.       Ошпарило.       — Нет.       — Это ревность.       — Это гордость.       — Это ревность. — Чем громче голос Леви, тем тише голос Эрвина. — Прости, я совсем…       — Значит это так легко — выкинуть из головы? Ты уже выкидывал меня однажды из головы, совсем недавно, если ты помнишь! — И вслед за Эрвином — тише, еще тише…       Леви кусается словами так, что Смит практически ощущает это кожей. Каждый его укус. Каждый выпад — ядовитый.       — Нет, ты не… ты не прав. — но натыкается только на горький залом бровей, грустный отпечаток взгляда. — Я хотел, чтобы тебе было лучше.       — Что ты хотел, прости? И поэтому решил выкинуть из своей жизни? — И на выдохе — заботливый и теплый голос, словно бы разговор идет не с Леви, а с Ханджи. — Слушай, я всего лишь Капитан Леви. Я не могу претендовать на что-то. Вообще ни на что не могу, но ты же… — Вздох. Тишина, разбиваемая частым дыханием. — Как тебе вообще пришла в голову такая идея? Ты с чего это, блять, вообще взял? Что мне будет легче? — Но яд капает с его языка, пусть он и пытается его скрыть.       — С титанопоклонников. — Эрвин сползает на пол почти совсем, только упираясь лопатками да шеей в дверь.       — И что? Встань.       — У тебя чертовски чисто.       — А ты просто вспомнил что у тебя пару недель не убирались?       — Почему же? — Улыбка.       — Да, я знаю, кого ты припахал для уборки — малолеток. — Брезгует.       «Леви, я хочу в твою кровать. Я хочу извиниться. И чтобы ты перестал злиться.»       Поэтому нет никакого ответа, нет никаких сомнений, что он прочтет эту стеклянную тишину корректно. Не в чистоте же дело, да? А в том, что придя в мою комнату однажды под утро ты обнаружил нас там. Вдвоем. Пишущих план экспедиции. Ты их никогда не писал, но то, что перед первыми колоколами мы были в комнате вместе… Это же, да?       — Послезавтра мы выступаем в экспедицию. Снова. У тебя снова будет риск…       — Словно мы не в Разведкорпусе, идиот. У нас каждый день — это смерть.       И снова кристальная тишь.       — Верни меня обратно.       Тишина. Леви поворачивается к нему боком, и Эрвин всматривается в него, в его точечный силуэт с излишне прямой спиной. Ты действительно гордый. Только почему ты срываешься… Почему с тобой так сложно?       — Я хочу в первый фланг.       — Ты обиделся?       — Ты сделал хуйню, не сказав мне ничего, а теперь пытаешься сделать вид, что я как ребенок обиделся?! — Он вскидывает острый подбородок.       «Это очередное твое предательство».       — Я не хочу, чтобы ты был в опасности. Я переведу два твоих отряда как мы и договаривались, но все еще в центр.       Леви молчит долго, опускает глаза в пол. И Эрвин надеется на какой-то рациональный финал этого импровизированного скандала. Но только голос — еще тише. И выстрел в воздух.       — Я всегда буду в опасности. Как и ты. Или ты думаешь, что мне нужен твой протекторат?       — Не хочу подвергать тебя риску. Ты важнее всех нас.       — Ты забыл, что ты Командующий? Мой. Но Командующий. И я — твое острие. Я твой солдат. Не смей списывать меня со счетов. Не смей выставлять меня на витрину. Я солдат Разведкорпуса, Капитан Леви, а не твоя ручная игрушка, с которой тебе угодно сдувать пылинки.       «...чтобы быть с тобой рядом. Когда с тобой рядом». Но я не уверен, что именно этих слов ты бы хотел.       — Или тебе больше не нужна моя помощь? Как раньше?       — Всю неделю от рассвета до заката? Нет, не хочу…       «...потому что хочу еще полные ночи с тобой. Ясные, грозовые, пасмурные…»       — Тогда можешь не продолжать. Надеюсь, Захариус справится. — Но Эрвин уже поднимается с пола, даже не отряхиваясь.       — Я все отлично помню, Капитан Леви. Все как раньше. — И его голос леденеет с каждым шагом ближе к столу. Но не шелохнется. Только голову поднимет, стреляя небольшими глазами. Мой туманный лес… Эрвин опускается на корточки, становясь ниже, чем сидящий на стуле Леви. — Я был не прав.       — В чем?       — В том, что забыл, что если не хочу тебя потерять, то нужно держать тебя ближе к себе. А не дальше. Я был не прав. Это была плохая идея.       — Сам додумался, или кто напел? — язвит, злится. Еще и на расстоянии таком. Пнул бы, но слишком хорошая белая рубашка…       — Ты сам подсказал. Сам виноват.       Эрвин тянет руки. Обе. Потому что иначе животное будет пугаться второй руки, которую ты ему не показываешь. Но Леви только откидывается на стуле, дальше. Все со столь же прямой спиной, с гордо задранным подбородком.       — Леви… — и в бессильном жесте кидает руки ему на колени. Но резкий жест.       — Не трогай. Меня.       Четко и вдумчиво. Так, чтобы понял даже дурак. Спорить с Леви максимально бесполезно. Как было, так и осталось.                     Леви беснуется, когда Эрвин закрывает дверь и в стену рядом с дверью летит пресс-папье Ханджи. И разлетается к чертовой матери с оглушительным треском, оставляя вмятину на оштукатуренной стене.       Он роняет голову на колени, переваривая гул наведенного шума.       Какие же демоны там, внутри, так глубоко были?       Почему?       Почему Эрвин такой дурак?       Почему так думает?       Почему беспокоится?       Почему так?       Почему все опять через жопу?       Почему нельзя вся упростить?              Почему Захариус — этот вопрос не возникает, но… Он не плохой человек. Леви, он не плохой человек, он не…       Дверь открывается без стука и слышны только суетливые шаги. Ханджи.       — Как прошел сеанс запланированного скандала? — Собирает остатки и подбирает кусок штукатурки, отпавший от стены.       Он поднимает на нее глаза, когда на пороге слышны широкие шаги. В ее руках помимо разбитого пресс-папье — какие-то бумажки с пометками. Спустя секунду в комнату снова врывается Смит, привлеченный грохотом, но к нему поворачивается Ханджи, загораживая Леви. Он окидывает ее взглядом и настороженное переходит в острое и дикое.       — Зое, какого хуя…       Она молча протягивает бумаги Эрвину. А затем — остатки пресс-папье.       — Я надеялась, что это прилетело по твоей голове. Зато наконец получил бы по голове, Смит. Заслуженно, кстати, по голове бы получил. — Не говорит, поет!                     Metaphysical (A Good Day) — Handsome Boy Modeling School       Ступор разбивает этих двоих, прежде чем бумаги подлетают в воздух, и я только успеваю выскочить из комнаты Капитана, чтобы пробежать дальше вдоль по коридору, преследуемая этими двумя. Два идиота, два дебила влюбленных обидчивых, один другого краше! А топота-то!       — Не догонишь-не догонишь!       Не успею наверх — ключи в кармане, пока буду открывать — меня по этой лестнице как раз спустят. Ну что же… В своей замок давно сломан. Однако…       Знакомый путь, родная дверь. Хлопок и замок — работает плохо, но все же работает!       — Открывай, коза!       — А вот не надо обзываться!       Но тут оборачивается ошарашенный Моблит, застывший у шкафа. Он едва держит в руках штаны за ремень, а сверху нежно и мягко наг. Мылом пахнет, мммм, приятный невероятно!       Но в двери снаружи проворачивается что-то.       — Какого хрена у тебя замок…       — Нахрен мне запираться, только если от Вас! — Глаза вспыхивают. Еще и недоволен!       — Если я умру, считай, что просьба починить тебе замок — моя последняя воля!       У него губы мягкие. Язык такой… Трепетный. Вибрирует.                     Адреналин.                     Когда Эрвин в ярости практически выламывает дверь, я успеваю только выскользнуть за стол и высунуться в окно, но цепляюсь за раму, зачем ему две створки… И моя любимая желтая рубашка трещит по швам, распарывая рукав от самого плеча до почти кисти и цепляется за манжету за что-то острое. Сука, ну почему у нас даже фасад какой-то… с чудинкой?!       — ХАНДЖИ ЗОЕ, Я ТЕБЯ УБЬЮ!       Ой да, конечно, ты сначала догони. Остынешь и еще спасибо скажешь за то, что повод устроила! Повернуться и… оп! — уцепиться пальцами за карниз. В Схроне-то сейчас даже поспать можно будет! Через крышу и в окно открытое! Но уже в ярости — эти оба тащат меня за ноги. Один за одну, второй за другую!       — Стоять! Всем! Стоять!       Они замирают. Потому что кажется… Да неужели…       — Дайте что-нибудь…       — Что? — Моб чрезвычайно гостеприимен. Опускаю голову, чтобы увидеть его в проем. У него губы красные… Он уже успел наспех завязать штаны и в полном шоке пытается понять, что происходит, как и половина этажа, заглядывающая в двери.       — Что-то, чем можно сломать дерево. Рычаг какой-нибудь.       Он кидает мне какие-то металлические щипцы, но ни Эрвин, ни Леви рук с моих ног не отпускают. Злые такие, ух! Неужели реально думают, что сбегу? Идиоты смешные, ей богу… Конечно сбегу!       — Эрвин, нам нужно разобрать Штаб.       — Ты ебанулась? — Он дергает меня за ногу, но Леви успевает словить, чтобы я совсем не вывалилась из окна. Защитничек, с какой укоризной смотрит! Металлические щипцы падают в невысокие стриженные кусты шиповника под окнами. — Я потакал всем твоим хотелкам.! — Начинает завывать, занудятина. — Это были очень важные бумаги, идиотка! Ты их спиздила! Просто взяла и спиздила! — Он шипит и шипит громко, ой боюсь-боюсь!       — Кроме титана! Я просила тебя притащить мне титана, живого!       — Ханджи Зое!       Откидываясь назад, в пустоту, я знаю, что эти два дебила все же меня поймают. Полет — пару секунд. Затаскивают меня прежде, чем я ебанусь позвоночником о фасад. Но да, как же я не догадалась раньше…              Сидят оба злые, на разных кроватях, словно знать друг друга не знают! Идиоты! Моблит стоит посреди комнаты, недоволен, что вломились к нему. Но уши алеют как у малолетнего школьника. Хотя… Он и есть…       — Надо снять обшивку! Наше здание не может быть сделано из камня, который не разрабатывают уже девяносто лет!