Единственный человек, который лжет Леви

      Июль 849       — Так вот, поскольку камень окислился на свету, то он отличается от отделки старой части Штаба, где офицерская… О, привет, Эрвин! Поэтому они и кажутся отличными, но на деле камень один. Деревом заделывали наверно, чтобы не было окисления. И он не серый, он вообще должен был быть белый… Но зачем скрывать камень, если он все равно приобретет другой цвет. Или… зачем делать отделку из камня, который меняет цвет?       — Корпуса отличаются по дневной температуре и по ночной температуре. Такое ощущение, что…       — Когда камень на свету…       — То его физические свойства совсем иные, чем когда он прикрыт деревом!       Эрвин всматривается в то, с каким видом Ханджи смотрит на Моблита, подхватывающего ее слова на лету и то, с каким ясным и честным взглядом он смотрит на нее. Это восторг. И это… Что-то тонкое. Неосязаемое. Натянутая паутина. Несмотря на то, что когда они перестанут разговаривать по работе, она оскалится и прекратит с ним разговаривать.       — Ханджи, можно тебя на минутку?       — Да, конечно!       Она — воодушевленная, беспечная. Новые идеи дают ей живительную силу. Эрвин смотрит на нее с любопытным наклоном головы, пока она вприпрыжку пересекает пустую столовую.       — Слушаю, господин начальник!       — Тебе нужно написать объяснительную. — Он несколько сконфужен формулировкой.       — Леви что ли донес? За то, что одна на титана сунулась, а потом чуть не убила Бозарда?       — Нет. Мне нужна очень краткая выдержка из дневника Ильзе. Не рапорт. А прямо выдержку. И обстоятельства обнаружения.       — Я отдала его…       — Я знаю, что ты его переписала.       Ханджи плюхается на скамью рядом с ним. Разумеется не она переписала. Разумеется он. Не спал целую ночь, потом едва не убился на тренировке с УПМ. В столовой нет почти никого. До обеда еще почти десять минут, но они с Моблитом и Кейджи зашли пораньше не в силах выносить зной: у Лаборатории крыша темная, словно бы покрытая чем-то глянцевым, но под покрытием — простая черепица. Высокие своды нагрелись и изнутри, и снаружи. Изнутри — Исследователи плавят небольшие блоки так необходимого им сплава. Снаружи — адское лето.       — Ну допустим, переписала… Переписали. Доклад ты мой видел. — Она становится в момент серьезной, словно со статуи стащили рывком белое полотнище. — Зачем тебе ее страдания? Уж не говори, что…       — Да.              Когда Ханджи перестает вопить, в столовую медленно начинают втекать ряды разведчиков. Неясно чем привлеченные больше — запахом еды или ее воплями.       — Ты половишь мне титана?       — Не я… — Он смущенно потирает уши ладонями. Не «Ханджи Зое», а какое-то оружие массового поражения. — Еще мне потребуется информация о твоем сплаве. И о жопе Моблита.       — Чегоооооо… — Недоверчиво поднимает брови и, заламывая кисти, тараторит: — Это… ты давай сам к Бернеру. А то мало ли как он от меня это поймет…       — Да нет. Я про то, что ты предлагала. Про сеть.       Она беззастенчиво хрюкает от удовольствия и зажимает рукой рот. Ну не зря же, не зря!              — Моб! У меня тебе задачка!       — Да, госпожа Ханджи.       — Перестань мне «госпожакать», невозможно, ну!       — Хорошо, госпожа Ханджи.       — Злишь меня, да?       — Интуитивно получается.       Ханджи сопит. Моблит действительно держится так, словно ошибся в чем-то случайно.       — Смит просил твою жопу. — Но наблюдая за тем, как медленно вытягивается лицо ее заместителя, хихикает: — Да ну нет, помнишь я рассказывала про крепление для сети?       — А… Но название, конечно… — Он откусывает яблоко так, что у самой Ханджи начинают течь слюни. Только Бернер скукоживает морду лица. Кислое. Сплюнул бы на пол, если бы не убирать самому потом… Поэтому недогрызенное яблоко метко летит в окно. — Ну так что?       — Сука!       В окне возникает морда питомца Капитана Леви — Оруо Бозарда.       — Вы ведете себя совсем неподобающе! — Вот пафосный мудак! Еще и громко как!       Она прыскает в кулак. Его попытки скопировать Леви известны всем. Вероятно, он настолько был им впечатлен, что решил принять эту ролевую модель на себя насовсем. Но Леви для Ханджи совсем не такой, какой для Бозарда. И даже для Моблита Леви — совсем другой человек. Но только оригинал гневно окликает свою неудавшуюся копию, и тот разочарованно скользит под подоконник, провожая «суровым» взглядом хозяев Лаборатории.       Для «питомцев Леви» Капитан — власть сродни власти Короля. А тот, недовольный Оруо, которого пришлось спасать из пасти титана в последней экспедиции, готов наказывать всех. Раздается длинный вопль — кажется, чем-то в него все же попал. И дальше — удовлетворенное ворчание, схожее с бульканьем воды.       — Мышь очкастая, довольна? — Леви заглядывает, подкладывая ладони под подбородок. Он спокоен и даже весел, но его «питомцам» знать об этом совсем не обязательно. После «экспедиции Ильзе» он гонял ее по Лаборатории целый час, поэтому Ханджи про себя выдыхает, радуясь, что новой экзекуции не будет.       — О, господин! — Она смешливо расшаркивается перед ним, заглядывающим в окно. Но и тот только фыркает. В его руках сегодня двадцать лбов, которые вынуждены разбираться с крапивой и прочей травой, разросшейся рядом с какими-то цветами, которые Леви решил оставить под окнами Лаборатории.       «Это красиво» — единственное, что объясняет он своим питомцам и Ханджи, проходящей мимо. Не видно, что он был бы совсем и категорически разочарован в жизни в целом, но Ханджи чувствует — что-то сдвинулось с мертвой точки.       — Заткнись, прошу. От твоих воплей жить уже невозможно.       — Завидуешь моему счастью?       — О… Капитан, у нас есть для Вас… задание. — Моблит робко вклинивается в разговор и Леви моментально переключает свое острое внимание на него. Как-то все же помощник Зое напрягает порой куда меньше, чем сама Зое. И не боится с ним разговаривать, несмотря на характер, звание, статус и общие представления о нем — удивительной души парень.       — У нас кончился сплав. Точнее, материалы для сплава. — Он слишком прямолинеен для такой должности, хотя наверно в Исследовательском отряде это скорее плюс, чем минус. Эрвин бы завернул этот факт в восемь оберток и преподнес, требуя скорее развернуть. Она же оседает, словно слова Моба затронули что-то очень сильно ее тяготящее.       — И? Моя ли это проблема? — Бровь ползет вверх, обнаруживая неловкость в позе Ханджи, опирающейся на свой стол. Она быстро упирает руки в бока, но быстро слетает с этой позы, перестает хорохориться даже не начав. Комедию ли ломает, или действительно нужна помощь? — Со всеми вопросами к Командующему.       «Или кто там теперь этим занимается?»       — Он не сможет провести эту операцию.       — А, ты про незаконные свои ингредиенты?       — Про них.       Испытующий взгляд. Поймет ли? — Купится? Лжет ли? — Помочь?       В прошлый раз Леви все же привез ей ее заказ, пока Майк с Эрвином устраивали представление для кадетов, выволакивая заказы из такой задницы мира, что сам Леви не был уверен в том, не половят ли его сейчас ребята с Военной Полиции.       — Ну вот пусть Командир и думает, как получить эту вашу…       — Ой да блять, Леви!       — Ханджи…       — В общем. — Моблит прекращает их дуэль взглядов. — Нет трав — нет сплава. Нам не хватает для полноценного промышленного производства.       — Еще раз — все к Командующему. Вашу эту разработку еще даже не утвердили!       — Какой ты… Тварь! Сухой как пень! — Она в сердцах запускает в него стопкой каких-то бумаг, но та, подхваченная сквозняком, не преодолевает даже трети расстояния до окна, возвращаясь недовольными перьями обратно ей в лицо. Когда листопад прекращается, перед Леви стоит уже не бесноватая начальница Исследователей, а какая-то очень обреченная дама лет тридцати, скрестившая руки на груди и, кажется, готовая расплакаться. Взгляду издалека видно ее совсем легкое качание. Вправо. Влево.       — Эти травы есть только на одном складе. В Промышленном городе. — Моблит продолжает гнуть свою линию, всматриваясь издалека в лицо Леви — уже не такое уверенное. Вольно или невольно — но ее потерянный вид на него имеет влияние. И за что его так не любят, интересно… Он же нормальный.       — Она же едет со мной, да? В Инспекцию? В чем проблема? Что, нужно всем Разведкорпусом скидываться на не совсем законные вещи?       Ладно, язвительный сильно. Может и вправду не может? Но у Ханджи нет других… помощников в этом деле. Кто еще согласится выполнять ее самые странные желания?       — Дело не в деньгах…       — Укради мне состав. — Она перебивает своего помощника, окончательно ввергая Леви в ступор. На титанов он лучше реагирует, несомненно…       — Я не понимаю как тебе эта мысль пришла в голову. — Как бы не причем.       — Ну… Судить тебя никто не будет — Закклаю ты нужен позарез живой. А над разведчиками суд может вершить только он.       — И Командующий.       — И Командующий, но это же Эрвин!       — Тем более — это же Эрвин. — Кривится.       — Да чтоб я ради твоих идиотских идей под суд пошел, ага…                     — Эрвин, когда ты пойдешь представлять свою идею?       — Твою. Они назначили публичные слушания.       Госпожа Ханджи злится. Немудрено. Публичные слушания — редкая форма экзекуции. Наиболее скандальная форма принятия решений, но для того, чтобы вынести их в такую форму, требуется совсем мелочь — треть Правления, а это всего три человека. Это кратчайший путь быть освистанным, оплеванным, да и вообще… Но она злится с идеей, не впустую. Лягать ведра, как всегда, не будет.       — Когда?       — Через десять дней после возвращения из экспедиции.       — У нас там еще инспекция.       — Я знаю, Ханджи.       Зато Командующий совсем не в духе. После того, как Капитан перестал появляться на горизонте, он снова злой и равнодушный ко всем и ко всему. Достиг дна. А я говорил, что ветер дует не туда… Он сидит в кабинете совсем один. Очень долго. Майк в этот раз остался в Тросте. И Командиру… что это, скука? Тоска? Принести что ли ему бутылку джина…       — Бернер.       Остается только поднять на нее глаза и столкнуться с обеспокоенными взглядами.       — Ты не заболел?       — Нет.       Это немного неправда. Голова болит ужасно на жаре. Да и почему-то в кабинете Командира все окна закрыты. И не занавешены. Но ведь он сам не любит высокие температуры… На виске венка аж бьется. Какое-то самобичевание. Забыл что ли? Всегда же окна тут были открыты. Всегда, когда в комнату с утра первым заходил Капитан. А заходил он так всегда. Постоянно. Она отводит от меня глаза и наконец можно выдохнуть. Иначе забеспокоится, заволнуется и что потом с ней делать…       — Так что с инспекцией?       — Я не знаю. — Ого. Вот это признание. Командующий пытается незаметно кончиками пальцев стереть пот с тяжелых выгоревших бровей. Падает лицом в собственные руки. Белая рубашка пропиталась потом по самые и без того задранные рукава. Галстук-боло лежит в стороне, на столе.       — Вон Бернера пошли.       — Нет.       — Не маленький, управится.       — Не пошлю.       Чего упрямится? Неужели помнит, что мне туда путь заказан? По спискам еще может и пройду, а вот знакомые рожи мне совсем там не нужны. Командир складывает руки лодочкой, словно пытается испить из них спокойствия.       — Майк?       — В Тросте, там и останется. Наверно. — Подозрительно тих. Неужели поругались? Как бы там ни было, но с ним Командир довольно… Вежлив? Или как это еще можно назвать? Он все еще надеется, хотя весть об их размолвке — уже не весть, а давно аксиома, но что-то варится в этом бессмысленном котле слишком долго. Вероятно, я знаю меньше, но мне все достаточно очевидно. И плохо это или хорошо — не пойму.       — Леви?..       Имя подвисает в воздухе — и без того нагретом, влажном. Командир поднимает глаза на Ханджи. Она разводит руками в напористом жесте. Мол «че ты смотришь?». И он тяжело вздыхает.       — Неплохой вариант.       — Не думаешь, что он нам пригодится здесь для подготовки перед слушаниями?       — Не думаю.              Вдоль площадки натянуты два тонких каната, между которыми снует Капитан Леви. В темноте бы и не заметить, но сверкает масло. У него в руках кисточка с маслом и держит он ее, воистину! , как художник. Струны длинные невероятно, поэтому обычно их смазывают просто в замотанном виде, но Капитан относится к своему УПМ трепетно до безумия. Ведь это его оружие, его собственные крылья.       — Чего шляешься ни свет, ни заря? — Кисточкой осторожно мажет по струне — сверху и снизу, пытаясь достать до каждого миллиметра. Может это и непрактично, но в три утра явно хорошее для него развлечение. Луна спряталась в чаще леса или за облаками, поэтому я могу видеть только его силуэт, подсвеченный фонарем, стоящем вдали. И то — только скорее пытаюсь угадать его фигуру в отсветах собственного небольшого фонаря со свечой, медленно раскачивающегося в руке.       — Свидание? — продолжает он, щурясь от света фонаря, видимо, но он не так ярко светит и вообще держу я его у колена.       — Угадали, Капитан.       — Не боишься Ханджи?       Вздох. Что я должен ему сказать? Что не боюсь? Или что делаю это скорее «для», чем «вопреки»?              — Госпожа Ханджи, это безумие!       Она в гневе собирает манатки. Дура, наверно. Командир ее убьет, когда она вернется. Ведь он приказал ей мчать в Штаб после экспедиции и готовиться к слушаниям. Но ее что-то гонит прочь из Штаба, из Троста, из Митры. Все, лишь бы угнаться за ним.       

***

      Claw Finger — Avith Ortega, Akira Yamaoka       Ей не сказал. Слишком простой ключ, чтобы решить загадку.       Леви перекладывает нож из руки в руку, сидя на самом верху крыши в Промышленном городе. Солнце село час назад и уже даже затекают ноги от того, что он сидит в тени, за каменной широкой трубой одной из фабрик. Из трубы перестал идти дым еще два часа назад.       Инспекцию он провел в чрезвычайно короткий срок, едва успев появиться в городе. Вероятно, придется ехать на осеннюю, но здесь он только сдал оборудование и все, что его радует — только возможность быть увиденным тремя людьми внутри — приемщиком и его подсобными. Обоз с отремонтированным оборудованием вышел за город и как только пересек городскую стену — дальше уже двигался без Леви, осевшего на крышах и в чердаках.       Контакт точен. Верен. И даже мешок — примерно предполагает, как выглядит. Он ждет, когда на площади вдали разгорится праздник. Но все это совсем не так сильно затягивает его мысли сегодня.              «Он ведет себя как он.»       Эрвин. Как Кенни.       И эта мысль не дает покоя, потому что за «никогда ничего не имел» может только сжать нож. Он был паршивым человеком, верно. Но когда его путь оборвался в Подземном городе, то Леви не знал, что ему хотелось бы сказать Кенни тогда.              «Старый ублюдок.»       Любитель борделей, алкоголя. Делец и убийца.       Но после того, как он ушел, произошло нечто… важное. То, что порой не давало покоя. То, что внутри пробудилось, когда он ушел из маминого борделя, когда Кенни перестал платить за комнату. Когда срывал лица в ярости и попытке сохранить хотя бы сервиз. Но сам его разбил.       Мамин сервиз…       «Предатель.»       Он исчез слишком быстро, не оставив ни адреса, ни письма, ни записки.       «И этот.»       Ни письма, ни записки. Попытки оправдаться и ни одной попытки компромисса. Стоило ли выволочь эту сволочь на свет, чтобы он не перечеркнул свою судьбу. Себя. Как талантливого Командующего. Но уперся в стену. Сам уперся в стену. Множество вещей могли быть бы им разрешены, но нарушение приказа не входит в его систему ценностей. В текущую систему ценностей. Стоит ли сдаться, все бросить и уйти?       Кем будешь потом?       Как себя определишь, человек без фамилии? Человек даже без звания. Снизойдешь ли в ад снова или попытаешься жить наверху? Но что есть твоя жизнь? Бессмысленное существование, цена которому — грош.       Ты думаешь об этом каждый раз, когда что-то идет не так, словно сомневаешься в своем выборе. Но надо отдать должное — ни разу не говорил никому о своей неуверенности. Ни разу не говорил, хотя наверно она уже давно поняла, что некоторые вещи оставляют слишком сильные и слишком яркие следы, как синяки.       А почему стоит сдаваться? Отвлечься, переждать — вот метода? Закусить удила как любимый ворон и нестись на всех парах? Убери из своей жизни, но все равно буду продолжать болтаться в общей сетке рангов. Все равно буду Сильнейшим. И если есть шанс — значит нужно воспользоваться им. Пронести до самого конца. Потому что больше ты ничего не умеешь? Или потому что готов идти до самого конца за это ярко-голубое небо?       Ты же видел это тогда. Ты видел смерть.       «Их смерть.»       Не забыл, что они умерли из-за тебя? И как опрометчиво не боишься снова кого-то за собой вести. Таких же детей, как и Фарлан с Изабель. Учишь их. Готовишь. Зазываешь. Снова хочешь быть виновен в их смертях? Пытаешься побить его рекорды?       Пытаешься пройти своей дорогой или его дорогой? Ты сомневаешься в нем ровно так же, как и Захариус. Сомневаешься снова — и в себе. В его сердце, в его разуме — и там тоже сомнения о тебе. Ты вытащил его из ямы и словно стал смотреть на него совсем другими глазами. И он тоже.       Почему ты так разочарован?       Потому что он слаб? Потому что болен? Потому что не мог выбраться сам из ямы, в которую его затаскивает все это вокруг — с каждым днем все глубже, все хлеще, все жестче? Неужели ты перестанешь быть его правой рукой?       Или потому, что увидел его настоящим?              Выволоки его из этого дерьма, Леви. Ты способен на это.       Стань ему опорой.       Стань опорой всему Разведкорпусу, если это потребуется.       Кто, если не ты?       Ты и твоя чертова вера в то, что кто-то достоин большего? Что жертвы влекут за собой искупление — ты наслушался этого у него, переврал и готов нести свою правду в самый центр болота.       Мысли путаются. Снова.       Темнота. Эта темнота все еще глуха и беспробудна. Не требует от него никаких усилий, не требует от него никаких действий. Не мешает дышать, не мешает жить. Не мешает изредка улыбаться и даже не мешает редко смеяться в ответ на шутки Ханджи, которая смотрит на него все острее и острее.       Эта темнота — такая же, как и внутри Эрвина. Такая же глухая и беспробудная. Но только его темнота — это единственное, что разбавляет темноту Леви. Требует ее. Просит. Зовет. Злость ли это? Отчаяние? Безысходность? Грусть? Это что-то, что оставляет пятна, как и оставляет пятна Ханджи, когда она после работы хватает что-то острыми пальцами с короткими ногтями. Это въедается глухо. Не требует пояснений.       Может ли он сказать, что раньше было иначе? Уже не уверен.       Почему было проще рассказать ей о маме? Но не нашлось сил рассказать о Кенни?       Потому что что-то прошло. А что-то — нет. В городах он ищет эту нескладную высокую фигуру в шляпе всегда. Всю свою гребанную жизнь ищет. И никак не может перестать.       Но иногда темнота реальна. Она неловко пугает его, заставляя думать о разном. Иногда о себе, а иногда о других… Неужели ты думал, что убив Захариуса — сможешь победить в этом поединке? Неужели от него так много зависит? Неужели ты так в этом уверен — смешно и бесполезно прокручивая варианты в голове. Ни на одно убийство в своей жизни не тратил столько времени. Потому что убивал их нужды. А не из гордости и обиды. А сейчас эта картина маслом пьянит так, словно убил его на самом деле. До тремора в руках.       Неужели ты действительно хотел кого-то убить, Леви?       Кого-то?..       Может у Кенни тоже был свой Захариус? Который пришел на замену. Который стал для него новым Леви?       Обижен? Обижен же. Неужели потребовались целые месяцы, чтобы понять это? Или признать? Потому что признавать это не менее больно, чем то, что причина проста и известна. Ему.       Бесконечные качели. Настолько бесконечные, что уже вроде и привык. От любви до ненависти. От страсти до отторжения — ты сам это отлично чувствуешь. Это маятник, который синхронен. Ты отзываешься на него. Если он будет тебя любить — ты тоже будешь. Он будет ненавидеть — и ты тоже возненавидишь его. Так боишься, что снова это чувствуешь?       Это же предательство. То, что ты ненавидишь больше всего.       Но что менять? Почему не думаешь о том, что ты на самом деле чувствуешь к нему, а не к Командующему Разведкорпусом?       Что забыть не можешь.       Что дышать забывал.       Безумие свое забыл. Отсек.       Разве это не то топливо, которое заставляло тебя вытаскивать его со дна? Хранить его тайну как твою?       Отдай свое сердце. Ему.       Забыл, что тогда был не Командующий, а человек с именем и фамилией? Но только это не поможет. Нет другого выбора. Нет других вариантов. Что сделать, чтобы раздробить его на две личности. Одну в кабинете, вторую в комнате. Ничего? Перестать быть разведчиком? Перестать наведываться к нему в постель. Или хуже, в душу?              Essentielles — Ibrahim Maalouf       Но свист УПМ отвлекает. Он не должен здесь звучать. Но звучит близко. Нож — в правую руку. Любимый хват. Если тащить клинки, то есть шанс, что потом быстро свяжут в одну линию несколько фактов и он снова всех подставит. Но нож — нож никогда не предавал. Никогда.       — Капитан?       Но тот только поднимает голову на тихий знакомый голос. Тени скользят по карнизу крыши надстройки слева — бесшумно. Бернер. Удивительно.       — Какого хуя ты тут делаешь?       — Спасаюсь.       — От кого?       — От вины. Не могу Вас тут оставить. Идея же была наша…       — Ханджи.       — Значит наша.       Еще одна жертва обобщения.       — Тебе же нельзя сюда.       — Никому нельзя, мы же на закрытой территории. — Моблит поднимает на Капитана внимательные глаза. Глаза человека, который привык предугадывать.       — Ты один?       — Нет.              Когда Леви зависает на длинных струнах УПМ, он слышит только две вещи. Женский крик, похожий на какого-то зверя и лай. Огромное пространство между фабриками, складами и производствами — рабочий центр — не чета маленьким юрким улочкам, где сложено все мелкое, мало значимое для этого города. Но только есть один небольшой нюанс: когда же с летнего праздника вернутся сторожевые отряды Военной Полиции? Торговцам и промышленникам в этом городе запрещают иметь отдельную охрану снаружи, оставляя ее только внутри производств. Почему так — вопрос экономический и политический. Работа здесь мирная и доходная, поэтому сюда так и стремятся утечь полицейские, не оставшиеся в Митре. Только летний праздник — святое. Кто мог уехать в Митру — уехал. Остальные празднуют где-то в теплых кварталах Промышленного города. Поэтому Леви и смог забраться в город без каких-либо проблем.       Но чтобы упустить целую группу мимо охранного контура… Вот такие вот сторожи…       — Теперь можно. — Моблит, облаченный во что-то черное, падает прямо в центр производственной площадки — у двери склада — одного из десятков, расположенных рядами, и уже в полете стучит чем-то металлическим. Ни фонаря, только у самой металлической небольшой двери — скудный тонкий факел. Крик повторяется, как и повторяется лай, словно передвигающийся где-то за их спинами.       — Я думал провернуть это один.       — Все поменялось. — Моблит кряхтит, пытаясь вскрыть замок — теперь он этого не скрывает. Двигается спина, двигаются плечи.       — Дай. — Леви перенимает из рук небольшой сверток, в котором завернуты десятки отмычек. Морщится, вспоминая. Заметно — напрягается чуть больше, когда берет нужную пару железок в руки. Сзади раздается какой-то шорох, но за его спиной Моблит разворачивает какое-то действо. Правильный поворот, ровный щелчок. Руки помнят больше.       — Я задержу. — Шепчет Бернер, даже не поворачивая головы, но Леви уже открывает дверь, слишком сильно просевшую для склада, которым пользуются постоянно, оставляя только маленькую щель, чтобы пролезть внутрь. Слишком быстро. Фонарь ему больше мешает, чем помогает: будучи на свету он видит в темноте ровным счетом ничего. Но в темноте не видят остальные. К крику и лаю подмешивается топот. За ним слышны звуки стрельбы. Крик прекращается, но остальные звуки словно бы становятся реже. Но все же не исчезают.       Когда Леви проникает на склад, то у него не так много вариантов. Здание практически пустое — это он видит и так, только с едва пробивающимся через дверь лучом света от внешнего факела. И только тогда его встречают два сияющих в темноте желтых глаза.                     — Капитан, это невозможно.       — Очень даже возможно.       Уже в нескольких километрах от города Леви грузит в маленький крытый обоз заветный порошок. Он умудрился вытащить два, килограмм по десять каждый. Учитывая расход, это полностью должно покрыть расходы Ханджи.       — Там была огромная собака!       — Верно. — Большая старая льняная накидушка — на оба мешка. На ярлыках надписи, которые, как кажется Леви, не расшифрует даже Ханджи: множество маленьких как бы слов, состоящих из разных букв разного регистра, с разными цифрами справа, слева, сверху, снизу… Но когда Моблит, поднося маленький, почти детский масляный фонарик, смотрит на содержимое ярлыка, то только удовлетворительно кивает и опускает свой источник света к колесу, пока Леви закидывает мешки сверху другими, с зерном и металлической стружкой.       — Да, оно. Только еще даже лучше. Придется меньше заморачиваться.       — Блять, эти собаки!       У колеса сидят Нифа и Петра, тяжело дыша и опустошая вторую бутылку воды, несмотря на все окрики Моблита и удивленное цоканье Капитана.       — Не кричите, мы еще не закончили. Так что Вы сделали с собакой? — Помощник Ханджи явно не отстанет? Неужели его это так поразило?       — Я просто ее выпустил.       — Да она Вас даже не цапнула.       — Она была старая и голодная.       И все же ласку животные любят ровно так же, как и любят ее люди. Леви пожимает плечами, стряхивая в тела адреналин — остаток пути они мчались по крышам, уворачиваясь от пуль тех, кто бежал за ними по земле и по крышам. Несомненно, он был рад, что это была не Военная Полиция, по крайней мере не на УПМ. Если по старой памяти он мог бы разобраться с ними — как и планировал, то новоиспеченная команда его больше напрягала, чем даровала какие-то преимущества. Хотя кроме одного — было кому тащить второй мешок.              — Уводи их!       — Да, господин!       Сообразительный как черт, знает, что нельзя называться именами. А его звание — почти что имя. Уникальное. За Моблитом раздается выстрел, а за выстрелом — свист падения, но контролируемого? Или неконтролируемого?       Ханджи убьет их обоих, если узнает, что сделал ее подчиненный.       Здание фабрики, примыкающее к складам сзади огромно, поэтому звук прекращается, словно отсеченный. Снова раздается свист и Леви по инерции крепче хватает рукоять, заводя ее в металлический блок клинков. Но слышен голос — женский. Такой, что у Леви на секунды пропадает дыхание, словно из легких насильно вынули весь воздух.       — Сэр, это я!       Черное лицо. Черный какой-то плащ. У нее в руках злосчастный мешок. Он небольшой, но тяжелый, поэтому надсадно урчит УПМ, стандартно настроенный на ее вес. Но УПМ может тащить куда больше, кроме веса Петры. Значит нечего жалеть. Останавливаясь за огромной трубой, он жестом тормозит ее, и его подопечная влетает в громкий укоризненный и почти испуганный шепот:       — Какого хера ты тут делаешь?!       — Выполняю приказ!       — Чей!       — Свой собственный! — Переняв мешок из руки в руки, утрамбовав его так, чтобы было удобно его тащить, она срывается вперед.       За спиной другое урчание УПМ. Леви знает такое — это не ржавчина, но давно запущенная ненастроенная катушка струн. Военная Полиция пожаловала. У УПМ Разведкорпуса другое звучание, другой свист и скрип, другие нотки только потому, что они используют их постоянно.       Сорваться с места — лечь в разбег. Восемь огромных этажей под ногами. Как он не-на-ви-дит бегать, но по крыше проще так, пока не добежит до новой трубы. Иначе слишком просто впечататься на полной скорости в проржавевший металл и осыпающийся камень, который отделана труба снаружи. А ВоенПол вряд ли рискнет — крыша почти плоская — горизонтальный полет требует слишком больших усилий, чтобы не проехаться мордой по крыше. А в осыпающуюся трубу слишком легко попасть и попасть заодно под камнепад.       «Нахалка». Эта внезапная мысль заражает его какой-то азартной ухмылкой. Когда они заканчивают пересекать фабрику и упираются в самый край, то срываться вниз — опасно. Она смотрит на него. В ожидании приказа?       Перед зданием — огромная площадь, но Леви ловит маячащие темные фигуры, зависшие в воздухе словно неведомые птицы над городскими фонариками и толпой, бурно празднующей лето. Она — длинная, высокая, в темной рубашке? Или даже пиджаке? Вторая — маленькая, похожа на Рал, в черном плаще с капюшоном. Их, почему-то не пугают шумные фигуры сзади — они так и не догнали. У фабрики огромный фронтон, поэтому нет ни окон, ни дверей, чтобы скрываться в ней самой — никто не выпрыгнет на них в полете. Только те, кто пытаются догнать и те, кто пытается в свете фонарей найти черные фигуры в небе. Наивные идиоты.       — Слева. — коротко и почти неслышно говорит Леви и срывается вниз, прижимая к себе мешок одной рукой. Петра следует за ним, набрав по крыше небольшой разбег, в филигранном пируэте и в обнимку с чертовым мешком проносится к маленьким фигуркам, цепляясь крюком за близлежащее маленькое здание. Падать так лихо за ними не рискнут: слишком быстро нужно собрать катушку и натянуть струны, чтобы не упасть в толпу и двигаться дальше, несмотря на разницу высот, ведь слишком велик риск по дуге уйти ногами в землю. Или не ногами…       Уже за кварталами, тихо охающими от темных теней, пролетающих над ними, Моблит перенимает мешок у Леви, ровно как Нифа берет его из рук Петры, отряхивающейся от светлой пыли содержимого мешка.       — А как Вы собирались один?       — Один я — один мешок. Одно вскрытие, один УПМ.                     — О да, наши лица будут на первых полосах газет… — Нифа стирает с лица рукавом жирный слой угля. Ее выдает только голос и проблески нежно-рыжих волос. Петре, не куда более рыжеватой, платок уже протягивает Леви, глядя на ее старания сделать то же самое меньшими жертвами и усилиями. — Если, конечно, поймут, что происходило.       Петра вытаскивает из карманов яблоки. Леви фырчит, когда она протягивает ему одно, а она только пожимает плечами:       — Мы же отвлекали. Скажут, что что-то украли. Допустим, яблоки…       — Скажут, что призраки померещились… — Шепчет Нифа, тихо чихая в локоть.       — Ага, только склад торговцев северных земель внезапно окажется вскрыт.       — И закрыт. — Моблит оскорбленно подбоченился. — Я вообще-то постарался, там следы найдет только самый дотошный.       Нифа, убедившись в том, что Петра более-менее похожа на живого человека и убедившись в расположении предметов вокруг, гасит свечу в фонаре.       — Да скорее всего там даже никто не подумает, что что-то забрали.       На слова Леви оборачиваются и Моблит, и Нифа с Петрой, хотя он не уверен, что они хорошо видят его лицо. Самая темная ночь — перед рассветом.       — Склад был пуст. Только собака.       — А хозяин? — Нифа спрашивает робко, словно пробуя ногой болотную почву. Капитан при ней редко когда так разговорчив. Но сейчас в нем что-то тоже бурлит, хотя вряд ли он считает должным делиться своими измышлениями с такими людьми.       — Хозяин мертв неделю как. Склады перешли его сыновьям, у которых мы должны были получить определенные поставки. Только они пьяницы безалаберные… — Леви фырчит, перенимая бутылку из рук Петры. — Поэтому вряд ли они даже поймут, что там, на складе, что-то было. Как и вряд ли поймут, что там была заперта собака из дома уже бывшего хозяина. Какая ирония…       — Мы ограбили собственных поставщиков? Ирония? — Эрд Джин выглянул из-за угла обоза. Ему досталась грустная роль извозчика, в сам город он не заявлялся. Моблит только кивнул ему в темноте, но вряд ли опять же Джин этого мог увидеть.       — Если бы дети посещали торговца, то знали бы, когда принимали дом в наследство, что чего-то не хватает. Это единственные наследники, они сразу могли перенять то, что было. Но кое-чего они не учли. Вода и корм у собаки закончились довольно давно. Значит интереса к делу отца они не проявили.       Интересно, кто был твоим отцом, Леви? Торговец? Шулер и делец как Кенни? Или… Может сам Кенни?       — Значит пропажу найдут нескоро. Если вообще найдут… — После небольшой паузы, Леви закончил. Люди, не имея родителей, по ним скучают, а имея — совсем не ценят ни их самих, ни их дела, которым они посвятили целую жизнь. Ему еще нужно забрать своего ворона откуда-то с луга, которого он оставил одному фермеру. Не разводить костра и двинуться в самой темной ночи по окраине Леса, чтобы выйти напрямую к собственному Штабу. Домой.