Единственный человек, который лжет Леви

      Июль 849       Taking Tea in Dreamland — Chris Vrenna              

Нет греха непростительного, кроме греха нераскаянного

      © Преп. Исаак Сирин

             — Капитан Леви.       — Слава богам, что не «господин».       — Извините, Капитан.       — Входи уже.       Моблит аккуратно прикрывает за собой дверь.              Худая небольшая фигура сидит за столом, но к двери поворачивается. У него всегда такие огромные пятна под глазами, словно он не спал всю жизнь. Но да, в офицерских рядах есть гонка бессонницы, и Капитан ее выигрывает постоянно. Его бессонница больная, в то время, когда Ханджи не спит из-за буйства идей и желания препарировать весь известный ей мир, а Командир не спит, потому что чрезвычайно занят. Но зная, что в соседней комнате у него есть помощь, все равно к ней не прибегает. Дурной.       — Что хотел? — Глаза и без того небольшие, но острые. Буравчатые. Новобранцы долго привыкают к его глазам, к его терпкости. Но он не злой, по крайней мере я пытаюсь сам себя в этом убедить.       — Это не Ваше?       Протягиваю издалека небольшую аккуратную металлическую коробку. Но видя, как он щурится, все же стаскиваю ботинки и прохожу к столу, хотя меня и не приглашали. Коробка звякает содержимым — маленькими жестяными банками на раме. Он двумя пальцами, несколько брезгливо, поднимает крышку и поднимает брови. Да, не чай, Капитан, но что же поделать… Но покуда я вознагражден такой мимикой, то мне понятно, что это не Вы. Принюхивается.       — Краски?       Остается только кивнуть.       — Причем хорошие краски.       — И… зачем ты мне это приволок?       — Думал это Вы… подкинули.       — Мы вместе пиздили порошок твоей начальнице и вернулись только утром, как ты думаешь, откуда у меня время было? — в голосе скорее усмешка, чем упрек. Скорее что-то теплое, чем холодное. Он почти не улыбается, я редко вижу его радостным, но он откровенно импонирует своей несколько безэмоциональной, но точно не равнодушной подачей. Потому что это значит для него скорее комфорт, чем не-комфорт.       — Я не знал, кто мог его подкинуть.       — Бернер, не тупи. Твоя начальница из Троста рванула в Митру, пока мы были «на инспекции». Ты точно думаешь, что кто-то другой мог бы тебе сделать такой подарок? — он иронично морщится. Только поддержать мою догадку, но я должен был спросить, почему это возникло на моем столе в комнате в Штабе, а даже не в Лаборатории…       Он пожимает плечами, видя, как я неловко закусываю губу:       — Ты все верно думаешь.       Этот жест, эта фраза — кажется я нашел, у кого спросить совета.       — Капитан. У меня есть вопрос. Личного характера…       Он сопит и ладонью приглашает на стул, стоящий между кроватью и столом.       — Она сегодня как раз не должна приходить. — и вздох. Тяжелый — его, пробирающий — меня. На углу стола на металлическом подносе стоит небольшой чайничек. Рядом — крышка. И небольшой деревянный коробок. — Будешь чай?       — Н-нет, спасибо.       — Тогда подожди.       Он встает с тяжестью, не предполагаемой от такого быстрого и ловкого тела. Как старик. Но то очевидное притворство. Усталость? Горесть?              Закрывает дверь за собой, оставляя меня наедине со свечами и пустотой его комнаты. На столе остаются какие-то бумаги — план предыдущей экспедиции, которая только едва-едва закончилась. Ему, как командиру девятого отряда, выдали отдельный список. Эрвин подвинул его в авангард в центр слева, а Эрда — справа. Но поскольку его отправили в Инспекцию, то его отряд передали кому-то другому, хотя отряд Эрда он и потребовал оставить в полном составе. Следующая партия — через неделю. Из огня да в полымя, но это никого не смущает. Устали или нет — без разницы, никто не должен подумать, что у нас что-то было «не так».       Номер девять — резервный. Номер одиннадцатый — такой же. У них нет ни наименования, ни регулярного состава. Нет регулярного командира. В отличие от Исследовательского или Наблюдательного, фактически отряды Леви и Эрда пока существуют между небом и землей.       Когда-то давно он себе попросил двухэтажную кровать из комнаты, в которой жил раньше — так говорят слухи. Хотя при его должности и звании мог позволить себе огромную, как у Госпожи Ханджи или Командира. Может это и удобно, но почему-то даже с высоким вторым этажом — выглядит как гроб. У меня кровать и то шире, так что это… странно.              Стол небольшой, раньше на нем было много различных бумаг, раньше он был буквально завален бумагами, но сейчас на столе кроме плана лежит только странная книжка со сказками, которую я видел у Ханджи. Та самая, странная. Она еще говорила, что очень хочет, чтобы Капитан ее прочёл. Где сборщик податей стал главным последователем того, который творил чудеса. Не думал, что он настолько проникнется…       На столе полный набор свечей, но в широком подсвечнике горят только две тонкие. Удивительно, что не лампы на масле, неужели не может себе взять, ведь его берет себе офицерский состав — горит ярче, но стоит дороже. Говорят, что он в темноте видит хорошо. Может поэтому и не спит? Интересно, она уже его обследовала по этому поводу? Шкаф — заперт, трюмо, на поверхности которого лежит только небольшое полотенце.       И такое ощущение, что здесь на самом деле никто не живет. Идеально заправленная кровать. Пустые стулья. Чистый пол. Наверно, это единственная комната, где можно и даже нужно ходить босиком. Но в комнате всегда сухо и тихо, словно их нее только кто-то вышел. Насовсем.       И все же Капитан Леви слишком к ней близко. Слишком, даже если говорит, что все это бред и ложь. Но кто же знает ее лучше?              Когда Капитан вернулся, за окном зашуршал спасительный дождь. Хоть какой-то звук, перебивающий эту странную чистую и ясную тишину. У окна с широким подоконником это слышалось как что-то далекое, беспокойное.       — Ненавижу дождь.       Я пропустил эту фразу мимо ушей — несколько привстал, чтобы дать ему забрать чайник. Он поставил старый небольшой котелок на тканевую подставку — на край стола.              Но он к коробочке не обратился, залил чайник сразу небольшим количеством воды. Поболтал в нем водой и, открыв окно, вылил его в дождь. В окно ворвался ветер — слишком теплый, чтобы быть свежим, несмотря на влагу. Проследив мой вопросительный взгляд, под скрип закрывающейся не до конца рамы он сообщил мне:       — Прогреть. Потом заваривать.       — А… — все, что мог вымолвить я. Ведь и не подозревал, что он столь трепетно относится к самой процедуре. Может он был бы неплохим специалистом в области химии, если столь точно блюдет указания и правила. Хотя… Но ведь уставные правила зачастую для него просто пшик, а здесь он очень… тонко все делает.       Из деревянной коробочки он извлек небольшой сверток тонкой бумаги, отчаянно шебуршащей листьями. Маленькая серебряная ложечка, покоившаяся на дне коробочки.       — Ты собираешься спать? — пробудил меня от странного видения. Я наблюдал за его тонкими руками и никак не мог отделаться от ощущения, что сижу там, где давно уже не был. Дома? Нет, это совсем не то, но именно там, у братьев, были такие же тонкие пальцы. Это пальцы архитекторов и художников, а у Капитана должны быть пальцы солдата. Зачем ему такие? Как так вышло?       — Нет, я думаю что я еще…       — Хорошо.       Ему достаточно первого «нет», а я зыбко шатаюсь в своем полуночном плане между задачками Ханджи и собственным сном.       В чайник с легким шорохом падают две ложки чая, с горсткой. Аккуратно постукивает по горлу чайника, и ложечка возвращается в коробочку. Из широкого горлышка идет пар, несмотря на вылитую воду. Словно время стало течь иначе. В большой рукавице — ручка котелка с первого этажа. Интересно, как он ни разу его не пролил, таская на второй… Вода падает, разбиваясь о листья чая на дне с каким-то загадочным шепотом. Капитан наблюдает за процессом, пожалуй, серьезнее, чем того бы требовал процесс заварки чая…       Звук булькающий, немного пугающий. Он ставит котелок обратно, но, подхватив подставку, тащит его на трюмо. Крышечка чайника аккуратно надевается на верх. Какой пиетет…       Садится на стул и уже не столь внимательно — рассматривает меня и коробку, сложенную на моих коленях.       — Вопрос?       — Да.       Но только молчание. Он испытующе смотрит на меня, пока я в панике пытаюсь собрать мысли воедино, но через секунду расслабляется, откидываясь на спинку стула.       — У тебя были родители, Моблит? — вопрос вверх, в самый потолок.       Этот вопрос сбивает, загоняет глубоко в нору. Но раз пришел…       — Да. И мама, и папа.       Он резко встрепенулся, словно что-то его сильно дернуло. Выпрямился, оживился. Но пытаясь отвлечься ли, скрыть свой интерес — тянется к крышечке чайника, приподнимая. Закусывает губу — горячо, но только ставит крышечку на поднос. Запах мгновенно распространяется по комнате. Наверно, дОлжно различать, чем пахнет, но мне пахнет почему-то плодородной почвой после дождя. Наверно, это даже приятный запах. По крайней мере, навевает приятные ассоциации.       Из верхнего ящика стола вынимает две тонкостенные чашки. И даже если я отказался, то, кажется, он забыл. Или просто проигнорировал?       — Тогда зачем ты пошел в Разведкорпус?       Подвисает пауза, пока журчит чай, льется в чашку неумолимо ожидая ответа.       — Так вышло.       Он ставит передо мной целое озеро коричневой воды — так кажется из-за опущенной головы. Стыдно ли мне от этого вопроса?       — Неужели они не думали тебя спасти? Устроить куда-то за стены?       — Им было наплевать. — но все же вырывается: — Им наплевать и сейчас.       Он отхлебывает из чашки. Держит ее за обод. И ставит обратно на видавшую виды столешницу.       — Ты поддерживаешь связь?       — Нет.       — А они?       Как любопытно.       — Пытались.       — А ты.?       Да как на допросе…       — Я не хочу.       — Не любишь родителей?       — Люблю. Но им так будет лучше.       — Ждешь, когда они получат твое свидетельство о смерти?       — Тогда меня это уже не будет волновать.       Чай горячий. Действительно ароматный. Не удивительно, почему он не спит: говорят, что чай бодрит. Может в этом его причина? Поит Командира тем же? Но давно уже нет…       — Как так вышло?       — Они недовольны.       — Меня из тебя каждое слово тянуть нужно? — Голос слегка с ленцой, но без агрессии.       — Они недовольны моим решением… вступить в Разведкорпус. Я самый младший, должен был помогать им. Наверно.       — А ты решил все бросить и сначала уйти в Промгород, а потом и вовсе свалить в Разведкорпус?       — Нет. Точнее да, но.       Наступает тишина. Никто не интересовался этим слишком долго. Слишком. Настолько, что это уже успело врасти куда-то. Как делают деревьям прививки других сортов.       — Ты же рисуешь.       — Да. Но этого недостаточно, чтобы работать в Промышленном городе.       — Но и не повод идти в разведку. Тебя… с тобой разговаривали?       — На тему Разведкорпуса? Нет.       — Почему ты уверен тогда, что…       — Они просто хотели, чтобы я занимался другим. Ни Промгородом, ни разведкой.       Выпалил. Раздражился. Задумался. Сделал глоток чая. Как неуместно это все вскрывать.       — Удивительно. В Промгороде было опасно?       — Нет.       — Почему против?       — Потому что я должен был остаться и заниматься делом отца, но…       — Но решил, что нет?       — Без меня есть кому заниматься. Я решил заниматься тем, что мне удавалось. Ну… я так думал.       Он смотрит на меня с какой-то довольно лукавой полуулыбкой. Чувствую себя тем самым препарированным Ханджи трупом, который она выволокла из подвала для приехавшей к нам инспекции…       — Что произошло в Промгороде?       — Я оказался… недостаточно квалифицирован.       — Абсурд.       — Правда. Оказалось, что недостаточно хорошо рисовать.       — Но здесь же ты справляешься.       Отрицание.       — Ханджи не стала бы тебя терпеть.       — Гос… Ханджи бы и не заметила. Она сама движет, я только помогаю, а это совсем не сложно.       Он делает глоток. Верит ли? Надеется?       — Ну вообще сложно. Она терпеть не может бестолочей и разгильдяев.       Пауза — и ищет что-то на дне чашки, словно забыл там что-то.       — Ты слишком плохо о себе думаешь. Ханджи проще без помощников, но она сдохнет за неделю в таком режиме. То, что ты ее терпишь…       — Мне не нужно ее терпеть. — Голос дребезжит. Думаю ли я о себе плохо?       — Ты просто привык к ее отношению. Отвратительному, кстати.       — Мне просто… Нравится? — Все тише и тише. Это оказалось опаснее, чем рассказывать о семье — признавать собственные проблемы. Признавать собственные проблемы с головой. Признавать собственные проблемы с тем, что без разницы, какой приказ она отдаст — он будет исполнен.       Удовлетворительный кивок. Капитан выглядит как уставшее странное животное, которое хочет спать, но в своем желании оно также остро хочет оставаться в этой реальности.       — Но раз ты все решил сам, то почему не общаешься с родителями?       Опять развернулся… Почему это его так заботит? Есть те, кто в праздники ездит к родным. Есть те, кто пересекается с ними в крайних к Стенам округах… Только таких поводов за Капитаном никогда не водилось. Как и за мной.       — Мне не о чем с ними разговаривать.       — А если им придет свидетельство…       — У них достаточно за кем и так… приглядывать…       Чайник горячий. От него пышет этим теплом. За окном идет дождь, медленно и ритмично шурша по крышам, шурша по окнам. Капитан задумчив. Согласовывает свои мысли, чтобы задать еще вопрос? Обычно он не очень разговорчив с кем-то, кроме старшего состава.       — Ты не жалеешь? Это же твоя родная кровь.       — Нет. Я им неугоден. Проще сделать нового или забыть старого. Поэтому никаких сердец пылания я здесь не чувствую. Мне не совестно. Им, думаю, тоже.       Из чайника снова льется чай. Недоволен. Словно он хотел услышать что-то совсем-совсем другое? Сожаления? Отчаяние? Но это не про моих родственников. Пальцы, сжимающие в руках коробку с красками, вспотели.       — Ты выбился из-под крыла и абсолютно свободен? А дом?       — Теперь дом братьев. Я не буду претендовать на наследство.       Звякает крышечка на чайнике. Он удивлен моим ответом, это очевидно. Но молчит. Что ж…       — Если вам интересно, то моя семья занималась одним ремеслом, которое совсем не связано с механикой. И вообще с наукой. В школе я был только художником и не был нормальным учеником…       Да как бы сказать то нормально? Сказать, что меня учили экономике, а я не умел считать до того, как попал к Мастеру? Сказать, что на меня возлагали только грязную работу, пустив мое воспитание и образование на ветер? Зол ли я на них? Только на то, что даже отпустить меня не смогли нормально.       — А в Промышленном городе оказался слишком большим выдумщиком, чтобы делать то, что там нужно делать.       — Выдумщиком?       — Да.       Как Мастер ругался, что вместо того, чтобы делать механизмы, я их придумывал. И не смог удержаться, когда пришло время бесконечной рутины. Как Мастер выгнал меня, опозорив перед всей Гильдией. А ведь потом делал вид при Ханджи, что я его едва ли не любимый ученик. Или как я шарахался по городам и весям полгода до момента поступления в Кадетский корпус.       — Родители запретили мне возвращаться. Я и не вернулся.       По нему видно, как пытается сопоставить мозаику в общую картину. Видно, что вопросов больше, чем он может спросить. Но не спрашивает.       — Только не говорите, пожалуйста Госпоже Ханджи и Командиру.       — Не буду. Но ты не за этим пришел, верно? Тебя интересует снова Ханджи?              Моблит вышел за дверь тихо, спокойно, даже как-то упоенно. Как же так вышло, что никому не нужен.       Каждый раз скитаясь по городам и округам, по деревням и по улицам Митры в поисках родственников того, о ком я держу в руках свидетельства о смерти, я всегда думал, что противостою целому миру людей, которые теряют своих родных, детей, отцов, мужей и жен, женихов и невест. Но совсем забыл про то, что часть свидетельств остается невостребованной. Не нужны они никому. Ни имена, ни фамилии. Но нет и слез, нет боли, не встречаешь горя в глазах. Облегчение ли это? Но то, что рассказал Бернер, не лезет ни в одну концепцию.       Отказаться от собственного сына и спровадить его на смерть за то, что он не будет управлять семейным делом? Какова же тогда цена жизни? Или просто я видел слишком много смертей, чтобы всем сердцем желать не допустить ни одной?       А там, за Стеной, как так вышло, что жизнь родного человека — пустота?       Обесцениваю их не я, и не Эрвин? А те, кто живут за Стеной в спокойствии?              Леви стало обидно. Не за себя, за Моблита. Как-то это нелепо, но как-то звучало это… безутешно. При наличии родственников — их не иметь. Имея возможность получить поддержку — ее не иметь. Имея дом — не иметь возможности в него вернуться.       Тогда понятно, почему он так дичился всего, кроме связанного с работой. Ему мало лет, но желание показаться… навязчивым? Исчерпывающим? Это ломает почти все.       Дичится всего, кроме как связанного с Ханджи. Потому что Ханджи его ценит? Мать ли ему? Любовь ли? В своей, абсолютно идиотской манере, перемежающийся откровенными наездами и доходящий до чего-то большего. Только… Не хватает добавить в уравнение то, что он боится, что она в нем разочаруется.              Разочарование.       Это слишком сильное слово, слишком яркая звезда на небе, на которую смотрит практически каждый.       То я — твое разочарование.       То ты — мое.              Ханджи тогда ворвалась, раскидала остатки бумаг у меня на столе, в тот день, когда разбитую чернильницу Эрвина нашли во дворе. Упала лицом в подушку. Но ничего не сказала. Просто лежала молча. А потом встала и ушла, словно не было ничего.              А потом — снова разочарование. За разочарованием.       А призвание — за призванием.       Интересно, Моблит рассказывал об этом Ханджи?              — Я не могу тебе помочь.       Моблит вздохнул. Как-то скорее с облегчением, чем с тяжестью.       — А как же?..       — Если у тебя есть претенденты… — тихая угроза: не говори вслух о том, о чем знаешь, — то можешь спросить у них самих.       Он резким движением опрокинул содержимое чашки в глотку. Не оставил ни капли.       — Не пойду к Командиру. Майк?       — Можешь. Как он балует Нанабу. Приносит же что-нибудь, точно, цветы там какие-то. Не знаю, как нужно ухаживать за женщинами. Но почему бы тебе не спросить об этом саму Ханджи?       — А я не для нее…