Единственный человек, который лжет Леви

      Конец июля 849       — Ты не говорила ему?       — Я дура что ли?       Эрвин курит. Ханджи кашляет, но только ради проформы. Откидывает прядь, упрямо падающую на лицо.       — Табак вреден для лошадей.       Эрвин чешет Элвиса за ухом, но тот, равнодушный, прячется в приоткрытой двери конюшни. Ханджи перебирает подол рубашки пальцами в остатках какого-то масла.       — Спасибо.       — Дебил.       Он выпускает длинную струйку дыма. У Леви-то он когда-то портсигар отобрал. Сказал, что курить вредно, но сам только тем и занимается последние полгода. Никак не отучится от этой дурной привычки.       — Ты странный. То ты готов ради него в лепешку расшибиться, то даже не можешь подойти.       — Он отказывается со мной говорить.       — Найди причину, повод, — она шепчет. — Он не дурак, если ты придешь с покаянием…       — Я не умею извиняться. — И Ханджи только кивает, поскольку ей нечего возразить. У Командующего это скорее в крови, чем в напущенное и допущенное. Все ссоры с Майком он решал или письмами, которые он иногда, смущаясь, передавал через саму Ханджи, или… Или сексом? Ни то, ни другое Леви не подойдет, не даст сократить дистанцию.       — Ты ради этого бумаги мои воровала?       — А ты совсем идиот, да?       — Ладно, можно было не спрашивать.       Спустя еще пару затяжек, Смит расстегивает еще пару пуговиц на рубашке. До зенита еще далеко, но земля, кажется, пышет жаром вне зависимости от того есть солнце на небе или нет. Утренняя роса давно превратилась в пар.       — Ты решил кого тут совращать?       — Да жарко невыносимо.       — Мог бы и раздеться. — Она кокетничает, но Эрвин только с ехидной лаской ей отвечает:       — Ханджи, я же официальное лицо…       — Старшие привыкли, а младшие… ну пусть полюбуются! О! Позови его на в город. Или вон хотя бы на реку.       — Одна идея краше другой… — Сквозь зубы — потирает переносицу пальцем. Нос уже сгорел, но хотя бы уже не болит. — Если ты хочешь романтический пикник — вот с Моблитом, пожалуйста.       — Не-не-не, это не то, это не о том. Просто — позови прогуляться. Ты вот прям повод не можешь придумать! — Ханджи делает паузу и протирает очки подолом рубашки. Долго, вдумчиво, приглядывая слепыми глазами за слегка загоревшим пятном в белой рубашке, расстегнутой почти до самого пояса, и выпускающем серый дым в голубое безоблачное небо.       — Если, конечно, тебе разрешит Майк… — Она надевает очки, в попытке уловить его реакцию на ее слова. Ужасно-то как — он зажимает сигарету зубами и поворачивает на нее голову почти до упора.       — Вы достали меня им все. Я устал.       От вопросов? От намеков? От собственного бессилия? Или собственного безразличия? От того, что хочешь пожить немного, вынырнуть из болота смертей, а у тебя на поверку только одно средство, чтобы из него вырваться?       — Ты сам так сделал.       — В отсутствие Леви, что я мог…       — Кого угодно другого мог. Сам виноват что его лишился!       — Ебанная ты моралистка.       — О да, бесконечно приятно, конечно же.       — Восприми это как комплимент.       — Восприму это как-то, что ты ко мне подлизываешься, иначе это никак не назвать в твоей ситуации. У меня только один вопрос. За что ты с ним так? В один ряд поставил, с кем поставил, а? — Майор аккуратно вынимает почти догоревший окурок и делает затяжку, докуривая сигарету почти до самых черных кончиков пальцев.       В голове мешаются мысли и становится дурно. Кто рассказал? Зачем? Почему она знает? И почему она поставила такой… Вопрос? Но звучало скорее как утверждение. Но она следит за ним и дает ему возможность отпустить несколько вопросов из своего ведения:       — Ты сам о ней рассказывал, если ты забыл.       Хорошо, допустим… Но почему так резко все скрутило?       — Если ты ее еще любишь, то я честно буду тебя презирать.       Он дышит — и это кажется ему уже благословением. Мелькает что-то в памяти, заложенное кирпичами.       — Но ты смешной, да. Уже третий день стоишь здесь в одно и то же время. И дымишь как костер. И ждешь.       — Откуда?       — Окно. — Она тычет пальцем и Эрвин к своему ужасу осознает, что окно действительно выходит прямо на конюшню. — Если что, из конюшни есть вход через манеж, у обрыва, за Лабораторией… Ты просто забыл. — Видя смятение на его лице, Ханджи пожимает плечами. — Он просто тебя уже издалека видел, чуть ли не от самого Штаба. — Отходя от своего Командующего на пару шагов, она взвинченно вскакивает перед ним, гневно шепча: — Я вас обоих взорву. Никогда еще любовные потуги не были такими занятными, серьезно!       Она обходит его, опирающегося на стену. Застывшего. Она пятится еще долго, не сводя с него глаз, почти до самой Лаборатории, поднимая старыми стоптанными ботинками пыль. Почему ты каждым своим вопросом заставляешь меня закапываться все глубже и глубже…              Venice (Веницейская жизнь) — Mgzavrebi       Но могу ли я сказать, что люблю? Это воспоминание. Это осколок прошлого, отпечаток на сетчатке глаза. Бесконечная тонкая нежная улыбка — вот что это. Помнит ли он ее лицо спустя почти пятнадцать лет? Не уверен. Очень сильно не уверен.       Найл не приглашал его на свадьбу. Может надеялся, что он сдохнет к тому времени где-то под Стенами? Может. Но весть о торжестве дошла до его ушей как раз, когда он был на перепутье. Ему было семнадцать, когда он узнал о Найле. О том, что это он выбирается к ней в город каждый раз. Что это ей он пишет письма. Когда парнишка-почтальон забирал письма, а Эрвин, запыхавшись и влетая в канцелярию на всех парах, сунул поверх общего месива бумаги конверт.       «Опять? Да что же вы туда все ходите и ходите, и шлете и шлете…» — Бурчание мальца схоже c бурчанием старика, только голос звонкий и скорее насмешливый: от одного письма у него объем работы явно не уменьшился.       «Мы?» — Эрвин удивился. Он искренне был уверен, что с этого адреса в адрес Мари уходят только его письма. Но девушка-секретарь, властвовавшая в канцелярии, только хмыкнула. Обычно приемом писем занималась она, но ни разу он не слышал от нее никакой информации. Ни разу.       «Только обратно почему-то письма приходят только одному человеку.» — Мальчишка пожал узкими хрупкими плечами, через одно из которых и был надет почтовый мешок, и вышел из канцелярии под безразличествующий взгляд Смита.       «Такое бывает, не переживай.» — Девушка за столом пыталась приободрить, но он только и смог что сдавленно кивнуть и вылететь из канцелярии.       Нужно ли было набивать только Найлу морду? Всего лишь познакомил свою прелестную и, несомненно, приятную ему знакомую со своими друзьями. Интересно, кто был первый — он или она? Ей проще прислать письмо сюда, нужно только имя. А он? Знал ли он? Хотел ли он? Почему он?       Шли недели и месяцы, а Эрвин только и мог наблюдать за тем, как расцветает Найл в день поступления входящей почты.       «Пойдем, письмо пришло!» — Он был в раже и даже утомительная тренировка в самой жаре под полуденным пеклом, не влияла на его откровенно приподнятое настроение.       В канцелярии было стандартное столпотворение. Кабинет — наполовину деревянный, наполовину оштукатуренный — словно небо на закате — делимый поперек стен. Открытые окна настежь и прохлада ветра только за счет открытых окон и дверей. Настежь. Как и было настежь открыто сердце Найла, получившего из рук уже уставшей девушки-секретаря заветное письмо. Просто взирая на Найла немного сверху, Эрвин видел этот почерк. Почерк, который не писал ему уже слишком долго.       Они поступили в училище в один год. Слишком разные. Правильный Эрвин с моралью белее снега — идеалист. Лукавый Найл, который заставлял малолетних кадетов добывать ему сигареты — эгоист. Эрвин познакомился с Мари на осеннем празднике. Они с подругами гуляли по Митре. Им было по 16. Всем троим. Она — ученица медицинского училища. Они — будущие военные. Наверно так и должно было быть? Все должно было срастись?       Только Эрвин писем больше не получал. Спустя год она перестала писать, несмотря на то что было сложно выбивать отдых именно в дни праздников, чтобы уехать в Митру. Медицине учили преимущественно на севере, где безопасность — превыше. А Эрвин и Найл — два дня в пути — почти от Стены Мария — и столько же обратно. Разобраться лично не получилось. Ни спросить, ни встретить.       «Эрвин, а куда ты планируешь?»       «О, этот дурачок лучший на курсе, но решил…»       «Я поступлю в Разведкорпус.» — И краска хлынула к ушам от того, как она улыбается. Улыбалась. Только улыбка в памяти и осталась. Словно не было ничего иного в ней.       «Это нужно быть очень храбрым!»       «А я собираюсь идти в Военную Полицию! Буду охранять вас не от титанов, а от простых разбойников и мошенников!»       «Этот прохиндей доберется до руководства Полицией быстрее, чем вы можете себе представить.»       «О, да, кажется, это моя мечта!»       Они шли долго по улицам Митры, перебивая друг друга и хохоча, окунаясь в звуки улиц под аккомпанемент стука каблучков медсестер. Найл прощался первым — обнял всех по очереди, оставив Мари напоследок. Напористый, ловкий. Идеальный полицейский. Эрвин мог только поцеловать ей руку и даже сам не понимал почему к такому официальному жесту прибег. Но именно он запомнился ей.       Так он верил, храня ее улыбку как что-то, что принадлежало только ему.       «Если ты не соберешься в Разведкорпус, то присоединяйся к Военной Полиции. Здесь, на севере, очень холодно, таких великанов как ты как раз не хватает!» — у нее почерк ровный, круглый. Словно она писала по прописям, но нет. Здесь есть запятая с хвостиком, здесь у букв разный завиток… Письмо было живым, смешным и смешливым. Словно она ему снова улыбалась. Но ответ — немножко более беспокойный, чем должен быть. Может, слишком много он ей сказал?       «Я всю жизнь грезил Разведкорпусом. Тебе было бы интересно узнать, что там, за Стенами? Мне кажется, что там целый новый дивный мир!»       Шел год — полон писем. Надежд. Украдкой сплетенных рук — наедине. Улыбок — мягких и нежных — на людях.       Пошел следующий. Перед выпуском трепета много, не до празднеств — кто-то рвется в верх таблицы, идя по головам, штурмуя списки. Но Эрвину это незачем — в Разведкорпус возьмут и так, без вхождения в десятку. Но получается быть лучшим на фоне остальных почти случайно. Или нет?       Она не приходит на встречу. Ни на одну. Может она забыла? Занята? У нее тоже выпускной курс. Наверно, будут экзамены? Она должна пойти в лечебницу при училище, будет преподавать — так она хотела.       Но рвется Найл, пытаясь обогнать. Входит в первую пятерку. Потом в тройку. Лица стираются, память забивается пылью, но Найл так и не смог выйти на первое место. Чего-то не хватало. Не смог обогнать. Но только в последний весенний праздник — за несколько дней перед выпуском, он пригласил его не просто пошастать по ярмаркам и уличным празднествам, но прийти на ужин в пригород Митры. К ее родителям. На помолвку.       Обогнал.              Он проскитался всю ночь в паршивых кварталах, скрываясь от праздника, сочащегося из всех щелей. Еще прохладно — апрель суров и непредсказуем. Пару раз нарвался на драку. Один — с поножовщиной. «Шрам останется…» — думал он, скрыто для себя надеясь, что это останется его напоминанием об этой ночи. Назиданием. Но рана затянулась слишком красиво, оставив только ровную, едва светлее остальной кожи, — линию. Только несмотря на множество остальных искореженных кусков своей плоти, этот странный шрам постоянно привлекал его внимание. До поры — до времени.       Их развело через несколько дней — после распределения. А все, что оставалось делать Эрвину — только улыбаться. Фальшиво. Но радоваться. Наверно, стоило радоваться? Найл сиял, и Эрвин так и не понял, знал он или не знал.       Она перестала писать, потому что сочла его безумным? Бесперспективным? Бесполезным? Бесноватым? Каким? Лучше иметь мужа, который всегда под рукой, чем скитающегося где-то неизвестно где.       «А давай ты все же не пойдешь туда? Там опасно!»       «Нет-нет, опять ты про это, Мари, так не выйдет… Есть вещи, в которых видишь собственное предназначение. Вот ты, ты же тоже радуешься своей специальности?» — он смеется, глядя на ее улыбающийся смущенно рот — небольшой, губы пухлые… Он поцелует ее в первый и последний раз, а потом она, смеясь, продолжит, но их прервет все тот же Найл, вывернувшийся из-за угла:       «О, Эрвин, я совсем забыла тебе рассказать…»       Уже потом, после помолвки он узнает от Найла, что она бросила учебу и последний год работала где-то в баре на окраине Митры. Эрвин же просто отказал ей и… не дал себе отказаться от мечты.       «Значит, я буду защищать тебя.» — Единственная мысль, которая неоднократно посещает его перед сном. — «Даже если это титаны, которых ты, я надеюсь, никогда не увидишь.»              После распределения на следующий день Эрвина уже ждало письмо, заставившее его вернуться в Митру зимой.       «Предельный срок управления имуществом.» — вздыхает чиновник — доверительный управляющий, заходя в старый дом. — «Я больше не смогу с ним ничего сделать. Можем заключить еще договор на…»       В этом доме уже не пахнет отцом. Не пахнет матерью. Множество жильцов, когда-то живших здесь, почти до неузнаваемости изменили это место. Не пахнет больше той самой едой. Не пахнет кабинетом отца. Камин давно стоит, погашен. Здесь мало места. Не дышать больше.       «Продаю.»       Чиновник смотрит на него с удивительным неравнодушием. Но потом поднимает глаза на нашивку на форме. Свежую, едва пережившую первый год, первые выходы за Стены. И потом все понимает.       «Деньги положу на счет, у меня даже есть покупатели… Вы не хотите забрать что-то?»       «Книги. И записи, если остались. Пришлите, пожалуйста, в Штаб Разведкорпуса.» — Они будут кочевать от подкроватья до кабинета Командующего. Изученные вдоль и поперек. Только книги. Никаких записей, исчезнет его почерк. Останется только подписанный отцом экземпляр толстой серьезной, совсем не детской книги про историю: «Эрвину на десять лет. Люби мир. Папа». Последний подарок. Последний экземпляр почерка.       Потирая шрам под рубашкой и закутываясь в зимнее бежевое пальто, Эрвин выходит из своего дома навсегда. За спиной чиновник аккуратно закрывает дверь. Теперь это его забота, его вотчина, выгода тоже его. Только Эрвин почему-то не чувствует ничего, словно на морозе схватились все чувства.       Детство кончилось, Эрвин Смит. Добро пожаловать во взрослую жизнь.              — Эй, ты оглох что ли?       Леви, раздетый по пояс, вытирающий руки какой-то тряпкой, висящей на крюке у дверей конюшни. Разнузданный, ругающийся, злобный маленький солдат. Совсем не Мари.       Совсем не она!       Выбор! Он дает ему выбор. Дает следовать за мечтой.       Несмотря ни на какие слабости.       — Смит, ты оглох?       Совсем не она!       Он выбирает. Сам выбирает. Сам выбирает быть с ним рядом.       Его самого.       Не какого-то там Найла. Выбирает его самого.       Эрвина Смита.       — Да ебанный ты блять! — шипение почти над ухом. Точнее, под ухом. Эрвин по инерции следит за его передвижениями, а они совсем не суетливы, только скорее хозяин — раздражен. — Ты свалишь уже, нет?, я не могу открыть дверь!       — А, прости!       — От тебя воняет.       Остается только смиренно отойти. Да что ж такой рохля, не понял что сказать, как ответить. Словно в голове провал при его голосе, даже столь дерзком.       — Откуда ты взялся? Я же стоял у дверей. Долго…       — Я с утра в конюшне. — Сверкает глазами.       — Что ты там…       — А что мне еще делать?       Он злой как тысяча ос. Опасный ли? Отодвигает огромную створку и снова теряется в недрах конюшни. Длинное, уходящее вглубь, параллельно тренировочному двору помещение наполнено ржанием лошадей, вырывающегося наружу. Спустя пару мгновений, из дверей появляется ворон. Есть ли у него имя или нет, но Леви так называет своего коня, словно это порода, а не кличка. За высокой черной холкой и свежестриженной короткой гривой видно только черные волосы. Тоже требуют стрижки.       — Леви, мы можем поговорить?       — Откуда у тебя время, м? — наезд. Откровенный наезд. Наверно и глаза налились бы красным, но только под поводьями едва видно уставшие глаза. Эрвин подходит, с упоением для себя замечая, что его собеседнику приходится вставать почти на самые мыски длинных сапог, чтобы хоть как-то выглянуть вбок из-за ворона, чтобы уловить взгляд своего собеседника.       — Для тебя нашел.       — Поэтому почти час тут торчишь?       — Да.       — И поэтому стоял под пеклом и пугал лошадей запахом табака?       — Э… Да.       Леви вздыхает. Обреченно ли, горестно, но Эрвин пытается в этом найти для себя хоть какую-то надежду. Как я мог подумать, что ты меня предал? Рассказал мои тайны? Наверно, сейчас я выгляжу столь глупо, столь беспомощно и бесполезно, как пес побитый снова к тебе пришел. Я не умею извиняться. А ты не будешь слушать мое междустрочное.       — Попроси седлать. Там есть кому.       — А ты?       — За рубашкой, буду во дворе.              Влетающий в конюшню Командующий наводит переполох. Элвис, разбуженный здесь же, почти у дверей, лениво гавкает на него и опускает черную голову на мохнатые лапы. Жарко, прячется в прохладе огромного помещения. Пахнет на удивление не так похабно. Конюшни почти чистые. На сотню-то лошадей… Идея Леви вывозить навоз на продажу все же была неплохой.       — С-седлать?       Но только удовлетворительно кивает головой, пытаясь перебрать в голове все возможные последствия своего выбора. Собрание по экономической части? В жопу, подождет до вечера. Собрание по поводу захвата титана? Ханджи подождет, пока не сделает то, что ей было сказано сделать — сделать прототип чертовой сетки. Письма? Разберет ночью. Майк? Пусть делает что хочет.       В первый раз в жизни Эрвин становится беспечным по собственной воле.       Когда ему выводят его белого жеребца, Эрвин оценивает слишком пристально. Так кажется со стороны, но только думает, что скакать хер знает куда в одной рубашке… Леви не оценит, там жарко и вообще… Но ведь лето, черт бы его драл, чертово лето! Не в форме же ему отправляться туда.       — Командир, все в порядке?       Он выныривает из своих планов, идей, рассуждений и с изумлением отмечает всех троих конюхов, стоящих перед ним в какой-то замученной позе. Младший протягивает поводья и на удивление бесстрашно смотрит в глаза Командиру.       — Что?       — Все в порядке?       — А, да, спасибо… — Рывок — в седло, и конь медленно начинает переступать копытами по старой брусчатке, ощущая горячие руки на шее.       — Только не ругайте Капитана, пожалуйста. — Тихий голос снизу, едва ли не со стремени. Эрвин опускает глаза, наблюдая как младший на свой манер перебирает чуть закрутившийся ремень стремени.       — А за что я должен его ругать? — В пальцах перетирается выгульная мягкая кожаная узда — не жесткая экспедиционная. Отпустить контроль. Они верят, что он хороший ездок?       — Он просто с самого утра здесь был… Наверно, не должен был быть, да?