Единственный человек, который лжет Леви

      Август 849       — У нас недочеты вот здесь — смотри в закладках, вот здесь — почеркнуто карандашом, и вот… — Леви раскладывает на большом переговорном столе бумаги, представляет большой черновой лист, на котором резким, но довольно мелким почерком выписаны какие-то данные: числа, формулы, слова сплетаются в единый порыв чернил. То есть это даже последний вариант, десятки раз проверенный и обдуманный.       Эрвин может только вздохнуть. На свою голову он позвал этого контролера. Захариуса нет и немудрено — была бы потасовка, даже если бы Леви оказался тысячу раз прав. Просто «потому что». Потому что раны все еще не затянулись, хотя Эрвин целую каждое утро регулярно заходит в комнату Леви, просто банально приветствуя его. Но тот едва поворачивается к двери, а значит беснуется, так и не выдавая причины своего раздражения. Так вот она в чем…       — Ты не спал?       — Это не имеет отношения к делу, Эрвин.       Справедливо, конечно, но все же тревожный знак. Между чертежами последних двух экспедиций, списков составов, разложенных на большом совещательном столе посреди кабинета, его записи выглядят лаконично, но кажутся более тревожными, потому что спустя долгое время выбивают из рутины.       Смерти и люди прерываются цифрами и обязательствами. Договорами и сметами. Потому это и столь дико. Столь раздражающе. Леви смотрит на своего Командующего исподлобья, пытаясь урвать малейшую эмоцию на застывающем в формальной маске лице. Дверь в кабинет открыта, а мимо снуют разведчики, которые имеют законный час на отдых после обеда. Эрвин не отводит глаз от двери, но Леви не двигается, не желая исполнить этот молчаливый приказ.       — Это критично? Это срочно?       — Это критично. Но не срочно. Тем более, что отчет, который ты отправил, уже никак не исправить. Будем стыковать данные с годовым отчетом, вероятно.       — Я ознакомлюсь, только… — Открытая ладонь вверх, и два быстрых движения пальцами — «дай». И этот приказ уже Леви желает исполнить, передавая лист ему через стол. Бумага ложится поверх какой-то тетради с заметками.       У Леви за ухом карандаш. Это почему-то отвлекает. Снова отвлекает.       Спустя пару минут в тишине раздается шорох одежды Эрвина, расстегивающего пару верхних пуговиц на свежей рубашке. Он тычет пальцем в одну строку и недовольно морщится:       — У нас были поставки оружия на такую сумму.       — Верно. Поставки. На бумаге. — Вкрадчивый въедливый голос и все еще через стол: — Только фактически поставка была в меньшем объеме.       — Ну может просчитались?       — Нет, Эрвин, не просчитались. На пять единиц меньше отгружено. Минус пять катушек здесь. Минус три новых УПМ там. — У него расширяются ноздри и немного движется ухо, но он этого, разумеется, никогда не замечает. Только голос — все столь же вкрадчивый и спокойный. На нем повседневная серая рубашка — одна из десятка, наверно. Несмотря на то, что Эрвин выторговывает ему нежнейший батист и высококлассный тончайших нитей хлопок, все же пока он работает — он все тот же беглец из Подземного города, который такие вещи любит, но все же не носит в Штабе. Да и повод был бы…       — Ты меня слушаешь?       — А, да… — Выныривает из собственных размышлений Эрвин, когда Леви уже слишком злобно начинает на него смотреть, столь равнодушно же спрашивая, что происходит. У него отличная маска, которая с годами не меняется, не соскальзывает.              — На сколько у нас убытков?       — Внизу сумма.       — Где? — Эрвин честно теряется в количестве столбцов и граф, коряво расписанных и уходящих в самом низу страницы радикально вправо. Там и «сумма по договору», и «сумма по смете», и «сумма по требованию», и «сумма по отгрузке», и «количество единиц»…       — Третий столбец.       Но Эрвин упрямо видит «количество по требованию»…       — «Количество по требованию»?       — Я закажу тебе очки, Смит.       Леви обходит углы слева и, уперев руку в столешницу, едва ли не закопав ее под бумаги, раскинутые на рабочем столе Эрвина, вникает взглядом в собственный почерк. И совсем не замечает, как Командир замирает, как мышь, загнанная в угол. Слишком близко. Но Леви упрямо водит пальцем по самому нижнему ряду цифр, которые находятся слишком близко — слишком рядом к Эрвину Смиту.       — Вот. — И его локоть почти упирается в шею Командующему. Что ж… Но как только Эрвин переводит взгляд на число, в которое упирается ноготь Леви, так ему резко становится не до неловкости.       — Сколько?!       — Не ко мне вопрос. — Леви резко выдыхает и быстро убирает руки за спину, все еще всматриваясь в бумагу, но Эрвин уже в какой-то озадаченной суете расхлябано жестикулирует, пытаясь без слов сказать, что нужны первоисточники, но этот только стоит рядом, вглядываясь в пантомиму.       — А я тебе куплю слуховой аппарат!       — Тц. Ты же ничего не сказал, граблями только машешь. От этого пока еще не придумали средства.       «Сученыш…»       — Неси исходные…       Леви молчит, все еще вглядываясь в бумагу, пока Эрвин наливается гневом прямо у него под боком.       — Я тебе что, целый архив должен принести?       Но Эрвин выдыхает, взяв себя в руки. Не до того сейчас. Отчет все равно еще не приняли. Если примут, то там будет беда. А то, что никто не контролировал поставки… Это уже вина самого Эрвина, ничего не попишешь. Там, где у Леви был порядок, оказывается, ничто само по себе не решается, ничто само по себе не рассасывается… А Майк… А что он?       — Давай так… — Выдыхает. Быстро вдыхает, собираясь с мыслями: — У нас есть два дня до экспедиции. Вернемся после. Обсудим.       — Хорошо. — Леви выпрямляется, но не отходит, глядя на своего начальника свысока. — Напомни мне.       — «Напомни мне»? — Эрвин фырчит, инстинктивно скрещивая руки на груди так, что на спине начинает натягиваться влажная от пота рубашка. Но Леви только кивает, с абсолютно спокойным лицом. — Почему не «я тебе напомню»?!       — Потому что «я тебе напомню» еще занимается кучей дел, которые в прошлом сезоне в сферу ответственности «я тебе напомню» не входили. — Леви вспыхивает, но Эрвин замечает это только по едва поднимаемой вверх голове. — Тебе «я тебе напомню» может напомнить твой предыдущий…       Леви зажевывает слово, когда в дверном проеме появляется Ханджи. Она с наклоном головы любопытствующей птички заглядывает в кабинет, сжимая косяк в руках.       — Ругаетесь?       — Нет. — Леви одним движением выскальзывает из-за стола Эрвина так, что тот не успевает даже понять, как тень, утесом нависавшая над ним, исчезает в одно мгновение и, сдернув свои бумаги с большого стола. Он полубегом вылетает из кабинета, едва не сбивая Ханджи.       — Все же ругаетесь. Ой, как зря.       — Не злорадствуй. Видишь, тяжело идет работа, тяжело… — Эрвин откидывается на своем стуле и трет руками глаза.       

***

      Конец августа 849       Part V — Prequell       Когда Разведкорпус возвращается из предпоследней партии экспедиций, Эрвин все же решает разрешить вопрос с поставками. Майк же остался в Тросте, но его присутствие уже проблемы бы не решило. Но все же заставило сделать определенные выводы.       Эрвин выходит из госпиталя даже почти гордым. Потери, включая раненых — до четверти. Он смог спасти три четверти. Но не спас четверть. Ему совсем не хочется приписывать своей воле чьи-то жизни, но почему-то эта мысль чрезвычайно бодрит. Бодрит в том числе потому, что знает, как сильно будет больно сводить все цифры. Общие. За весь год. И эти спасенные три четверти — даже не половина от первоначального числа. Ханджи говорит учиться у Леви и считать. Просто считать. И не думать, что за этими цифрами стоит.       Моблит выходит из госпиталя за ним. У Ханджи снова растерзано лицо и тело, но, что удивительно, едва ли не после экспедиции. Умудрилась свалиться с лошади на рассвете, уснув в седле, и попасть в ветку дерева почти у Орвуда, у развилки, которая ведет к Штабу.       — Ты видел Капитана?       Но Моблит только мотает головой. У него у самого голова в каких-то заплатках-пластырях — неудачно впечатался в дерево. Но зарисовку внутренностей титана, распадавшегося прямо под ним, из рук все же не выронил. Доктор говорит, что дело это привычное.       — Он только сказал, что пойдет проверять Лабораторию завтра, попросил ключи от подвала и Схрона.       Инвентаризация? Вполне в его духе.       Последняя серия экспедиций — это сентябрь, самое начало. Далее Эрвин не планирует. Ему и так достаточно этого года с Ильзе и ее дневником, еще он помнит прошлый год. А значит, у Леви есть неделя, чтобы разобраться с бардаком, который сам Эрвин и допустил. Но едва он входит в кабинет, как к нему несется один из дозорных.       Отчеканивая приветствие, он все же передает ему небольшую бандероль.       — Сука, ну нет… — шепчет, разворачивая в собственном кабинете сверток. Да. Именно оно. Единственная заметка — почерком Дариуса Закклая: «Пересчитай до осеннего.» Под заметкой — конверт. Под конвертом — отчет.       То ли радостно. То ли грустно. Он понимает, что составлять отчет придется заново. В кратчайший срок. Ему. И Леви. Ох, Леви… Да, отчет будет правильным. Соответствовать реальности. Но… Леви-Леви…       Не меняя походной одежды, но едва скинув куртку, Эрвин начинает свои поиски.       Комната пуста. Холодна и даже немного пыльна. Занавешенные окна и отсутствие следов Леви. Странно, ведь обычно он идет в душ и отмывается там до скрипа.       Архив пуст. Нагрет солнцем, заглядывающим в окна.       В конюшне его нет. Конюхи работают не покладая рук: кормежка, мойка лошадей; завтра они начнут перековку, если потребуется после осмотра. Но Леви, который иногда спускается с офицерского пьедестала, там замечен не был.       В Лаборатории только Ханджи ворчит, что Леви обещал оторвать ей голову и она сама ему оторвет, если он скажет Моблиту или Доктору, что она смоталась из лазарета, притворившись спящей. У нее повязка от плеча до груди — замотана хлеще младенца в пеленки — словно хлыстом порезанный, рубец. Ее не волнует даже, что может что-то остаться некрасивое, за что Доктор и привязал ее к больничной постели — чтобы шов не расходился. Но сам Леви, по ее словам, должен прибыть в Лабораторию только завтра.       В столовой и на кухне — послеобеденный переполох, потому что напор воды для помывки посуды, несомненно, мал: такое количество воды уходит в душевую, что ни солдаты, которые были в дежурстве на кухне ни сам повар, не могут ничего поделать. Но Леви там тоже нет.       Как нет и на тренировочной площадке. Нет в лектории. Нет подвале. Нет нигде в Штабе.       Эрвин задумчиво смотрит из окон Схрона на дорогу к реке, раздумывая мог ли Леви туда пойти. Но вряд ли. Картинки в голове о том, как Леви тонет, быстро набирают обороты и заставляют снова и снова трепать галстук-боло. Он спускается по лестнице, но тут слышит разговор. И выдыхает.       Леви стоит на пороге комнаты Моблита, о чем-то сумеречном тихо переговариваясь, но чуть позже — снова заходит в комнату.       — Эй, Леви… — Но сам застывает в дверях, едва переступив порог.       — Командир. — Моблит привстает с кровати. Он все еще грязный, но разут и почти раздет — по пояс наг. Сух как Леви, только мышц словно бы меньше. Все питание Моблита уходит в нервы, а не в тело…       — Ты вовремя.       У Леви лицо только чистое. И руки, в которых три небольших мешочка из бархатной ткани. Он устал, но что-то же должно было его привести в такое время к такому человеку…              — Нет никакого сомнения — это бриллианты.       — Бред.       — Нет, я уверен. — Моблит откладывает какую-то странную лупу в сторону. — Можем показать Ханджи, если сомневаетесь.       — Ханджи в лазарете… — Цедит Леви сквозь зубы, только Эрвин видит, как неловко он сжимает руки за спиной. Не умеешь лгать — не берись. На столе целая россыпь камней. Он едва поворачивает голову к Командующему: — Я не хочу тебе сообщать стоимость этих камней.       — Знать не хочу, откуда ты знаешь…       — Стоимость оценивается в граммах. А здесь прямо… — Моблит начинает считать в уме, но Эрвин жестом просит его прекратить. Он нервничает. Моблит тоже. Один Леви смотрит на это с каким-то ехидством и даже усталость не дает ему изменить слишком уж заинтересованное выражение лица.       — Можно тебя на минутку? — Леви выходит из комнаты, открывая дверь и ожидая Командира в дверном проеме. Эрвин встает со скрипучей кровати. Как только тот скрывается в коридоре, так Леви едва заметно кивает Моблиту, закрывая за собой дверь.       Комната Леви наполняется светом уходящего солнца, когда он распахивает зеленые плотные шторы и открывает окно. Он скидывает куртку у самой двери и вешает ее на ручку — отдать в прачечную. Не разувается. Спать в таком бедламе он, конечно же, не будет, значит приступит к уборке как можно быстрее.       — Ты же хочешь знать, откуда я их взял, верно?       — Непременно. — Эрвин садится на стул, оседлав. Леви запрыгивает на стол и скрещивает руки на груди. На расстоянии вытянутой руки — близко. Это расстояние кажется непреодолимым.       — Нам пришла очень интересная поставка…              Когда Эрвин перестает хохотать, Леви распускает руки и касается ладонями едва подзапыленной столешницы.       — «Штаб в Орвуде»?       — Видимо, название было хреново описано настолько, что они вспомнили о наличии единственного Штаба, который находится в округе Орвуда.       — Да хер с ним, но бриллианты в чае? Это что за извращенная схема…       — Сверху было сложено слишком много бумаги, поэтому я просто перевернул ящик. А на дне оказалось… Ну, собственно, и вся история. Жаль, что повозка, приехавшая с коробом, уехала слишком быстро…       — Погоди, а кто принимал поставку?       — Я. — И Леви пробирает какой-то истерический смешок. Но только у Эрвина округляются глаза.       — То есть ты себе нажил одним действием… Я уже представил их лица, когда они поймут кто именно принял их груз.       — Именно. Но меня волнует другое. Мы никогда не работали с этой мануфактурой напрямую. Только через посредников. Они все не хотели с нами работать, чтобы «не пачкать репутацию». — Леви морщится, упираясь взглядом куда-то в стену, а потом пристально глядя в глаза Эрвину: — Но в Орвуде нет штаба Военпола. Только налоговое подразделение.       — Не думаю, что его можно было бы назвать «Штабом», скорее ты прав. Может это нам за заслуги спущено?       — За то, что ты проебал поставки за полгода, не так ли? Нет уж, увольте. Может продадим?       — А может сделаем интереснее..? Дай мне немного времени и сохрани…       — Ну чай-то я могу себе отсыпать?..       

***

      Конец августа 849       For Her Love — Sting       Рана заживает медленно. Что ж со мною стало. А ты что, сидишь тут, глупый наивный мальчик.       — Не злись. — Шепчет он, прижигая этот глубокий порез. Он сам настоял на том, чтобы я не выходила из лазарета. И честно обиделась на него, что оно хочет просто отвоевать себе Лабораторию. Глупо ли? Заносчиво. Но Моблит Бернер абсолютно спокоен в своих попытках жить эту жизнь. Его, кажется, не интересует ничего. Совсем ничего. Даже тот факт, что я сижу перед ним почти голая — едва перемотанная тонким слоем узкого бинта поперек груди.       — Можем потом поехать в Митру за красивым ожерельем.       — Моб, было бы куда носить.       — Какая самостоятельная Вы женщина, Ханджи. Вас даже деньги не волнуют.       О как.       — А почему меня должны волновать деньги? У меня довольствие нормальное такое для человека, который выжил спустя столько времени.       — Сколько Вы в Разведкорпусе?       — Лет… Десять-пятнадцать.       — Ого. А Командир тогда..?       — Тоже около пятнадцати-двадцати. Ему сколько… Тридцать шесть? Он прибыл в Разведкорпус в восемнадцать.       — Половина жизни, удивительно…       Он продолжает промакивать рану и осматривает швы. Мы же сказали всем, что я упала, но только Леви пообещал Эрвину не рассказывать, как я чуть не убилась от шока, обнаружив спящего титана… Не удалось только скрыть, когда я вся обкровоточилась уже почти в Орвуде. Поэтому Моблит поливает подгноившуюся рану спиртом, не жалеет. Как же жжет, сука…       — Не шипите.       — Да ты когда-нибудь определишься уже как ко мне обращаться?!       Собственный шорох голоса бьет по ушам. Кровь по венам заходится в адреналине.       — На «ты» не получается.       — На «Вы» тоже, Моб.       Но только молчит, упрямец.       — Расскажи, что за свидания у тебя под луной у реки?       Замирает. Ох да, зайчонок. Попался.       — Это не свидания. Это просто подруга.       Как смеешь ты говорить мне это столь менторским голосом, малолетний идиот?! Ох, нельзя злиться. От любого движения снова начинает кровить. Но самой не удобно. Доктор невыносим. Мари только пишет письма. Медсестры заняты выхаживанием раненых. Леви занят подготовкой к последним экспедициям, воспитывает своих малышей. Их осталось шестеро. И Леви. Седьмой. Интересно, как Эрвин впишет их в таблицу на последние экспедиции?       — Не злитесь, Ханджи. — Я не заметила, как по бинтам, стягивающим грудь, посочилась сукровица, пропитывая их медленно, неумолимо.       — Моб, мог бы мне не врать, да?       — Это действительно просто подруга.       — Подруги бы тебя взасос не целовали!       Он поднимает на меня взгляд. Проникновенный. Он и так все знает. Я знаю, что ты знаешь, что я знаю. И ты скрываешь то, что я скрываю, что ты скрываешь… Иначе не летели бы бутылки. Твои же бутылки! Из Схрона было видно мне прекрасно, Моблит Бернер. И мне, и Эрвину, задумчивому как демон.       Он опускает тампон из марли и ваты, зажатый медицинским пинцетом, выволоченным из лазарета когда-то для Леви, в небольшую баночку спирта, обильно мочит и снова приступает к своей кропотливой работе. Не нужны там были швы, зачем они?!       — Мог бы не врать, что я тебя, сожру что ли? Ты вправе делать что хочешь с кем хочешь и когда хочешь, пока это не связано в твоей работой.       — Действительно, это на работу не влияет.       Ты этой стали где понабрался. У Леви? У Эрвина? Это они спорят между собой таким же ровным голосом, как лезвия клинков. Но ты. Ты!       Предатель.              

***

      Конец августа 849.       — Что тебе нужно, мудила, м?       — Фу, как грубо. Раньше ты со мной так не разговаривал.       Леви собирает в голове мысли. Бернер только притащил бутылку, а ты уже тут как тут. Эрвин смотрит с каким-то отчаянно навязчивым блеском в глазах, смотрит на то, как его Капитан потягивается в собственной кровати и прикрывает глаза.       Вечера перед выездом в очередную экспедицию — самые суетные, но утро остается под тренировки и работу.              Леви открывает глаза с ленцой, легким недовольством. Ему жутко хочется спать: сегодня он отвел шесть часов тренировок, во время которых самостоятельно наскакался сначала по столбам в упряжи УПМ, потом по горам уже в седле. Почему его так вымотал этот сезон — неясно, но он никак не может отоспаться уже который день. Но сегодня нет даже сил, чтобы огрызнуться на Командующего, столь бесцеремонно вломившегося его комнату.       Впереди ужин и целый вечер…       Эрвин медленно ступает коленом на кровать. Она едва скрипит.       — Эй… — Эрвин окликает его тихо, мягко, зависает, словно надеется, что вперившиеся в него глаза его не видят.       — Что, м? — Леви зевает. — Я устал. Ничего, что ты в моей комнате, да?       — А я не потревожу… — Он зависает на вытянутых руках. Сверху вниз. Сверху вниз. Галстук болтается, гипнотизируя.       — Веры нет тебе. — И следит, следит за ним, за переливами голубого камня. Как небо. Как эти чертовы глаза. — С каждым разом охуеваешь все больше и больше.       — Я просто хочу помириться.       — Мы не ругались, чтобы мириться.       — Вернись, пожалуйста. — Эрвин слишком внимательно изучает его лицо, слишком внимательно смотрит за тем, как на дне его глаз что-то загорается, как светлячки где-то на болоте.       — Я и так разгребаю твое бумажное болото, чем ты не доволен?! — Шипит.       — Нет, я не про это. Вернись, пожалуйста, ко мне.       — Это… Как это назвать? Извинение?       — Нет. В качестве извинения ужасно хочу тебя поцеловать.       У Леви перехватывает дыхание. Слишком прямо. Слишком ясно. Слишком…       — Тебе опять наскучило дрочить? Мало разбитой скулы?       — Фу, как пошло. Но знай — мне не страшно.       — Я предупредил.       — Ну неужели ты будешь сопротивляться? — но Леви только поднимает руки и как недовольный кот, упирается ими в рот Командующего. Опасно это все. Наступает секунда тишины, прежде чем мягкий влажный язык начинает рисовать незамысловатые фигуры по ладони.       Только желание одернуть руку не появляется. И лишь внизу живота что-то сворачивается тугим клубком. Смиту наплевать, он так увлечен, что Леви остается наедине с собой разбираться с этим странным ощущением. Он прикрывает глаза, пытаясь сосредоточиться на этом ощущении, но поставив тугую упрямую точку ровно в центре ладони, Командующий насмешливо улыбается, горячо выдыхая. И легкое прохладное дыхание — он отодвигается, пытаясь собрать воедино образ Леви, лениво роняющего руки себе на грудь как мягкие плети и приоткрывающего глаза в каком-то неясном раздражении.       — Это что за представление?       — Цирковое? — Эрвин не перестает улыбаться, улавливая его недовольство. Это одновременно ужасно и прекрасно. Леви в гневе не страшнее Ханджи, но он прекрасно злится. Наконец-то становится живым. Пусть и не в ту сторону, не мягким и ласковым, как хотелось бы. Но разбить эту каменную маску для Эрвина дорогого стоит.       — Сказать, что я перед этим этими руками делал? — он словно засыпает, но только пальцы Эрвина скользят по острым костяшкам, по узкому запястью. У Леви плотная кожа, но теплая и живая, словно трогаешь дерево. Едва подернутые некогда красноватым загаром руки, как два призрачных паука, возлежащие на темной рубашке, которые в один момент хватают Эрвина за фаланги пальцев.       — Что за игрища такие, щекотно…       — Ты знал, что от щекотки можно умереть?       Леви молчит. Вот как выглядит перегрузка, о которой твердит Ханджи, а ведь он по факту просто облизал ладонь… Это совсем другое, что-то более тонкое. Он не любит, когда его трогают за ребра. Это жесткое, это сразу вызывает это чувство. Схожее ему — когда Эрвин пытался целовать его в шею. И совсем другое, мельком похожее — сейчас.       И в жесте нахальном, беспринципном — протягивает снова открытую ладонь, за миллиметры останавливая от его лица. Смит только выныривает глазами из-за нее, чтобы проследить за его настроением, но наталкивается только на стену. Хочешь остаться неприкосновенным. Личным. Ну что ж…       — Ты же столько всего этими руками делал. Не стыдно такое совать мне в лицо? — хитрый прищур. Раззадорить бы, но Леви вновь опускает руку на грудь и буравит его недовольным взглядом. Перегнул. Тем не менее, когда он снова открывает рот в почти сформировавшемся извинении, Капитан только цокает. Недовольно. Недовольный. Не-до-воли.       — Значит не буду совать тебе ее под нос, отлично.       — Разочарован? Отдай, верни!       Кошачья возня. Двое на одной кровати и Леви сложно столь не всерьез противостоять ему лежа. Через несколько секунд Эрвин уже прижимает его плечи к кровати руками, восседает на его бедрах.       — Хуй тяжелый, что тебе нужно? — грубость и агрессия в нем куда круче и горячее, чем даже в обычных спорах. Обычно он не ругается, пытается соблюсти лицо, но из него несомненно сочится что-то черное.       — Отдай, сказал.       — На какой член тебе руки мои.       — Так может ты его и трогал, вот меня и тянет!       Леви замирает, прекращая сопротивляться. От такой резкой перемены замирает и Эрвин.       — Что за тяга к грязным хуям? — въедливо, пасмурно.       — Никакой тяги. — стеклянно, сахарно.       Молчание затягивается.       — Ты же пошутил?       — Наверно да.       — Ну ладно хоть отсасывать не стремишься.       Из возни, вновь спровоцированной, Леви, отбиваясь, восклицает:       — Да какого же хрена ты такой ебанутый?!       — Скучал по тому, когда ты ругаешься.       — Да пошел ты. Убери руки от меня, извращенец херов!       Леви-Леви, что же ты такой неаккуратный…       У Эрвина длиннее руки, поэтому погрузив одну глубоко — на чужое горло, проще второй отбиваться.       Уперевшись локтем в одну из кистей и схватив другую покрепче, Эрвин шепчет неизменно рыпающемуся подчиненному:       — Извращенец здесь кажется ты, иначе почему у тебя встает? Нравится, когда тебя придушивают?       — Отъебись.       Окатывает холодом. Грязный секрет.       Командующий одергивает кисть от горла, словно коснулся горячего горнила в Лаборатории. Хватает вторую- его, уже занесенную в желании ударить.       Если бы Леви был против, то Эрвин давно бы уже лежал на полу. И говорить об этом совсем не нужно. Значит…       Запах заветревшей на ветру кожи смешивается с запахом его слюны. Он дышит глубоко, стараясь выпить до дна. Урвать мгновение собственного бессилия. Распят. Слаб настолько, что Эрвин чувствует, как он сдается ему на все. На все что только можно сдаться.       Целует жадно. Грубо. Кусает за губы. Кусает за язык, словно пытается оторвать себе. У него закрыты глаза, но голова — голова безумно кружится. Эрвин только может едва отстраниться, чтобы оставить себе хоть каплю кожи на губах живой.       Звонит колокол.       — Словно в одной из сказок Ханджи — Эрвин отрывается от него, чтобы перевести дыхание, но тот несильно бьет его лбом по лбу, не в силах ничего сказать, только оттолкнуть. Выгибается так, словно в него вселились змеи. Но не настолько усердно, чтобы скинуть с себя своего Командующего.       — Ты опять начинаешь.       — А ты не против совсем. — и только хмыкает, вжимая упрямца прямым и коротким поцелуем в собственную подушку. — Ты такой… идиот…       Но становится все жарче. Запахи становятся слишком манящими. Вкус — дерзким. Не вырвется. Не посмеет. А когда в коридоре начинается шорох десятков ботинок и сапог, начинает снова делать вид, что подневолен.       — Ты отлично можешь меня скинуть, Капитан.       — Мудак, Смит. — только и шепчет, когда тот впивается зубами и губами в его шею там, где начинается воротник.       — Так-то тебе лучше.       — Как ты объяснишь это Захариусу?       — А разве я должен кому-то что-то объяснять? Тем более на тебе.       За мгновение — вскакивает так, что остается только кусать воздух. Эрвин улыбается так, что бесит.       — Жду тебя на ужине. И да… — издалека оценивает встрепанного и разозленного Капитана, — прикрой шею, прошу.       Когда он выскальзывает за дверь, время в панике останавливается и с хрипом пытается выйти за пределы. За свои собственные пределы.       Леви поднимает обе руки и на фоне его «деревянного гроба» они кажутся слишком белыми. Ему незаметен ни загар, ни какие-то новые пятна и морщинки на запястьях. Он слишком долго живет в этой коже, в этом теле, но жизнь в нем ощущается спонтанной.       Случайной.       Он трет место, которое так тщательно вылизывал Эрвин. Мягкая натянутая кожа. Словно там было что-то… важное? Заманчивое. Нет. Перед глазами ладонь левой руки — ровная, с тремя четкими ровными линиями, напоминающими чем-то горлышко вазы. Ничего примечательного. Член посреди ладони тоже не вырос. Что же за…       Пальцем тычет в центр ладони. И слюна уже высохла. Что же ты такое…       Он соврал, руки-то он мыл. И пахнут они только мылом.       Почему же это так приятно?       Что еще ты во мне откроешь?