Единственный человек, который лжет Леви

      Конец сентября 849              — Мы проиграли бриллианты? — переспрашивает Леви шепотом, когда они выходят из пустого, погасшего огнями дворца. Но и в темноте глаза Эрвина блестят то ли еще неугасшим азартом, то ли радостью от новой задумки.       — Именно.       — Ты знаешь, сколько они стоили? — шепот переходит на недоумевающий шип. Окупить бюджет Разведкорпуса — в несколько раз. Правда, несмотря на все это, Леви все еще не понимает, как их можно вывести на счет официально… Но видимо и не придется этим заморачиваться.       — Знаю. Потому и проиграл… — Эрвин на полном ходу, не замедляясь на ни шаг. залезает в экипаж, едва убедившись в извозчике. Леви недовольно залезает за ним, закрывая довольно хлипкую дверку. Он не доверяет извозчикам Закклая, поэтому все же вызывает своих, проверенных на эти дни, чем удивляет Эрвина, увидевшего знакомое лицо.       — Это еще один план? — Стук по стенке и с легким рывком экипаж начинает движение. За пределами дворца темнота становится тяжелее, гуще. Слышно, как Эрвин вздыхает. Расстегивает рубашку, распахивает пиджак. Но Леви все равно безудержно тянется к нему. Пальцы скользят по обивке сиденья. Ближе. Ткань простая, но плотная — сталкивается с тканью пиджака Эрвина, сталкивается с подкладкой.       — Эй… — В блеске фонарей, скользящих за окном, Эрвин решительнее, чем во тьме. Обнять, обуздать. А Леви остается только поддаться. Прижаться. — Как тебе сиделось в углу?       — Прекрасная игра, не ясно нихуя… Воняешь ты, конечно… — пропускает руку вдоль подкладки, ловя мокрую линию на его спине — по рубашке нервно стекало еще пять минут назад. Но только ворчит — неловкость: от Эрвина пахнет свежим потом, который так хорошо скрывал пиджак. Пахнет парфюмом, который скрывает воротничок рубашки. Леви тянется. Вжаться еще. Ближе. Эрвин все еще над ним — сплошной утес, довольно жуткий в игрищах теней. Экипаж движется медленно. Пешком было бы быстрее, через парк и тропки… Ладонь — на его бедро. Массивнее старого дерева, но живое. Пальцы на плече сжимают и делают Леви снова хрупким, уязвимым. Потянуться еще — сухими губами чуть коснуться щеки. Влажная прорезь рта — зовет, но не скользит, ставит только точку на его коже.       Признание.       — Но ты же играл хорошо, верно? Не опозорился?       Эрвин усмехается и его довольное лицо может даже выхватить свет мелькающего городского фонаря, но Леви это не нужно. Он и так знает, что сейчас чувствует Его Командующий. Доволен его реакцией. Не нужно больше, чтобы рассказать ему.       — Это всего лишь еще один план, ты прав. — В этом будничном выражении из будничных слов — совсем не будничное настроение. Он шепчет и шепот становится все тише и мягче, словно стены экипажа могут их подслушать. — Я же проиграл их Закклаю, а не Доку. Значит не опозорился.       «Привет от Кенни…»       — Все равно не понимаю схемы. — Леви садится ровно, с прямой спиной, смахивая с себя наваждение и пытается выскользнуть из-под руки Эрвина, но уже чужая ладонь скользит по спине. Командующий беззастенчиво пододвигает его к себе, хватая за бедро, за таз, словно нет в нем ни веса, ни воли.       — Схема в том, что Доку ничего не вернулось. А подношение властьимущим никогда не было плохой идеей. — Холодный хохоток. — А за то, чтобы я не говорил откуда бриллианты, я получил поставку этого чая за счет ВоенПола ну… пожизненно?       — Ты же даже с Доком не разговаривал, чтобы такое провернуть.       — Я предпочитаю с ним не разговаривать. — Шепот скользит где-то над ухом. Словно он говорит о погоде, но только на поясе — комок, сжатая в кулаке ткань. Неловко ли? Или за этим таится что-то еще?       — Ты помнешь мне пиджак.       Что-то еще.       — Я надеюсь, что мы больше просто не будем иметь повода его надевать для таких парадных вещей…       Рвется сзади подклад — не скользит черная ткань от упорства. Рвется где-то в плечах. С громким треском, режущим уши. Эрвин слишком жесткий. Слишком азартный. Слишком — настолько, что голова кругом. Жесткое дыхание, словно бы болен чем-то зимним, ледяным, господствующим в легких, но едва отвернуться. И отвергнуть?       — Как тебе было там вокруг юных королевских прелестниц? Что ты там с ними делал?       — Я следил за твоей игрой.       — Может, не стоило таким внимательным быть ко мне?       Снова руку — на бедро — необъявленная сущность внутри, горячий дух сменяет передушенный протест. Он поворачивается, желая завернуть жар глубже, под пиджак, под рубашку, под кожу. Жаждать. Пальцы — под воротник, зацепить цепочку ненавистного галстука-боло. Но не сцепиться языками, губами — пока есть что-то еще в этом экипаже.       Недоумение?       Нерешительность?       Леви окутан его объятьем. Это больше, чем просто рука за спиной, ладонь на плече. Это куда острее. Куда-то под ребра.       Выше, в стремлении к ремню — рука. Плечо — в боли, в остатках напряжения. Хочется растаять в этом чертовом порванном пиджаке. Все что требуется — только желать. И жить.       — Подожди, давай вернемся… — единственный оклик, когда пальцы поднимаются выше по бедру. К швам — ниже, касаться кончиками пальцев обивки.       Причинить боль — ту же, с которой он сжимает плечо. Только вырывается тихий глубокий, чуть с дрожью — выдох. Боль? Навряд ли. Эрвин дышит так рядом — буравит висок. Так часто. Но не хочет срывать. Потому что сорвется сам.       А если нет?       — Леви, не надо… — когда ладонь достигает перипетии швов. — Давай…       — Да, вернемся, я уже слышал.                            — Да как они вообще… Живут здесь…       — Баня еще горячая.       — Там душно и грязно.       — Зато будешь чистый. — Язык ползет по задней части шеи, вдоль воротника рубашки. Но Леви только морщится и передергивается, словно хочет стряхнуть с себя это ощущение. Отстраняется, вылавливая из полутьмы лестницы Главного Штаба лицо с прищуром как у большой хищной кошки. Мраморные ступени — холодные, но только почему-то ужасно хочется на них упасть лицом. Это не алкоголь — известно обоим.       Разорванные объятья. Вот что не любит Эрвин. Вот, что воодушевляет Леви, но тот чрезвычайно возмущен отсутствием центрального водопровода в казармах, окроме пристроенной большой каменной бани на заднем дворе. Эрвин догоняет. Эрвин обнимает. Эрвин прижимается. Хватает за ремень, запускает руки на талию. Во тьме — глубоко за полночь. Еще никого нет — праздник через два дня. И только их суетливые шаги. Шорох.       Леви почти бежит к комнате, убегая от разгоряченного Командующего. У них разные комнаты, неизбежно и постоянно — рядом. Но Эрвин следует за ним в его же комнату, тихо прикрывая дверь, ведь Леви не любит, когда о его присутствии становится известно всем. На этаже комнат пять, не больше, но и этого для него много.       Когда Эрвин задирает его рубашку, одним движением выдергивая ее, заправленную, из-за пояса, Леви отходит ко столу.       Когда Эрвин наклоняется, пытаясь выловить его язык, бесполезно шипящий какие-то проклятья и угрозы, Леви начинает паниковать.       Когда в комнате раздается только влажный шепот поцелуя — Леви хватает его за волосы, в надежде то ли оторвать от себя, то ли не отпускать.       — Эрвин, пожалуйста… Давай…       — Нет. — Не ждет, что тот послушается. Не ждет, что сможет его переубедить словами. Знает, чем может. — Я хочу сейчас.       Но даже с расщепленным на экстаз и вину солнечным сплетением — вырывается, тяжело дыша. В темноте только свет уличного фонаря, выходящего на аллейку перед гостевыми комнатами Главного Штаба. Нет сил, чтобы злиться, это ему известно — нужна чистота. Кристальная чистота.              В бане горит только одна свеча под стеклянным колпаком — в самом краю огромного деревянного помещения. Рядом — масляный светильник, но Леви он не нравится с самого начала. Мысль о том, что мыться здесь можно только в светлое время суток — логичная, но днем, по все той же логике вещей, все должны быть заняты рабочими делами, а этот масляный светильник слишком уж хрупко стоит на подставке, то гляди упадет. Леви зажег бы банально какую-нибудь лучину, но учитывая размер помещения это более чем бесполезно.       Эрвин стаскивает с себя одежду и закидывает на длинную вешалку. Сейчас здесь сухо. Максимально сухо. В полутьме раздается журчание воды. Леви наливает воду в ушат, во второй. Эрвин плохо видит в темноте, но Леви дает ему короткие указания. Если бы он перепутал куда крутить кран с кипятком — обжегся бы, что потом с ним делать? Зато он очень ровно раскладывает два полотенца на верхнем полке, что ближе к печи. Жар еще остался, но наводить еще больше и влажный нет смысла.       Шипение внизу. Леви ставит деревянные ушаты на нижнюю часть полка.       — Ты готов сидеть и греться?       — Совсем чуть-чуть.       — Ты липкий. А еще грязный. Пахнешь как вся конюшня Разведкорпуса. Вот и зачем тебе?       — Чтобы потом нормально отмыться от всего этого. — Но Леви только начинает скоро намыливаться куском мыла. — Брезгуешь?       — Там хер знает что в темноте вообще, кто чем на чем сидел…              — Тише, нас услышат.       — Да здесь нет никого. — Раздраженный шепот — куда громче крика. К щеке — в попытке раствориться, когда Леви дышит ему в ответ на ухо. Сплетение ключиц — отчаянный пассаж. От двери к столу. Массивный стол — холодное дерево — но легкое тело. Он жесткий, беспокойный. Но заключив в клетку рук — становится мягким как глина.       На нем испарина. Полотенце падает на пустую столешницу — с плеч. Второе — бесстыдно развязывается на бедрах. Побег из горячей бани, побег от всего, что было вчера. От бриллиантов, от Закклая, от Делтоффа. От Траут, от Найла.       Ворох скинутой одежды у двери, захлопнутой небрежно, громко, гулом посетившей недлинный коридор.       — Нас услышат. — уже жестче повторяет Леви. Но ни капли не громче.       — Пусть слышат. — упирается Эрвин все тем же шепотом, когда проводит пальцем по его ноге. Снизу вверх, уверенно и тяжело, от колена к тазу, сминая кожу под пальцами. Срывает робкий резкий вдох. Боли? Жажды? Тихий. Ясный, как брезжащий в окне рассвет. Именно этого он и ждал. В хитросплетениях рук, влажной кожи, мокрых волос, его довольствие — звук. — Леви, пожалуйста…       Как бы просить тебя расслабиться и перестать все контролировать?       Ты не любишь, чтобы я тебя трогал. Только — чтобы касался.       Тебя нельзя хватать, нельзя кусать. Ты…       — Хочешь в кровать?       — «На» кровать?       Нет.       Я хочу тебя нежить. Трогать. Гладить.       Пока у нас есть минута, чтобы забыться — перед самым рассветом самые тяжелые глубокие сны.       Зачем тебя спрашивать, если можно взяться пальцами за точеную задницу и стащить тебя самого в кровать? И плевать — плевать что кто скажет. И не протестуешь — только вцепился, обняв за шею. Как кот, который так боится утонуть. Но опустить на казенное белое белье — трепетно. Нежно. Ты все еще чувствительный, каждый выдох — отпечаток моих пальцев, впивающихся в твои ребра, отпечаток губ на твоей шее, зубов — на плече. Отпечаток моего тела на твоем — это все имеет вес для тебя.       — Разденься.       И вот уже и мне повод замереть, наклонить голову в попытке понять — верно ли расслышал? Но рывком — стаскивая с моих плеч рубашку, стаскивая с запястий и в каком-то невысказанном отчаянии — скидывает ее на пол.       — Я тихо говорю? — с претензией.       — Ты же пытаешься не шуметь. — но на мою улыбку обратно опускаешься на подушку. В сумраке, играющем за окном не понять: злость, смятение, недовольство?       — Мог бы просто не заставлять меня переспрашивать, да? — но в голосе совсем иное.       — Конечно. Но мне просто…       Нравится, когда ты звучишь.       Как настроенный инструмент. Как выверенная струна — колебание и звук. Стон, а не крик. Тяжелое дыхание, а не ругательства. У него тело — горячее, похожее на упругую глину, но в прохладе комнаты — остывает, неизбежно теряя остатки тепла.       Сохранить.       Выгни же шею, я знаю, что ты любишь мои поцелуи. Любишь.       В завязи ладоней — пальцы, в холод длинных ног — вплести свои.       Мой нежный. Нагой. Такой слабый предо мной…       Захлестывает, как речные сумрачные волны в ноябрьские ночи перед ледоставом. Животом касаться тебя. Чувствовать, как ты стыдливо царапаешь мою спину, плечи. Пытаешься обнять накрест. Не руки — ремни УПМ. Не Леви — мой шанс лететь без крыльев.       — Не бойся. — змеей — в твою голову.       — Я оставлю царапины.       — Я же постоянно одет. — Поймать твои губы, достать до дна реки. И знать, что убедил. Ты рыщешь по мне с отчаянием загнанной в угол мыши. Пожалуйста, Леви…       Не отрываясь от этого сна — рукой по груди, ребрам, животу. Достать до острых костей — те же крылья, но уже гораздо ниже.       — Эрвин, не надо… — Вырывается. Слабо тебя держал. Плохо.       — Надо… — это не приказ, это чистое знание. Выпутаться из твоих строп, уйти ниже. Кожа белая, нежная. Где кончается воротник — поцелуй, ниже — оставить пятно. Красное. Завтра оно будет синим, а потом зеленым, желтым…       — Скажи, что ты чувствуешь?       — Хм… щекотно? — хриплый звук. Еще один укус — оставить пятно зубов. Хищное, тяжелое. Вгрызться в сухие плотные пучки мышц под кожей. Изгибаешься. Молчишь, лишь странно дышишь.       — Ну так что? — Стелется мой собственный голос вперемешку со слюной над твоим телом.       — Что за эксперименты надо мной? — приподнята голова в попытке найти меня на своем же теле. Но только языком скользнуть по соску. Попробовать на вкус твой шероховатый стон. Наконец-то… — Прекрати…       Но повторить. Еще. И еще. Я бы поломал тебе ребра, чтобы слышать это еще и еще. Твердеешь. В руках. Под языком. В районе живота — не даешь мне покоя, упираешься в мою кожу.       — Да прекрати… — но зубы смыкаются, предупреждая. — Зачем…       — Неженка… — рвется насмешливое, звонкое. Игристое, как вино, которое несмотря на часы с праздника, кажется, снова бьет в мою голову.       — Да пошел ты, Смит…       Под ребра — языком, пальцами. Вытащил бы из тебя твой голос. Хватаешь меня за руки, но только и рвется:       — Щекотно! — резко — но все еще мольба. Молитва. Не совладаешь со мной. Ты трепещешь. Ты жаждешь.       Ты ждешь?              Моя нега прерывается жестким несогласием. Может паникой. Может чем-то еще, но только вырываешься, выскальзываешь наверх, к подушкам. Наступает молчание бездвижное. Как ведут себя с пуганными котами? Протянуть руку, едва погладить пальцами по колену. Страшно самому. Но нет: магия рассеялась.       — Хочешь, чтобы я тебе отсосал — я отсосу. Не трогай. — Голос гордый, упрямый. Совсем не подходит к тому, как ты себя ведешь сегодня.       — Почему?       — Не хочу.       — Почему?       Наступает тишина.              Собственный гнев взвивается над нашей постелью. «Капризный!» — горит во мне. «Наказание!» — шепчет. «Выбери себя!» — увещевает.       «Сломай.»       Но только сидит, обняв колени, прижав к животу подушку и спиной упираясь в самую спинку кровати.              Вдох.              Между своим неудовольствием и твоей болью я выберу свое неудовольствие. Потому что оно временно и решаемо. А твоя боль рядом со мной будет бесконечной. Но я не могу этого допустить. Цветы цветут только там, где за ними ухаживают. И я хочу, чтобы ты цвел.       В моих руках.              Время останавливается, и тишина наполняет меня сполна, до краев. В полумраке я найду тебя, ты знаешь, твой силуэт мне виден. Но абсолютно неслышим.              Выдох.              — Отдай подушку.       И действительно, едва оторвавшись от реальности — отдает. В тишине — только тишина. И словно даже дышит тихо, осторожно. Как ветер спрятался на чердаке. Тени в углах становятся ярче, пока ты не двигаешься.       Остается лишь забраться под одеяло и ждать там.       — Брюки сними. — бурчание. Я действительно, совсем забыл… но секунду — снять, чтобы вернуться обратно, ощущая холодную жесткую ткань казенного постельного белья.       — Ты замерзнешь без меня, иди ко мне.       — Иди к себе.       Ты же знаешь, что не уйду — только качаю головой. Что с тобой такое. Ведь в прошлый раз ты… так легко мне сдался. Так быстро. Беспрепятственно. Почему, как только я тебя коснулся губами, так ты отскочил как ошпаренный? Что в тебе поломалось?       Спустя минуту фигурка рядом начинает таять. Словно снег — ты пахнешь моей слюной, мокрым банным деревом, простым солдатским мылом… ты пахнешь собственной смазкой, размазанной по твоему животу. Приятным легким запахом разгоряченной кожи. Пахнешь сексом. Пахнешь похотью.       Но мне придется начинать с самого начала, чтобы перебить это твое послевкусие паники. Истерики. Или… что это, Леви? Под одеяло — уже остывшее тело. Как побывал под дождем. Почему так?              — Что с тобой?       Мой шепот утыкается в волосы. Накрыть одеялом. Прижать к себе. И уже больше не боится. Подернут изморозью, как зимнее окно. Холодный. Кусок снега, не иначе.       — Я сделал тебе больно?       — Нет.       — Ты устал?       — Нет.       — Что я сделал не так?       — Все так. Просто… молчи.       Остается только молчать. Под одеялом распускается цветок — очень длинное и широкое для него, безмерное безопасное пространство. Как рассвет собирается приходить, так и тревога отступает. Кладет голову на плечо, ближе к локтю — вместо подушки. Скрещивает запястья на моей груди так, что страшно — снова отринет? Снова оттолкнет? Мне совсем не хочется делать тебе больно. Но что с тобой делать — я не знаю… Ты не притворяешься, не скрываешь, не…       — Я чувствую себя странно.       — Расскажи. — Скользят пальцы по взъерошенным волосам, чуть заметным над белым одеялом, над темнотой провала нашего с тобой кокона.       — Я боюсь.       — Меня?       — Что ты… что я перед тобой… голый?..       С каким упорством, упрямством. Тебе непросто — сказать, признаться. Поведать… но ты все еще крепко держишь обещание говорить. Говорить мне что не так. Мы договорились с тобой. Ты помнишь. Ты ценишь наш уговор.       — Ты же понимаешь, чем мы занимаемся?       — Да. Не маленький.       — Тогда понимаешь, что…       Прижимается. Скоро настанет утро, но почему-то во мне нет разочарования. Голова перебивает член куда яснее, следуя зову сердца, а не плоти. Сделать вложение — очередное — в будущее. В наше будущее.       — …что отсутствие одежды здесь скорее главный элемент?       — Я не знаю, что с собой делать, то есть… что я должен чувствовать.       Поцелуй в щеку — выныриваешь, смотришь на меня, едва приподняв голову. Ждешь ответа? Извиняешься? Переждал дождь в моих объятьях, но я хочу, чтобы ты пережидал там любую бурю, которая будет на твоем пути.       — Тебе страшно, что…       — Это немного не то слово. — И снова прячется под одеялом. Горячее дыхание — там, где обычно галстук-боло. Твоя замена моему званию. Я держу тебя в коконе, какого, наверно, у тебя никогда не было? Ты сам всем защита и успокоение. Ты сам всем стержень и опора, так… Так дай мне побыть для тебя кем-то, кто сможет тебе помочь. Не теряйся, не теряйся без меня, Леви… я знаю, что ты не уснешь в моих объятьях, не сможешь спать, пока я в твоей постели.       Спина под моими руками, твоя кожа — живой механизм. Но когда тишина начинает давить на виски, я могу только начать шептать в темноту, надеясь, что ты меня услышишь:       — Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Ты же имел дело с… другими людьми?       Складки на одеяле, горячий лоб тычется в мою грудь. Выныривает в области ключиц, обжигая дыханием шею:       — Это было совсем другое. Там было… Похуй.       — Ты же… хотел человека? Желал? Ну как минимум у тебя стоял…       — Да, но это другое.       — Это лучше или хуже?       — Это… Сильнее.              Это бьет сразу в голову.       Резко. Мощно.       Это смывает границы. Расторгает договор с собственным разумом.       Это пугает.       Это чувство? Или это чувствительность?              — Меня никто не трогал раньше.       — Совсем?       — Да, блять, совсем!       — Тише… — Губы касаются лба, когда гневное дыхание обжигает кожу где-то под одеялом. — Но ведь я же… Это же имело позитивный эффект?              Это имело меня даже не поимев, Эрвин.              — Если тебя интересует стоит ли у меня на тебя, то да, стоит… — обиженное обожженное признание.       — Я знаю, Леви. — Эрвин смеется, запрокидывая голову и падая на спину. Кокон разрушается, падает одеяло на Леви всем ворохом ощущений. Ворчит недовольно, тихо:       — Да ну чего ты ржешь…       — Потому что иначе мы бы с тобой сейчас бы не оказались… Я спрошу так: ты готов повторить?       — Повторить что? То, что было сейчас или…       — Это два звена одной цепи.       — Ты Захариуса тоже так уламывал, да?       Он забирается выше, сворачивается где-то подмышкой, коленями упирается в ребра. Тонкая сильная рука единым движением скользит к стене, поправляя одеяло, съехавшее с груди Смита и аккуратно скользит обратно, пока Эрвин не ловит ее на самом излете.       — Я разве просил бы Захариуса сидеть со мной за карточной игрой?       — А разве бы нет?       — Нет. Это… немного другое. Ты же свою Петру вряд ли бы так вот укрывал.       — Засранец.       — Но ведь правда?       У Леви пальцы тонкие, ровные. Расслабленная мягкая ладонь с жестким каркасом мышц — совсем не безвольная. Надавить по центру, скользнуть большим пальцем по глубоким линиям в промежуток между большим и указательным. Сжать подушечку указательного. Скользнуть к мизинцу — выпрямить и расслабить, пройдясь подушечкой пальца по фалангам внутри.              Но Леви не дает — переплетает пальцы резко. С отчаянием. Может зря это сказал? Зря рассказал? Это же смешно — посреди столь интимного процесса впадать в какую-то истерику?              Потому что не смог справиться с тем, что тебе дает Смит.              — Леви, пожалуйста… — Поцелуй в висок — уже уставший. Тепло в руках дает покой. — Если ты не будешь спать совсем, то я никуда от тебя не уйду. Если…       — Я хочу повторить. Но дома. Там. Дома. — Чем ближе к рассвету, тем меньше у Леви шансов выразить то, что не даст ему на самом деле спать сегодня. — Иди к себе.       И Эрвин, аккуратно выбираясь из-под одеяла, опускает его на маленькую одинокую фигурку посреди широкой кровати. Собрав вещи, раскиданные пятнами по комнате в розовом свете восходящего солнца, Эрвин возвращается к кровати, где Леви, лежа на боку и подперев ладонью подбородок, смотрит на него. Наспех надетые штаны чуть ли не скрипят натяжения, от того, как Командующий опускается на колено перед кроватью.       — Спасибо за ночь и за… Утро. — Колкий острый — он целует его в щеку и, делает усилие над собой, выходя из комнаты. Брякает застежка ремня в коридоре. И когда дверь закрывается окончательно, Леви забирается под одеяло с головой, улавливая эту смесь запахов их тел.       Эмоции требуют разбора, но почему-то хочется то ли бить подушку, то ли бежать за Эрвином, то ли отгрызть себе язык…       Надо будет рассказать Ханджи про столь странные последствия перегруза. Или… Чего-то совсем нового, что откровенно снесло Леви крышу.       

***

      Конец сентября 849       Леви застает Эрвина в конце коридора — в ванной комнате. Точнее «комнатке»: три умывальника в ряд, большие зеркала и небольшой закуток для хозяйственных нужд со сливом в полу, ведущий в совсем маленький туалет, миниатюрный даже для маленького Капитана. Леви недоволен, поскольку основной туалет находится на первом этаже, а это совсем не продумано.       Командующий слишком бодр для того, кто не привязан ни к каким планам днем и для того, кто всю ночь скитался по чужим комнатам. Он комкает полотенце и бросает его в мокрую раковину, быстро вытеревшись. Смотрит в большое зеркало над умывальником Леви.       Леви-Леви-Леви.       Как он должен себя вести?       — Ты словно призрака увидел. — На его взгляд отвечает только после того, как уже умылся. Блестящие глаза — два камня.       — Как ты? — формальный тон. Тон Командующего, а совсем не того человека, который обнимал его этой ночью. Под солнечным сплетением что-то поджимается. Боль? Разочарование? Не проще, чем было ночью. Не распознать. Почему же все так мешается в голове.       — Есть хочу. — мелькает единственная мысль, которая правдива. В последний раз он перекусывал на фуршете в самом начале праздника. И за пеленой терпкого тумана ощущений совсем не заметил такой проблемы, как голод.       — Пойдем, здесь прекрасная столовая внизу. — он забирает, сжимая в кулаке, полотенце. Влажные волосы, зачесанные назад. Запах мыла. Уверенный.              За пять минут до прихода Леви, Эрвин смотрит в зеркало над собственным умывальником. Перед ним едва-едва подернутый загаром белобрысый мужчина с длинными продольными морщинами на лбу, с тяжелыми выгоревшими бровями и заломом между ними. Тринадцатый Командующий Разведкорпусом Эрвин Смит. Самый жестокий из военных.       Грешник.       Отъявленный грешник.       Вода пахнет ржавчиной, грязным, зажатым в потных руках металлом. Так пахнет лекторий перед сезоном, когда разбирают и собирают УПМ, смазывают и заменяют опасные и ненадежные детали. Но прохлада — смыла бы ночные переживания, казалось бы. Но нет. Это водой не смыть. Не смыть собственный запах спермы, который неотступно преследует — пришлось разряжаться в другое полотенце.       Но только Эрвин боится, что Леви залезет в его мысли и узнает, что было объектом его желания.       Узнает, что он был.       Узнает, каким был.       Он задал верный вопрос: «а с Захариусом также..?», но сейчас кажется, что Эрвин просто просел бы в своем ответе.       Он узнал его еще совсем неопытным в этих делах. Девушки, женщины, которые смешивались в его голове с именем Мари — сначала. А потом Майк, который придумал новый способ утолять его голод. Но он сухой — и Эрвин не хотел его трогать так, как трогает Леви. Как трогал Леви.       Майк едва стонал, когда Эрвин его вылизывал. Когда загонял ему член в задницу — только тогда. Но делал это скорее стыдливо, грубо, словно огрызаясь, чем в желании.       А Леви?       Робкий, терпкий, упрямый. Ломкий, дикий. Отзывающийся.       Эрвин поднимает голову над раковиной, когда слышит шаги в коридоре.       Он реагирует.       Словно ценит все то, что Эрвин с ним делает.       Действительно, откуда бы понабраться нежности?       В Подземном городе?       В Разведкорпусе?       Где сыскать нежности?       От кого?              — Что ты знаешь о некой женщине по имени Траут?       — Ничего. Кто это? — Эрвин аккуратно режет омлет с овощами, пока Леви наливает ему в кружку чай. Фырчит — «паршивый», но все же довольствуется малым.       — Новая знакомая. Которая передает «приветы» от старых знакомых.       — Как понимаю, «привет» был не самый приятный?       — Совсем не приятный. — Признает Леви, откусывая кусок поджаренного маслянистого хлеба. Действительно, довольно неплохо для тех, кто должен кормить офицеров. — Ты знаешь… Кенни-жнеца?       — А, городская легенда, вышедшая из-под контроля?       — Да. Это мой… Знакомый.       Смит наклоняет голову сначала в одну сторону, потом в другую так, что Леви бы пробрало, но выдавать свои чувства после прошлой ночи не хочет совсем. Но нет вопроса. И нет ответа.       — У Закклая было подозрение, что действия в соборе — это его рук дело.       Но холодеет. Из рук выпадает хлеб. Он был так… близко?       — Давно ты знаешь?       — Он не озвучивал это официально… — лукавит ли Эрвин? — Нет доказательств. Да и известен он был только в пределах Митры и Сины. Так что…       — Это было бы глупо. — Заканчивает за него Леви, откладывая понадкусанный хлеб на край собственной тарелки с омлетом. — Утверждать, что это было дело рук Кенни — это было бы глупо.       Эрвин подхватывает, зацепившись за длинную паузу между звуками:       — Поэтому это только предположение.       Потому что иначе охота пойдет на уровнях куда более высоких. Дариус просто их подставил, выставив ограждением между отъявленным маньяком и собой, добропорядочным. Хотя Эрвин в этом никогда и не был уверен. Закклай не святой. Да и сам Эрвин совсем не святой, но его рубежи — это граница между людьми и титанами, а не между властью и убийствами.       Леви перебирает в голове какие-то бусины, которые никак не хотят нанизываться на единую нить. Леви позволил Кенни убить этих полицейских. Леви не увидел преступника. Но преступник? Видел? Кенни его видел? Кенни намеренно это сделал? Радовался ли он тому, что фактически убивает людей на его глазах. Радовался, что уйдет незамеченным и безнаказанным? Радовался, что Леви будет себя корить за это? Знал же, знал? Или…       — Я поищу, кто такая Траут. Как она выглядела?       Леви коротко описывает даму в розовом, все же принимаясь за завтрак. Внезапно даже поджаренный хлеб кажется вкусным. Даже если Кенни так себя вел, даже если он был там, даже если был рядом и Траут передала привет именно в связи с этим, то это не меняет ничего. Не меняет прошлого. Да и навряд ли может изменить будущее. Не изменится ни Леви, ни Кенни. Ни ситуация, ни обстоятельства. Слишком много лет прошло. Сколько? Двадцать?       Что может пройти за столько времени? Леви стал бандитом Подземного города. Леви стал сильнейшим в Разведкорпусе. А Кенни? Остался городской легендой. Все еще смертоносной, но все же слишком далекой. Как был далеким тогда. Так и остался сейчас.       Волнуют ли Леви политические перипетии? Титаны волнуют. Однажды в погоне за политикой он уже потерял любимых.       Теперь пусть политические решения за него принимает тот, кому он доверяет.       Тот, кто вчера намерено выкинул в предпоследнем раунде козырного туза, хотя мог покрыть карты козырной шестеркой, по итогу оставшейся в его руках последней, после чего Закклай добротно хохотал и сверкал глазами, словно бы утешая Эрвина. А Эрвин, делая глубоко побитый, но вроде бы позитивный вид справедливо и по небрежности побежденного, сверкал глазами уже в сторону Найла, выпавшего из раунда вторым. Леви боялся Делтоффа, но тот оказался пьяным с двух бокалов вина и проиграл в самом начале, подбитый, увы, Эрвином.       Коленки у дамочек, окружавших его, были неприятные наощупь. Словно их какого-то небрежного рыхлого дерева, обтянутого бархатом. Это не Рал — тонкая, хрустальная. Не Смит — твердая столешница из толстого теплого дерева. Даже не Ханджи — из обожженой глины.       Поднимая глаза на Эрвина, он смутно ощущает какой-то прилив чего-то… озорного. Освободившего.       — Пойдем на рынок?