Единственный человек, который лжет Леви

Содержи всегда в памяти превосходящих тебя добродетелью, чтобы непрестанно видеть в себе недостаток против их меры; содержи всегда в уме тягчайшие скорби скорбящих и озлобленных, чтобы самому тебе воздавать должное благодарение за малые и ничтожные скорби, бывающие у тебя, и быть в состоянии переносить их с радостью.

      © преп. Исаак Сирин

                    Конец сентября 849       Пляска Дурака — Рубеж Веков       — Мы ищем что-то конкретное?       — Нет. Мы просто…       В кармане звенят монеты. Железо — то, во что верит Леви, несмотря на вводимые постепенно бумажные деньги. Их вводят уже лет десять, на то их и зовут «верхними» деньгами, потому что Подземном городе нет смысла их даже вынимать. Там, где гниет бумага за пару дней, там бумажные деньги — просто пшик. Но здесь Леви замечает множество лавок, которые в большинстве ведут оборот именно ими.       — Почему бумажные? Неужели нельзя было перечеканить новые, коль уж так хотелось?       На монетах трех номиналов — золото, серебро и медь, которые можно разломить пополам, чему чрезвычайно противятся последователи Культа Стен, ведь на монетах — лики Сины, Розы и Марии.       — Нет, потому что чеканка сама по себе сопряжена как с рисками, так и с издержками, — тихо вещает Эрвин, пока Леви рассматривает тонкую белую ткань у юной торговки. — Сплав легко подделать, но зато бумага фактически ничего не стоит.       — Ее же печатают как книги? — спрашивает Леви, оценивая плетение нитей. Девушка в белой косынке нервничает и не зря: в батист, как она заявляла, вплетены нитки толще, грубее, то значительно портит всю картину. Это не тонкий-тонкий лен, как хотел Леви для своего кравата. Поэтому поднимает на нее глаза в упреке и уходит от лавки, сопровождаемый своим начальником.       — Да, но…       — Но ведь сама бумага ничего не стоит. А в монетах как минимум серебро и золото.       — Тоже не все целиком.       — Знаю, — оборачивается на него Леви, останавливаясь посреди толпы, снующей туда-сюда. А затем резким движением выхватывает из рук удаляющегося от него мальчонки что-то, что Смит даже не успевает заметить. За ухо — может даже приподнять. Мальчишка черный, грязный, но есть вопросы к тому, насколько естественно он черен и грязен. Похоже, что он просто вымазан углем. Эрвин округляет глаза, когда Леви отдает ему какую-то цепочку с кулоном из большого голубого камня, а потом переводит взгляд на мальчишку.       В толпе в центре торговли раздается вопль.       — Ну и кто?       — Не скажу тебе ничего! — мальчишке лет десять, но он слишком боевитый, хотя и не совсем умный. Пинать Леви даже с его небольшим ростом — занятие увечное, особенно когда он одним движением сгибает ребенку подламывает колени сзади. В тот момент, когда он падает на пыльные камни, раздается вой, который глушит другой, снова из толпы.       — Смит, у тебя есть все карты на руках, чтобы унять эту сирену… — шипит Леви, в невозможности зажать уши от громкого резкого звука. И когда Командующий, растерянно кивнув, удаляется, он все же отвешивает своему пленнику оплеуху, на секунду отпуская его ухо и хватая заново.       — Не умеешь воровать — не воруй!       — Ты кто еще такой, чтобы меня учить.       — У тебя еще не все зубы поменялись, долбоеб малолетний, чтобы так со мной разговаривать. — Цедит. Терпит. — Куда бы ты его дел?       — Есть кому! Поймал меня и думаешь, что больно умный, что ли? — Шипит пацан, но в один момент начинает выть еще сильнее, ударяясь в истерику и показательно, по-актерски, плача, пытаясь обратить на себя внимание близлежащих лавок. — Помогите, убивают!       Но никого это не волнует, пока в центре площади происходит какое-то движение. Леви все же не выдерживает и бьет его под дых. Сильно. Без усилия, но так, чтобы ему этот разговор запомнился куда больше, чем все остальные, которые его вывели на рынок хотя бы сегодня. Он оборачивается и видит, как из толпы на него с ужасом смотрят еще четверо таких же пацанов. Только…       Слишком лощеные. Слишком красивые. Слишком чистые. Чистая одежда. Лица не в грязи — многодневной. Пальцы — не в грязи и крови. Пальцы — в угле. Как наивно — по углю и вычислят, кто украл цепочку.       Это дети, которых сюда вывела не нужда. Вывел азарт. Это игра и только.       Все, что когда-то для Леви было выживанием, для кого-то игра.       Просто игра на чужое имущество.       — Я даже не сдам тебя в полицию, я тебя просто сейчас убью. — И Леви начинает неумолимое движение к ближайшему переулку, перехватывая его ухо на воротник слишком уж красивой рубашки. У Леви была одна на почти восемь лет. А здесь — хлопок, какая роскошь! — да еще и по размеру. Из такой не вывернуться — все пуговицы на месте, а рвать он не решается, несмотря на то что рыпается и воет, но уже совсем не сильно. Притихает, как только Леви заводит его за угол и прицельно, быстро — ударяет по лицу. Потом снова под дых. Он разминает кулаки, вспоминая основы. Вспоминая как делать это максимально эффектно и одновременно — максимально красиво.       Умеренно.       Ровно.       Без напряга.       И даже без силы.       Специально, чтобы те, кто подглядывает за ним из-за угла, видели подробности.       Когда у парня вылетают зубы на загаженную брусчатку, Леви не останавливается, пока по щеке не побежит струйка слюны и крови. И только тогда останавливается.       Красиво.       Да, бить детей — это грубо Неправильно. Это осуждается. Это незаконно. Но только урок здесь он преподносит сразу шести.       Воришке.       Его подельникам.       И себе.       — Если вы ему все же друзья, то отлично — напомните ему завтра, как делать не нужно. — Леви вытирает руки платком. Морда действительно была просто в угле, поэтому на кулаках — просто черные разводы. На рубашку ничего не накапало и для него это скорее благословение. Не придется ничего объяснять Смиту. — Потому что в следующий раз это буду не я. В следующий раз это будет кто-то другой, кто его в таком виде не оставит.       Но едва Леви прячет в карман сложенный грязный платок, как воришка поднимает голову и раздается гул — бег. Леви лениво расстегивает ширинку и, не отходя от своей жертвы, справляет нужду прямо рядом со своим пленником.       — Вот такие у тебя друзья, идиот. — Спустя пару мгновений Капитан наклоняется над вором и только это уже заставляет его вжаться в грязную обоссанную стену. Ты воруешь не потому, что у тебя жизнь отняла все. Ты воруешь, потому что это весело. — Значит нахуй ты кому сдался.       — Мама! — раздается истошный вопль, но очередной удар — легкий, ладонью, — заставит заткнуться куда эффективнее, чем что-то мощнее.       — Ты играешь по взрослым правилам и зовешь мамочку? — Голос Леви слишком добрый. Даже для него самого. Он так даже с Ханджи или Эрдом не разговаривает. — Ты кончишь в таком же переулке, только когда ты сдохнешь, тебе уже мамочка не поможет. Ни она, ни друзья твои, ни полиция. А сдохнешь ты вот так же, я тебе обещаю.              — Эй, Леви! — Эрвин сияет, выныривая из толпы в тот момент, когда Леви доходит до ближайшей лавки на площади из переулка. — Твой Командующий вор и насильник!       «А я бандит и убийца, Эрвин…»       — Почему я должен был сомневаться? — Леви с каким-то рассеянным выражением лица смотрит за его спину, пытаясь взглядом выловить тех, кто наблюдал за его экзекуцией. — Ты же такой незаметный, сил нет…       Он начинает движение по ближайшему ряду лавок, а Эрвин в каком-то солнечном сиянии рассказывает о том, что он нашел ограбленную, как ему казалось, даму, однако таких, по заявлению, оказалось целых две. И пока он пытался понять кому принадлежит украшение, отхватил женских тумаков веером и сумочкой…       В один момент, когда Эрвин спрашивает, что он сделал с воришкой и как он понял, что произошло, торговый ряд заканчивается какой-то зеленью и Леви останавливается, пытаясь в голубом осеннем небе увидеть его глаза. Отрезви меня. Я сейчас бил вора. Я сейчас бил ребенка. Чтобы остальным было неповадно.       Чтобы самому никогда об этом не думать снова.       — Я расскажу, когда вернемся в Штаб, хорошо?       — Этот или наш? — Чувствуя какую-то тревогу, Эрвин все же уточняет.       — Этот. — Понятно, почему чувствует тревогу. Голос не дрожит, но все равно он очень тихий для того, чтобы быть нормальным голосом Капитана Леви. И это очевидно и ему самому, и его Командующему.       Но Эрвина Смита из толпы окликают по имени.              — Что ты взял? — Он довольно и с искренним удовольствем смотрит на то, как Леви как-то очень по-бытовому и очень забавно тащит авоську с какой-то зеленью, торчащей в разные стороны и тканую сумку. Нужно было развеяться.       — А ты где был?       — Да так, есть пара причин…       — Ты снова работал? — Ручки авоськи падают в большую ладонь Эрвина Смита под аккомпанемент его легкого смеха.       Смеха. Эрвин Смит смеется. Эрвин Смит пока еще живой. Только…       — Да, там была пара вопросов к отчетам.       — Моим?       — Нет.       — Но ты же еще не сдавал отчет за сезон. И отчет за год финансовый и общий мы тоже еще не…       — Нет. — Леви открывает дверь собственной комнаты, в которой шторы задернуты, но через них все равно прорывается яркий свет. Полдень. Интуиция не подвела Леви. — Там просто были…       — Ты был у Закклая?       — Нет.       Мысли слишком быстро бегут, но в один момент Леви осеняет:       — У Делтоффа?       — Именно.       Сумка аккуратно ставится у стола. Леви поднимает на него взгляд, а тот столь же аккуратно — вторит — ставит авоську на пустой стол.       — Что ему нужно? — Этот голос. Ледяной. Требовать Леви умеет, но Эрвин и не собирается скрывать, принимая формальный тон и голос за свою аксиому:       — Спрашивал про экспедиции этого года.       — Он занимается деньгами, какая ему…       Мозаика состыковывается.       — Это за то, что он вчера тебе проиграл? Да он вообще всем проиграл! Какая вообще… Низость!       — Удивительно, но да.       — Не думаю, что он позволил себе устраивать разборки с Доком или Закклаем.       Это проверка на твою устойчивость. Сдашься ли, сможешь ли выдержать такой внезапный прием, выдернув тебя с торговой площади совсем внезапно. Но ведь… выдержал?       — Не позволил бы. Но, будем честны… — Эрвин прокашливается, вылетая из официального тона в свой, какой-то слишком солнечный. Эти качельки не доведут никого до добра. — Я постарался объяснить ему, что очень многие вещи имеют значение в игре. Например, с кем играешь.       — А, это ты его так на место поставил?       — Да. Но давай ты расскажешь мне про воришку во время обеда?       — После.       — А у нас есть планы на послеобеденное время?       Леви пожимает плечами. Только сегодня, не потратив и одной золотой монеты, на все покупки, он, кажется, понимает, что мир порой куда интереснее…       — Я все еще не купил новый платок на шею. — И Эрвин кивает.       Он счастливый. И даже абсурдно внезапный допрос Правительства не может его сломать. Стоит выдохнуть? Но так хрупко, так ломко. Треснет как лед в один момент. Значит, пока есть силы…              — Хочешь сейчас идти гулять?       — Нет. Завтра уже праздник.              На ужин Леви обременяет юную служащую комнат, прося намыть ее должным образом содержимое авоськи. Поэтому после ужина перед Эрвином стоит на тумбочке перед кроватью большое блюдо, на котором почему-то синие сливы, яблоки, мелкие ягоды…       — Вечером… — Эрвин морщится, закидывая в рот какую-то красную ягодку. — Это точно не ядовито?       — …Спросил ты, уже закинув это в рот. Если бы я хотел тебя отравить, то я бы это сделал уже давно. Ты чрезвычайно шумный, Смит… — За окном — суета предпраздничной подготовки. Гостевой флигель стоит боком к основному зданию Штаба и уходит фасадом на один из широких проспектов. — Это всего лишь брусника, перестань корчиться так, словно я тебя тут говном кормлю.       — Кисло невероятно… — в приступе скривленной морды шепчет Смит, не рискуя выплюнуть под строгим взглядом резко обернувшегося к нему Леви.       — Эрвин, я его бил. — Выпаливает — даже внезапно для себя самого. Он поворачивается спиной к прохладному стеклу. — Воришку.       — Почему я не удивлен?       — Он был не один.       — Я правильно понимаю, что это были воспитательные пытки?       Леви кивает. Кивает в легком разочаровании от того, что Смит ни капельки не удивлен. Но тот просто не выдает себя, перемежая длительные паузы поеданием кислых ягод — чтобы успеть подобрать слова, чтобы успеть понять, что происходит на самом деле.       Леви не маньяк. Не убийца. Его не тяготит телесное, но и против этого он не имеет ровным счетом ни-че-го. Для него тело — инструмент, который ценен. Но потому и уязвим.       — Почему ты это сделал? То есть…       На комнату опускается тишина. Леви залезает бедром на стол, скрещивает руки на груди.       — Ты не боишься, что я воспитываю…       — Наших «детей»? — Усмешка Эрвина не злобная, просто его радует сочетание слов в предложении, которое так и не может закончить Леви. — Нет, я не боюсь. Я не думаю, что кому-то вообще стоило бы бояться за это.       — Я бил ребенка, Эрвин. — Акцент на каждое слово. Неужели он не понимает, о чем идет речь?       — Я тебя услышал, я понял, что ты говоришь. Но еще раз — меня это не волнует.       Да у тебя у самого сбиты все моральные ориентиры, Эрвин Смит, если тебя это не волнует!       — Это нормально?       — У нас нет ничего нормального и ненормального. Стоит только посмотреть на это под разными углами. Скажи, в чем причина?       Едва ли не захлебываясь в подробностях, Леви рассказывает. Рассказывает немного больше, чем хотел. Внимательно, с легким наклоном головы, Командующий слушает. И слышит. Но как только Леви замолкает, так только улыбается, обескураживая его своей неясной реакцией.       — Помнишь, однажды, я рассказывал, как потерялся на зимнем празднике и у меня кто-то украл варежки?       — Я не крал твои варежки, если ты об этом… — Ежится Леви, уже не смущаясь того, что Эрвин смотрит на него пристально и с этой непонятной ему какой-то улыбкой.       — Знаешь, мы могли разойтись в метре друг от друга в один из таких дней. Как ты попадал наверх?       — Деньги. — Пожимает плечами, залезая бедром на стол. — Наворовал внизу, купил проход наверх. Золотая монета. Мало того, что хер накопишь, так еще и хер разменяешь.       — Но ведь ты мог остаться в Митре насовсем?       — Нет. — Морщится так, словно сам съел этих кислых ягод: — На все велся учет. Вообще меня не должны были пускать как малолетку, однако пусть и в формальные списки я не попадал, но на меня всегда могла вестись охота неформально, потому что через сутки ровно должен был вернуться вниз.       Пока Леви каким-то запоем, едва ли не задыхаясь от потока, говорит, Эрвин не смеет его перебивать. Из него льются какие-то подробности — от лиц охранников до системы размена денег.       — Ты злишься на меня?       Он останавливается резко. Ему кажется, что Эрвин слушает его так в последний раз перед тем, как окончательно в нем разувериться. Расстроиться.       — Нет.       — Почему? — Но Все же мягко и спокойно, стараясь не накалять ситуацию. Здесь не решить ничего ни скандалом, ни врукопашную. Эрвин встает, в полутьме возвышаясь над всей комнатой. Походит близко. Снова слишком близко.       — Я знаю, что это вписалось в твое видение мира. Так зачем я буду…       Что-то в тебе менять?       — Тебе не десять лет, чтобы я мог на тебя повлиять. Ты думаешь, что ты сделал верно?       — Я показал, что таким заниматься не стоит. Наверно, доходчиво.       — Наверно доходчиво. — Вторит Смит, глядя сверху вниз. Поздний закат расцвечивает его лицо розовым ли, голубым. — Ты уже сделал. Не жалей об этом.       Я ненормальный? Я совсем слетел с катушек?       — Я поступил неправильно?       — Ты поступил так, как считал должным.       — Если бы я говорил, то это бы не подействовало. Если бы я отвел их к родителям… Но не точно, что это были бы вообще родители… Если бы я…       — Леви… Хочешь пройдемся?       — Нет… — Он только утыкается к плечо носом. Пахнет свежей одеждой. Парфюмом Эрвина. Закрывает глаза. — Завтра пойдем.       — Ты не плохой человек. Я не смею тебя осуждать. — Рассеянный тихий голос успокаивает, как и пальцы, ныряющие куда-то в лохматую макушку. Дыхание восстанавливается, но Леви не замечал, что так часто дышит. Не замечал, что горло высохло. Не замечал, что шепчет каким-то невыразительным сипом. — А разве я хороший человек, Леви? Тот, кто посылает людей на смерть?       — Это твой долг. И ты знаешь.       — Но может ли быть хорошим человеком тот, кто намеренно стремился стать главой Разведкорпуса?       Леви поднимает на него глаза. Командующий с опущенной головой, опустившимися на лицо прядями белых волос, с такими же глубокими ранами — внутри, посреди огромного озера крови и смертей. Сам истекает кровью. Сам жертва. Сам охотник.       — Сам судья… И сам палач… — Шепот губ, который заставляет Эрвина оторваться от собственных размышлений. Это его слова, не Леви. — А разве у тебя был выбор как им не стать?       — Полагаю, что да? — Робкий ответ Командующего вызывает улыбку.       — Не лги себе. У тебя прекрасно варит голова. Это то же самое, что сказать, что Ханджи с ее мозгами не стала бы главой Исследовательского отряда. Это нереально и невозможно.       

***

      Конец сентября 849       Стук в соседнюю дверь будит Эрвина.       В его собственную дверь. Где его, разумеется, нет. Потолок белый. Одеяло сухое и теплое. Повернув голову, видит черную макушку. Уткнувшись в его плечо, пустив по руке потеки хрупких пальцев, оставляя бесцветные отпечатки, на него смотрит Капитан Леви. Не спал. Снова.       «Я хочу, чтобы ты остался.»       «…Ты же не спишь при мне.»       «Видимо, больше не попрошу…»       — Ты знаешь, что храпишь на спине, да?       — Не имею никаких в этом сомнений. — Тихо шепчет Эрвин в потолок, смущенно пряча дыхание. Его сосед по кровати упрямо роет носом дыру между его рукой и простыней, все столь же ровно натянутой на матрас, словно и не шевелился ночью совсем.       — Кто там может быть?       — Тот, кого пустят в Штаб, очевидно?       «Старший офицерский состав». Или Майк, или Зое.       — Эй, Леви, давай вставай! — Громкий шепот в коридоре — но уже в щель между дверью и косяком комнаты Леви. Эрвин благодарит небеса, что вчера не забыл закрыться на ключ. — Пойдем гулять!       — Как в школе… — Шепчет Эрвин, грузно отворачиваясь от комнаты и поворачиваясь к стене. Но Ханджи за дверью не исчезает, что-то громко шепча. Только как-то уже… Совсем неважно.       Леви кидает на своего Командующего спокойный, даже несколько меланхоличный взгляд. Ладони неаккуратно опускаются под одеяло, куда он сам медленно прячется. Постоянно прохладный. Ниже температуры Эрвина. Ниже той температуры, которой горит сейчас то, что скрыто одеялом и его руками. Вырывает резкий стон, но осекается в моменте. Вот еще чтобы Ханджи это слышала… Но какая разница?       — Леви, не надо, подожди, давай…       Шаги за дверью — удаляющиеся. Но мягкое движение пальцев — под одеялом солоноватый запах.       — Заткнись, Смит. — С кристальной ясностью и четкостью, которой отдает приказы совсем тихий голос, приглушенный одеялом, до отчаяния размеренно продолжая свое движение. Вверх. Вниз. Эрвин пытается отвлечься и считать то, сколько раз он провел пальцами по его члену, но сбивается на четвертом уже в который раз.       — Я не удержался, такая прекрасная была оказия. — Из-под одеяла выныривает ехидное лицо с матерым прищуром.       — Я предпочитал порой сам…       — Ну мало ли что ты там предпочитал… — Руки скользят быстрее после того, как Леви беззастенчиво и легко облизывает ладонь, глядя своему Командующему прямо в глаза. Он следит за реакцией — чутко, внимательно, ловя любую морщинку на лице, любое движение мышц. Но когда Эрвин с тихим стоном кончает, выдыхая в белый потолок, кажется, что звук разносится не только по этой, но и по всем гостевым комнатам.       

***

      Конец сентября 849       — Черт подери, спите как медведи! Или где вы там по утрам шляетесь?!       Ханджи ждет их в столовой, выведав у работников, что на завтрак они еще не спускались.       — Может мы в другом месте были…       — Ты скупердяй, а он правильный до пизды, кого ты мне тут лечишь! — Она веселая и раздраженная в едином порыве. — Да что ж такое-то!       У ее чашки отваливается ручка, но она только с предупредительным звоном оседает в маленькой тарелочке. Высота падения — пара сантиметров или целые годы — для Капитана Леви.       — Эй, чего, да новый сейчас налью, а чашку… Ну отслужила свое, подумаешь… — Девушка из обслуживающего персонала быстро извиняется и забирает набор с собой, пока Ханджи с тревогой смотрит на застывшего Леви напротив. Встревоженный резкой переменой его настроения Командир, сидящий рядом, резво наливает ему чай в свою чашку.       — Я уже пил. Не бойся, не отвалится.       Но Леви все равно берет свою — неизменно за обод и делает глоток. Механический, скрежещущий по глотке.       — Все в порядке. — И принимается за завтрак. Каша, омлет, какие-то то ли булки, то ли пирожки с мясом — не отрывая глаз от тарелки. Ханджи, с усилием отлепив от него свое внимание, переводит взгляд на Эрвина. Какого-то смущенного, мятущегося. Ей приносят новую чашку из того же набора, с блюдцем. Девушка в жесте извинения подкладывает в корзинку еще каких-то пирожков. Пахнет сдобой и яблоками. Корицей и теплом.       — Как там в Штабе?       — Ничего, сегодня все приедут. Сам увидишь. — И тут настроение уже моментально портится у Ханджи. Пора Эрвину удивляться. Один сидит, хомячит молча казенный завтрак, вторая пьет чай с пирожками, словно никогда их не ела… Остается грустно пилить омлет и глядеть по сторонам.              — Ты тоже от нее понахватался говнеца, что ли, не пойму?       — Возможно… — Леви отвечает задумчиво, глядя на Ханджи с тяжелым и неприятным удивлением. — Эй, Зое, уймись. Весь вечер сидишь как…       Как насупившееся животное, да, Леви? Но только злиться на него смысла не имеет. Леви и так понятны мотивы. Эрвину тоже. Ясны причины. Причина сидит через два стола на площади и даже огромные толпы людей не могут ничего изменить в ее зорком взгляде. На отрезанное «не пялься», Ханджи только щерится, окуная глаза в большую глиняную кружку с пивом.       — Иди, погуляй, м? — Леви не выдерживает, но из-за стола выгоняет уже не Ханджи, а Эрвина, который, удивленно подняв кустистые брови, все же следует то ли просьбе, то ли приказу и пересаживается в другой конец стола к тем, кто пережил только первый год. Может будет травить байки про Разведкорпус. Может будет рассказывать истории. А может будет стращать?       — Ты же сама не хотела с ним работать. Не хотела, что бы… Чтобы что? Вот, пожинай теперь плоды… — Леви незаметно, но довольно беззастенчиво показывает пальцем в спину Моблита и сидящей рядом с ней девушки, которую он столь мило укрыл своим парадным зеленым плащом. Так, что завязки даже сунул в карман. Изящно…       — Я и не хочу с ним работать.       — Зое, ты когда-нибудь вообще говорила с кем-то честно? Ты же пиздишь мне сейчас как…              Говорила ли я с кем-то честно?       Не уверена. Уже не уверена. Может, мне придется этому научиться, но тот день, когда я скиталась по Митре, спуская свое довольствие в маленьких лавках, я встретила.       Я увидела.       И меня тоже видели.       Подбежали. Хватали за руки. Хватали за плечи.       Звали с собой снова.       Просили. Умоляли. Спрашивали. Вопрошали. Интересовались.       А помнила множество других глаголов, которые несмотря на время, все еще столь же явно стояли предо мной.       «Ты же не живодерка, Ханджи Зое?!» — Единственное, что я так ярко, так явно выкрикнула им в лица. А вот так, взрослая женщина, Командир Исследовательского отряда Ханджи Зое, бежала от своего прошлого так, что чуть не забыла сумки с покупками, которые перехватили из ее рук.       «Ты же не живодерка, Ханджи Зое?!» — спрашивает себя Ханджи Зое, стоя у могилы любимого человека.       «Ты же не живодерка, Ханджи Зое?!» — спрашивает себя Четырнадцатая Командующая Разведкорпусом Ханджи Зое, стоя перед зеркалом в день назначения. В день яркий и ясный, в холодный день ноября.       «Ты же не живодерка, Ханджи Зое?!» — скользит по головам тех, кто в зале, стоит и смотрит на ее присягу, даваемую короне. Даваемую всему народу Парадиза.       «Ты же не живодерка, Ханджи Зое?!» — мелькает перед его лицом в этом парадном королевском зале. Он может все еще пьян, как бывает в последнее время. Но я точно знаю, что нет. Иначе я бы здесь не оказалась никогда. Никогда бы не носила эти Крылья на своей груди.       Письма будут писаться еще чаще. Вспомнят про наследство. Про несбывшегося мужа и ее новую, столь важную и дорогую должность. Помянут ей скандал. Помянут ей дядю — и это письмо она разорвет недочитывая. В тот момент в кабинет зайдет Леви Аккерман и Ханджи Зое все же поймет, что для того, чтобы продолжать, придется откинуть слишком много. Как Леви Аккерман закусывает губу, глядя на ее стол. Глядя на чертово пресс-папье. На тысячи бумаг, в которых она никогда не сможет разобраться без него.       Глядя на нее в его кресле.       Ровно так и придется ей самой отбросить слишком многое, даже если это связано с ее собственным убеждением о себе.       Она сможет. Она не плохая.       Никто не плохой.       Несмотря ни на что из того, что о тебе когда-то говорили даже самые близкие.              «Леви, я плохая Командующая?» — спросит когда-то на краю мира Ханджи Зое, заворачиваясь в одеяло в их общей кровати.       «Нет.»       И спустя паузу скажет то, что колет его сильнее, чем я могу себе представить:       «Он тоже это спрашивал. Ответ был ровно такой же отрицательный. Вы не действуете по указке. У вас нет четкого регламента. Нет правильного ответа на вопросы. Никогда не было. Поэтому если я еще раз услышу от тебя такое, то я, Ханджи Зое, клянусь, что я тебя самолично этими руками убью…»              — Ханджи.       Она выныривает из темноты собственного сознания в попытке понять, что она забыла здесь вообще и почему она не в своей гостинице? Леви смотрит на нее строго, но даже под строгостью глаз — сплошная тревога.       — Да, Леви? — немного расхлябанно заявляет она ему, вспоминая о почти полной кружке пива. Пахнет хлебом. Добротно. Не так, как было там. — Что такое?       — Ревнуешь? — выпаливает он шепотом, переводя взгляд на спину Бернера, как назло обнимающего свою даму за талию. Обслуживающий персонал Штаба имеет выходной в эти пару дней, поэтому никто не воспрещает ему брать ее с собой куда угодно. Только вот Ханджи опускает глаза и на него уже не смотрит.