Единственный человек, который лжет Леви

      Конец сентября 849       Not Enough — Milo Greene       — Не хочешь сегодня вернуться вообще в Штаб?       — Что с тобой? — Едва захмелевший Эрвин Смит — та еще ворона, которая довольно улыбается своему подчиненному, запрокинув голову так, что у Леви возникают вопросы о гибкости остального столь плотного и высокого тела. — Хорошо же сидим?       — А. Да. Хорошо.       — Ты хочешь уехать?       — Я пойду прогуляюсь.       — Составить компанию?       — Нет, не ходи за мной.       Эрвин чуть наклоняет голову, словно ребенку дает знак «да, можно». Леви подавляет улыбку. Впервые за долгое время ему хочется улыбаться.              Но пока нужно остыть. Потому что нужно проветрить голову. Или проверить ее на состояние вменяемости. Сверху город — поверхность рыхлая, беспокойная, прерываемая десятками башен. Сотнями острых крыш. Здесь был бы очень уместен УПМ. Но за то, что крюки всаживаются слишком глубоко в красивые отштукатуренные здания, здесь даже Военная Полиция действует только ножками-ножками. На кой хер их вообще обучают полетам?       Город удивляет. Количеством людей. Когда Леви, стоя наверху, пытается просто посчитать количество людей на площади под стеной, разделяющей кварталы Митры, он сбивается на сотне. Потому что беспорядочное хаотичное движение, куча маленьких переулков, десятки улиц, выходящих на площадь с разных сторон.       Она подносит ему напиток в кувшине, пока он смотрит на нее. Он выше ее намного. Она — действительно, в самом простом платье. Наверно ей очень неловко среди всей этой полунедобогемы города, которая, несмотря на зашкаливающее количество военных, все же щурит глаза, не приветствуя чужаков. Издалека не видно, насколько все это серьезно — есть ли там хоть маленькая искорка? Леви всматривается, опираясь на стену и ловя себя на мысли, что очень давно не был такой жертвой любопытства. Но поднятая рука — отказывается от того, что она принесла в кувшине и что-то говорит ей на ухо. Даже если бы на площади было идеально тихо, Леви бы не услышал. Он отворачивается от площади, запрокидывая голову, глядя в удивительное небо. Им все еще везет с погодой, хотя и небеса уже затягивает пушистыми плотными облаками ли, тучами. Осень уже здесь. Плащ не продувает, и на том спасибо.       Как просто — бездельничать. Без бумаг, без экспедиций… Сегодня так думают почти все. Времени на то, чтобы жить и любить у всех не так много. Это праздник тех, кто положил сердце на алтарь правды. На алтарь истины. Через несколько дней в Штаб должны привезти последние свидетельства о смерти. Задержали печать в этот раз, хотя и короткие вести послали по известным адресам. Неизвестно, сколько дошло, сколько дойдет еще. Свидетельства всегда доставляются персонально. Если иногда катается кто-то из разведчиков, то в этот раз они скорее всего поедут вместе с Эрвином — через всю страну. По всем углам круглых Стен. Но эта передышка, связанная с проблемами издательства, дала какой-то дурацкий шанс вынырнуть наверх, пока еще тепло.       Поэтому здесь и карты. И гостевые комнаты. И чай с бриллиантами. Если бы Эрвина не грузили эти свидетельства, наверно он стал бы хорошим чиновником. Но пока есть эти плотные жесткие бумаги, которые за собой влекут что-то бесконечного тоскливое, бесконечно сметающее всякие надежды — Эрвин их раб и слуга.       Настанет зима, и дай бог — начнет расцветать к весне.       Как настоящее солнце.       Небо красивое. Даже когда россыпь ярких ясных звезд начинает медленно загораживать большая скупая на цвета неоформленная серость — это красиво. Смена жизни и смерти — вот в чем красота. Или… Нет? Так может думать только тот, кто выжил, кто остался по сторону жизни.       Ты несправедлив в тем, кто умер, потому что ты жив?       Интересно, что происходит после смерти?       Запрокинув голову, Леви смотрит в небо, и внезапно понимает, что не хочет задаваться этими вопросами.       Мама.       Кенни?              Под ногами — камень городской стены. На нее ничего не затащить, по ней сложно пройти тому, кто в платье или тому, кто не привык к физической нагрузке — высокие ступени лестницы — почти по колено — круто уходят вниз. Поэтому во время праздника стена совсем не популярна и пуста. Однако, как только Леви начинает спускаться, так в длинном переулке, на который выходит лестница, мелькает движение. Фонари здесь не самые яркие, несмотря на центр города, но поцелуй он все же может заметить. Моблит целует ее в губы так, что даже Леви передергивает.       Когда он все же отходит от своей дамы, Леви замирает на лестнице, боясь пошевелиться. Не от нежелания быть застигнутым, а от желания увидеть то, что гложет Ханджи Зое. А гложет ее что-то…       Ну нет.       Если бы Эрвин делал это так топорно…       То Леви никогда не стал бы просить его внимания…       Оскорбляет эстетические чувства.       От незнания или нежелания?       Не надо жрать человека, Моблит…       О боги…              К дверям одного из домов подъезжает экипаж. Небольшой, на шесть человек. И остальные пятеро идут из ворот в стене, из-под лестницы, на которой замер Капитан. Все свои, в зеленых плащах. Кто-то не выдержал и едет домой. Лишь бы не разнесли Штаб в отсутствие старших…       Только если их шестеро, то почему остается Бернер? Неужели не хочет со своей дамой в пустом Штабе… Напоследок поцеловав ее в щеку, он проходит под лестницу, через стену. Обратно на площадь.       Уже не сдержав любопытства, Леви поднимается обратно и может только наблюдать, как Бернер подходит к большому столу разведчиков. Она поднимает на него голову и опускает снова, болтая о чем-то с какими-то парнями. Наверно рассказывает про титанов?       Ты сама выбрала его отринуть, Ханджи Зое, значит трогать тебя это сейчас не должно.       Он переводит взгляд чуть дальше и завьюженным осколком льда в глаз — Захариус сидит напротив Эрвина. Только он — сдержанный, умалчивающий. Пока Нанаба там, рядом? Он так трепетно держит ее за руку, что сомнения можно было бы развеять только через подзорную трубу или его позорное признание, что Нанаба — прикрытие.       Только прикрытие ли? Двоятся вопросы, отражая только одну проблема: будет ли Захариус снова покушаться на Эрвина?       Хоть что-то в этой жизни может быть только мое?! Или просто ты настолько боишься, что уже не понимаешь, где твои домыслы и банальная ревность, которую ты так презираешь в той же Зое, но никак не можешь искоренить у себя самого?       Не выдержав прелестной картины, спустя пять минут Леви врывается на праздник и отбирает у Ханджи кружку.       — Ты все вылакала что ли, алкашня?       Как оказывается — почти пустую.       — Да пошел ты, Капитан! — У нее заплетается язык, но глаза-то! Глаза ясные, чистые, хоть и сидит подбоченившись, размякнув от алкоголя. Экая вельможа. Она в процессе обдумывания, а не в процессе разложения. Когда Леви почти спустя полчаса скитаний по ярмарке возвращается с двумя кружками, то не успеет сесть, как к нему подсаживается Бернер — точно напротив Ханджи. Он румян, немного пьян и все еще юн. Хорош собой, молодой алкоголик. Только в отсутствие джина, пиво и вино для него, как и для Леви с Ханджи — хлеще любого спирта. Он делает глоток из своей кружки, ставит вторую напротив Зое и пододвигает к ним с пустой части стола какую-то закуску: сыр, вяленое мясо, овощи, орехи…       Перед Ханджи теперь три кружки. Старая, новая и та, которую притащил Леви. Она окидывает взглядом свое богатство и выпаливает негромко, но грубо, зная, что посыл долетит до того, кому этот выпад предназначается:       — Че приперся?       Леви поднимает голову на ее голос, а она, словно совсем другой человек: и глаза почернели, и нахмурилась, и надулась. Вот тебе и перемены за пять минут. Только Бернер осознает, что вряд ли бы она так обращалась к Капитану Леви, и, судя по всему, тоже не совсем готов играть в святошу:       — А че ты тут сидишь одна как мышь подвальная!       Лучше бы вы дрались, ей богу… Леви делает глоток из кружки и все же признает, что пиво значительно экономит расходы на еду, ведь живот набивается очень плотно и быстро…       — О как, сразу на «ты» перешел, какой наглец!       — Тебе ж не нравится, что я тебе «выкаю», Ханджи Зомбе… — Он икает на последнем слове и тут уже как бы не улыбнуться, но для него это роковая ошибка, заставляющая исправиться глупым: — Ой…       — Чего? — Она смеется, распространяя пряный хлебный запах. А ведь еще пару лет назад ты тут блевала как черт от одного лишь только намека на еду. Леви это почему-то расслабляет. Ей совсем не нужно знать, что было несколько минут назад за пределами этого квартала, за городской стеной.       — Зое! Ханджи Зое! Титаны бы побрали твое имя!       Леви аккуратно поднимает взгляд на Ханджи, надувшую щеки в порыве гнева, но через секунду ее лицо приобретает истинно лисье выражение:       — О да, титаны отлично поберут мое имя! И твое, кстати тоже!       — Я уйду с Разведкорпуса, сама будешь ебаться со своими титанами весной!       — Да кому ты нахер сдался?! С глаз долой, из сердца — вон!              Она слишком часто повторяла эту фразу про себя, поэтому никак не вышло выкинуть ее из головы. Поэтому она как игральная кость — выкинулась наружу сама, без каких-либо усилий точно шестеркой вверх.       — Да пошла ты!       Моблит встает и уходит, пока Ханджи продолжает орать ему проклятья вслед. «Титанья блевота» и «королевский выродок» в одном предложении звучат смешно и опасно, но разошедшаяся в забавах толпа не обращает на это внимания. Не стерпев слишком большого расстояния, после которого он внезапно перестал огрызаться, Ханджи слишком резво для пьяной вскакивает со скамейки и быстрым четким командирским шагом следует за Моблитом, который оглянувшись на свое счастье, начинает побег с площади, все еще преследуемый своей начальницей.       Какое ребячество.       Леви все же улыбается, медленно поглощая пиво из кружки.       

***

      Noblesse Oblige — Arkadiusz Reikowski       За окном льет дождь. Гроза.       Сверкает молния.       В доме тихо. Все спят.       Высокое окно посреди комнаты, закругленное наверху. Крестики рам чертят на полу тени при каждом разряде молнии.       У меня слишком шершавое одеяло. Такое, что любое прикосновение к нему пытка. Но мама не дает мне надевать носки и мужскую пижаму со штанами. Я должна носить только ночную рубашку. Она заголяется даже не к утру — к первым двум переворотам во сне. И от этого я мерзну еще больше. Сестры спят. У них верхние кровати. Вторые и третьи.       На нижней сплю только я. Мама и сестры боятся, что меня снова застанут проблемы во сне, а снять меня с верхних этажей — проблематично.       Но здесь холодно. Дедушка учил меня, что понизу идет холодный воздух, а поверху — теплый. Так что одеяло не скинуть. Я уже болела в этом году воспалением легких. Думала, что это конец.       Мне, кажется, четырнадцать. Я просыпаюсь ночью от какой-то скребущей по внутренностям жажды. Но графин у моей кровати пуст. Боятся, что я снова начну проблемничать? Доктор говорит, что дело в том, что я постоянно мерзну. У меня болят суставы, постоянно болит шея.       Девочки старше. У них ничего не болит, кроме как раз в месяц — в первый день женских дней. Девочки уже просватаны. У них и балы, и встречи, и мальчики симпатичные. Я не младшая, но пока я все еще ребенок.       Подушка высокая. Говорят, что это нужно для того, чтобы не болела шея. На руках — царапины. Какие-то цветы, потом ветки кустарников, потом кошка. Я все равно просыпаюсь почти в ногах, на ровной поверхности. Затылком упираюсь в самую стену. Гладкая — штукатурка. Свежая. Потому что я на ней вела зарубки, о чем прознали старшие.       В комнате темно. Кто-то ворочается наверху. Только я даже не могу спросить. Ни шепотом. Ни криком — не ответят. Со мной разговаривал только дедушка. Он говорил, что я пошла в его породу. Но отец сводит меня с ума. Он считает, что я не его дочь.       Я смирилась.       Дружное семейство трещит по швам, стоит только найти нить, чтобы потянуть. Эта нить — страх.       У нас много денег, но я не знаю что это такое. Пока я не принесу выгоду семье — я не могу распоряжаться ими. Даже одной медной монетой.       А я не могу принести выгоду семье.              Я встречаю его в прямо под дверью, в коридоре, когда выхожу со свечой в руках на кухню. Свет выхватывает грязную тень и я даже не успеваю открыть рта, чтобы его поприветствовать.       Я не дошла тогда до кухни.       Я не помню, что он говорил мне тогда. Только помню горячую кровь. Ее было много.       Запах ржавчины. Вкус ржавчины, заливающий рот. Проникающий в легкие так, словно я выдыхала этот запах изнутри.       Дышать было нечем. Я задыхалась. Задыхалась от боли.       В глазах было темно, хотя свет свечи выдергивал меня из болота боли, искрами мелькая.       Здесь, в коридоре, прямо под дверьми нашей спальни он будет делать со мной то, что никто никогда не помнит.       Помню это только я.       Никто не пришел.       И сломанный нос помню тоже только я.       Родители отчитывали меня с утра за испачканную кровать, испачканный ковер в коридоре. Было слишком много крови. А врача никто не вызывал, потому что это совсем не та кровь, что их интересует.       Нос так и остался кривым. Насовсем.       С утра сестры начали со мной разговаривать.       Но теперь с ними не хотела уже разговаривать я.       Никто не пришел.              Зато спустя два месяца мне все же позвали доктора.       За эти два месяца что-то случилось. Или не случилось.       Мне ничего не сказали.       Только меня выслали в Орвуд. К брату отца.       К дяде.              Никто не пришел.              В первую ночь я поняла всю емкость родственной любви, которую так свято чтили мои родители. Грязные холодные губы на плече, пахнущий жареным салом рот, сухие жесткие старческие руки столь же сильно пахшие жиром — на животе, на груди. Они оставляли пятна. Я видела. Красные. Потом синие. Потом…       Внутрь — сначала пальцы. Потом… А разве было потом?              Он говорил, что было.              Он проговаривал это. Шептал грязным ртом мне на ухо, когда шлепал огромным животом по моей заднице.              Он говорил, что было.              Теперь уже не помнила я.       Прислуге было запрещено входить ко мне.              Никто не пришел.              Называл меня «ласковой девочкой».       Хватал за волосы. Разбил очки. Порезал мне осколками руки. От запястья до локтя — рваные линии.       Я кричала.       Я просила.              Ты слышал?              Старый ублюдок. Ему никогда не было достаточно. Даже когда я начинала задыхаться в собственной крови от разбитых губ. От вновь перебитого носа. Когда тыкал меня лицом в подушку и держал. Ему все равно было мало.       Пальцы в рот. Как трензель — лошади. Разорвал. Губы, щеки.       Кровь заливалась в желудок отовсюду. С носа. Изо рта.       Ржавчина. Снова эта ржавчина!       Она мешалась со слезами. Соплями.       Мешалась с криком.       «Громче!»       Я должна была кричать. Сначала от боли.       Потом от удовольствия.       Так он говорил, пытаясь меня убедить в этом часы напролет.       Что я должна получать от этого удовольствие.       Когда он засунул в меня что-то, я отключилась.              Никто не пришел.              Но пришла в себя от боли.       От разорванной промежности.       От разорванного рта.              Меня мутило от запаха собственной крови.       Меня тошнило от запаха его спермы.       Меня стошнило от запаха собственного дерьма.              Только тогда он меня покинул, самодовольно похлопывая себя по красному пузу.              Я ненавидела ночь. Я больше не могла держать в себе ничего. И мелкие проблемы, что были у меня дома, в поместье — они были максимально глупыми и мелочными.              Я исчезла.              Под утро меня разбудили в собственной кровати.       Хотя это нельзя было назвать кроватью.       Он, кажется, был удивлен, что я еще жива.       Но рот был разодран.       Разодрано все, что ниже пояса.       Будь его воля — он вскрыл бы мне живот.              Я не сидела. Не стояла — не было сил.       Я не могла лежать.              Пока служанка сказала ему, что «пока не стоит, иначе она сдохнет здесь».              Но я сбежала в третий день.       Чудом.       Теряя вывернутую кишку при каждом шаге.       И больше не возвращалась.       Никогда.              Я открываю глаза.       Я дома. Я в Штабе Разведкорпуса. Сегодня первое октября.       Одеяло мягкое. Оно кажется таким, хотя солдатский хлопок и лен совсем не мягкий. Даже для офицерских кроватей.       Для меня это и есть маленькое счастье.                     В первые дни я порвала платье. Я не могла сбежать за пределы Орвуда. Слишком подозрительная. Босая. Больная. Не могшая ничего есть. Пока еще чистая, но когда я заглядывала в грязные углы — я стала чернее ночи. Не потому, что стала грязной. Потому что видела много лишнего.       Тело ломило и болело от того, что я пыталась спать в скверах, на зеленых маленьких газонах под домами. Я сбилась в счете времени. Когда ты хочешь только жить — это не сложно. Меня шпыняли. Меня били. Только когда меня забрали, я поняла, что смогу быть кем-то тем же. Не больше.              Докторша, смотревшая меня на кушетке, недовольно покачала головой. Я не знала, что может быть холодно настолько, что мерзли руки от одного только дуновения ветра. От ее вздоха.       «Она беременная, вам такая не нужна».       Женщина, которая привела меня туда, только закусила губу.       «Может найдутся те, кому понравится ее живот?»                     Сегодня первое октября. Восемьсот сорок девятый год. Я нахожусь в Штабе Разведкорпуса и сегодня я должна встретиться с Моблитом Бернером, чтобы обсудить детали выполнения плана нашего проекта. Моблит достоин любви. Несмотря ни на что.                     Я осталась в борделе. Ноги уже не мерзли. Мне дали теплые носки. И отстирали платье. На этом благодеяние закончилось. Хозяйка — чем-то напоминавшая злобную осу — хотела сломать мне нос еще раз, чтобы выправить этот горб.              Но что-то случилось.       У меня пошли женские дни. Я так думала. Но при осмотре через пару недель, на меня смотрели с ужасом в глазах.              Когда они смотрели на меня изнутри — мне уже не было больно. Они о чем-то шипели, но мне, разложенной на кушетке, было интересно — как скоро пройдет это жжение по горлу, где только что протекал спирт. Он так легко ударил в голову. Я смотрела на белый потолок. Ног я не чувствовала. Не получалось. Ввинченная кюретка. Взвинченный мозг. Я не чувствовала ни ее, ни то, что она из меня вынимала.       Я не кричала.       Я не могла.                     Never Forgive Me, Never Forget Me — Avith Ortega, Akira Yamaoka       Сегодня первое октября. За стеной должен быть Леви. Они уезжают в ноябре. Я уезжаю в декабре. И вернусь только к зимнему празднику. Надо будет привезти что-то Пиксису в подарок…                     Я была смуглой. Когда смотрела в зеркало, то сильно отличалась от них. Отличалась от сестер. От родителей.       В меня ввинчивали железо еще три раза.       И я не знала, где я свернула не туда в своем пути.       Мои собственные пальцы залезали мне же под кожу. Растягивали ее. Примеряли форму смешных животных. Сминали. Щекотали кости, но они не откликались. Ползли по шее. К щекам, порванному рту. Трогали за влажный язык. Внутри — большой орган, который только выверни — ты задохнешься.              Я чувствовала, как внутри полощется кровь, волнами лужи, а не озера. Не реки, не дождя. Просто лужа крови. Между органами — ничего. Только сосущая пустота.       Внутри тебя — пустота.       Как черное беззвездное небо.       Раскрой грудную клетку, распори себе живот.       Там внутри все равно уже ничего нет.       Там нет ничего твоего.       Выверни себя наружу. Пусть полощется кровь. Пусть остынут органы.       На них будет мягко и тепло лежать.       Вынь свое сердце.       Тебе больше нечего терять.       Там нет ничего твоего.       Ханджи Зое.              Никто не пришел.       И никто не придет.              Но нет, пальцы царапали щеки. Изнутри и снаружи.       С упорством собаки, урвавшей себе кусок.       Стоя перед зеркалом, я хватала себя за кости. Выворачивала себе суставы.       Я могла это чувствовать.       Но уже не хотела.                            Сегодня первое октября. Мне нужно знать, что я сегодня есть, что мои жилы живы. Что я существую. Что я могу встать сегодня сама. Не закидываясь обезболивающими или алкоголем. Не ловя красные пятна перед глазами. Не притворяясь.                     Меня остригли, в надежде, что так выдернутые клоки волос не будет видно.       И что я приобрету «товарный вид».       Когда перебитое нутро снова заживало, я стала дорогим «товаром».              И глядя в грязный красный потолок, я в один день поняла, что больше никому не дамся живой.              Не пришлось.              Я не могла сбежать насовсем. Это Леви известно. Он промышлял в другом. Но стоимость человеческой жизни ему известна не меньше моей.              В госпитале я не называла имени. Назвалась чужим. И снова — кюретка. Чертова хрень. Отсутствие лекарств. Медсестры. Только… когда я вынырнула из забытья, оказалось, что я попала в самую грязь. Это был первый поток в году. Разведкорпус. Самые перебитые. Те, кто успел дойти до целого Орвуда. Я увидела их впервые. Вживую.       И поняла, как я действительно хочу умереть.              Сегодня первое октября. По комнате гуляет легкий ветер — я плохо прикрыла окно вчера вечером. На окне засох огромный подсолнух, который привез мне откуда-то Эрвин. Милый, милый Эрвин…              «Ты же не живодерка, Ханджи Зое?» — единственное, о чем спрашивала меня мать, когда вместо вышивания я хотела сидеть в саду и ловить жучков. Это единственное, что осталось у меня от мирной жизни в доме.       Какая мерзкая отвратительная фраза. Какой смешной отвратительный язык.       Единственная поддержка. Единственная доступная мне любовь.       Единственные доступные слова любви от матери.       Единственный способ стать живой в доме — это быть принесенной в жертву.              Я сама себя выживодерила. Сама себя? Или нет?              Вы же были бы так рады, если бы я все же выносила ему это.       Единственное достойное, что я могла бы вам сделать.              Никто не пришел, Ханджи Зое.              Я проклинаю вас!       Бессильно.       Уже даже с улыбкой.       Но все еще проклинаю.       Сегодня первое октября. Красный день календаря. Пять нет назад. Утро. Спустя час доктор удивится и спросит, почему я пришла к нему с этой проблемой, словно стала женщиной только пять минут назад.