Единственный человек, который лжет Леви

      850              Она наблюдает за тем, как тщательно он отмывается от крови и слюней Санеса. Ее подташнивает. Запах вырванных зубов и ногтей не делает ей чести, хотя, по его мнению, она не пахнет ровным счетом ничем. Да и были они в фартуках. Но она наклоняется за пустую бочку здесь же, в порыве не сдержать позывы, но изнутри ничего не выходит, только гул внутренностей раздражает слух. Он же, фырчит, но упрямо продолжает свои процедуры, натирая мылом руки, подмышки и торс.       Он кажется покрытым белым снегом в лунном, едва пробивающемся свете.        — Откуда у тебя такие… Наклонности?        — Какие? Садиста?       Тишина опускается в кадку с водой, откуда он черпает воду. Промывает в глубоком жестяном ковше пальцы, намыливая каждый сустав и каждую складку, в надежде смыть ощущение криков Санеса. Намывает плечи, натруженные мелкими резкими движениями. Но Санеса ему абсолютно не жаль, только хочется физически отмыться. Жаль ее, которая занимается всем этим с наскоком, хорохорясь и язвя как последняя сука, пытаясь нахрапом взять мудака за яйца.              Держит лицо, бьет сильно и уверенно, раздраженно скалясь.       Но на деле, она бледная и истощенная. Не привыкла к людям.       Не привыкла к людям в такой ситуации.       Не привыкла бить чужие морды, даже если это морды врагов.              Мыло растекается плотными хлопьями по воде, когда он окунает туда руки. Она наблюдает за тем, как под водой он с хирургической достоверностью смывает остатки и Санеса, и мыла. Вода из ковша идет в сброс, когда он заканчивает, и она смиренно берет новую порцию, чтобы полить его чистой водой без мыла и грязи — от шеи и до самой поясницы. Он так любит. Иллюзия контроля — за иллюзией чистоты.       Он вытирает руки о небольшую чистую ткань, заправленную за пояс и горем вынутую откуда-то из закромов этого непонятного здания, а потом скрещивает руки на груди, отваливаясь от бочек и кадки с водой, стоящих в старом хлеву. Капли стекают с самого загривка по острым лопаткам, и теплая ночь едва холодит. Черта с два он бы сюда зашел, но выходить наружу сейчас может быть опасно. А здесь только пахнет старым сеном и сгнившим деревом. Удивительно. И звуки льющейся воды не будут слышны снаружи.       Ведь никто не знает что снаружи.       Глядя на него, она набирает в кадку воды и ставит на закрытую бочку рядом. Хватается за мыло. Смачивает.        — Ты в порядке?       Она смотрит, как у нее трясутся руки. Как неловко она держит кусок скользкого мыла. И как роняет его на дно кадки. Погружает руку в холодную воду и пытается продолжать.        — Это бесчеловечно.        — Тебе просто никогда не приходилось выживать в таких условиях.       Она переводит на него смущенный взгляд, словно получила незаслуженную пощечину. Но не опровергнуть: то, с какой скрупулезностью творит он все это — совсем не идет в сравнение в тем, как делает это она сама. В ней нет такого расчета. Точности. Аккуратности. Зато она отлично делает Санесу больно. Эффективно больно.       — Мы чудовища?       — В сказках твоих чудовища… — Он отворачивается и потягивается, вглядываясь в темноту хлева, разбиваемую светом, едва пробивающимся через обветшавшую крышу. — А здесь мы делаем свою работу.       Голос раздается глухим эхо. Непривычно смотреть на пустое пространство. Непривычно быть запертым в клетке. Она плещется в кадке, пытаясь отмыться по самые плечи, но вода холодом сводит руки. Намыливает складки локтя, в которые по ее ощущениям забивались капли крови, жидкостей, слюней и поэтому ей кажется, что там просто должен быть слой грязи. Но ничего не происходит. Кожа как была чуть смуглой, так и остается. Не меняет оттенка.       Она выдыхает. Ей просто кажется.       Она дышит. Ей просто мерещится.       Она всматривается в темноту. Ей приходит в голову мысль, что она была в желтой рубашке, и, в отличие от него, не решилась раздеваться.       Но все же она смотрит на руки, едва освещаемые луной, и пытается найти там что-то незримое. Что-то опасное. Что-то, что не дает ей вздохнуть полной грудью.       — Ты постоянно так жил?       — Пытал ли я людей каждый день?       — Нет. Но…       — Если ты об этом, то да, было дело.              Леви выдыхает в пустоту помещения.       Ханджи продолжает тереть мылом руки. Умывает лицо. Горькая пена лезет даже в рот, проталкивается запахом во все полости, хватает за легкие.       Он молча поднимает ее рубашку сзади, вызывая у нее приступ паники. Но он разматывает ее бинты, узлом затянутые на лопатке — от самого позвоночника. Она стаскивает рубашку и опирается на старое дерево, ловя капли, падающие с волос на бочку. Неопределенный ритм. У него тонкие сухие пальцы — но емкие, говорят больше, чем может он сказать через рот. Аккуратные спокойные прикосновения. Методичен. Ровен. Закидывает бинты в кадку с мыльной водой и Ханджи продолжает.       — И… как ты к этому… привыкал?       — Никак. К этому не привыкнешь.       Кусок мыла скользит по бинтам и Леви только молча смотрит на ее попытки навести порядок. Порядок — это не ее. Ее требуется вести к нему за руку, точить взглядом, принуждать. Немой укор она ловит на себе — «я же говорил, что это тебе не нужно». Не любит эту часть ее облачения. Не любит эту часть Ханджи Зое.       Она вытягивает бинты из кадки, промывая их в мыльной воде. Они уже не поменяют цвет, но хотя бы будет хоть какое-то ощущение чистоты…       — Полей мне…       Он аккуратно опрокидывает кадку с мыльной водой на соломенный и земляной пол и уже свежей водой равномерно поливает ее руки от самых плеч. Она резко встает, и вода льется по лопаткам и спине.       — Замерзнешь.       — Да нет, нормально.       Она снова хорохорится. В темноте глаза Леви могут различить оттенки ее смущения. Все еще — она стоит перед ним по пояс голая, сжимая в руках бинты.       Небольшая грудь, бесконечно ужатая сотнями дней в проклятых бинтах. Ровный сухой живот с едва заметными дольками пресса. Она все еще женственна и прекрасна. Леви засматривается.       — Эй, ты че…       — Ты красивая.       Делает ровный чёткий шаг, словно его вызвали из шеренги вперед. Между ними расстояние не дольше вытянутой руки.       — Как ты так… — она сконфуженно смотрит на то, как Леви пристально изучает ее тело. Настолько пристально, насколько он может видеть. А она знает, что сейчас он видит ее практически так же как и днем. Спасибо полнолунию, пробивающемуся через дыры в крыше.       Не Петра. Не Эрвин.       Она знает, что постигло ее любимых питомцев. Но Леви не в силах ей это сказать. Но чувствует кожей — ей известно, почему они вернулись одни.              А в это время где-то далеко тело Нифы забирает с крыши малый отряд Разведкорпуса, специально подряженный ВоенПолом под это. Единственный случай, когда конвой морщится и отворачивается, ибо нет других вариантов смотреть на ее раскуроченное лицо. Выстрел снес ей глаз и разбил череп. Мгновенная смерть. Ребята в зеленых плащах и коричневых куртках со знаком Крыльев Свободы, ровно, как по инструкции, складывают ткань и заворачивают ее тело в лен. Почти нет крови. Она вся в ее ногах — уже синих, но этого не видно под одеждой и обувью. Здесь, на наклонной крыше, под солнцем, она пролежала довольно долго. И единственное, что точно говорит о ней — надпись на внутренней стороне кармана, вышитая грубыми нитками. Нифу заматывают методично и спокойно, передавая ей возможность спокойно спать вечно.              — Забирай бинты и пойдем.       — Ты все равно не спишь…       — Неважно.       — Ты переживаешь о нем? — Ханджи берет в руки десятки метров небрежно сложенных бинтов, которые кажутся ворохом снега в ее голых объятьях. Леви накидывает ей на плечи рубашку и берет свою перед тем, как открыть маленькую дверь, ведущую в старую кухню. Уже тихо.       — Смена с утра, часть спит. Ты тоже иди. — Она прижимает к себе мокрые бинты, прикрывая в смущении грудь и едва наклонив голову слушает его. — Иди к нему.       Но только качает головой и улыбается, словно бы смиренно.       — Не в таком виде, — шепчет она. — Он все равно сторожит подвал.       — Отправлю туда Кирштейна, пусть сторожат напару.       — Думаешь, ему там скучно?       — Думаю, что он скоро отрубится и добавит нам проблем.       — Тогда прислала бы еще Йегера, чтобы и этим козлам тоже спать не давали. Все равно переругались бы на пустом месте.       Леви усмехается сухо — уже просчитывает варианты. Уже думает как поступить.       — Ты действительно думаешь, что я пойду спать после такого?       Леви отвлекается от своих мыслей и смотрит на нее с долькой недовольства. Всматривается в ее глаза и понимает, что проще заварить чай, чем пояснять ей почему сон важен для здоровья…              Спустя десять минут Ханджи спускается вниз, где в свете единственного подсвечника, стоящего на столе в столовой, мечется по старой маленькой кухне Капитан Леви. Он раздражен. Вода, вскипяченная почти час назад, недостаточно горячая для заваривания. Они разводят очаг «по-черному», чтобы дым не шел из трубы и не смел их выдать, и дрова горят внутрь, давя голову угарным газом, горят в кухню, раздаваясь запахом в столовой и не достигая желаемого жара. В старом доме нет полноценного чая — только собранные когда-то листья мелиссы, остатки дорогущей корицы и зверобоя. И он, намешивая все это в старом глиняном кувшине пытается соблюсти ритуал.       Но ничего не получается.       Ханджи смотрит, как Леви психует, едва напрягая лишние мышцы спины, в раздражении. Рубашка все еще висит на спинке стула и теперь очередь Майора любоваться сухим жилистым телом.       — Получилось успокоительное. — Она заглядывает ему за плечо, когда тот замирает в один момент. — В самый раз.       Он пожимает плечами, сбрасывая ее голову. Недовольно тяжело дышит.              Но Ханджи уже чувствует этот запах прохладной свежей мелиссы, растекающийся по темноте стен кухни. Еще и кувшин… Леви думал, что он треснет от кипятка, но тот не настолько горяч, чтобы разбивать глину, даже пролежавшую без надобности десятки лет.       — Ты переживаешь?       — Естественно. — Нет смысла скрывать от нее то, что он выражает сутками на Саннесе. Он несет две глиняные кружки и ставит на стол, протертый им до прихода Зое. Та садится на стул и Леви, разлив подобие чая, садится по левую руку от нее.       — Все будет хорошо, это же Эрвин.       — Я не уверен. — отхлебывает настой и едва морщится. Это не чай. Но спасает не сам чай, а ритуал. Спасает температура, спасает глина под руками, спасает Ханджи. Был бы Эрвин — был бы мед… Но в любом случае здесь — шаром покати. И нет ничего, кроме остатков от прошлых хозяев и экстренно собранного чего-то свежего в лесу.       Ханджи долго держит кружку в руках и не может заставить себя сделать глоток. Боится, что снова этот дурацкий шар покатится по глотке, пытаясь вытащить все ее внутренности наружу. Но делает глоток себе назло и вспоминает, как чем-то похожим поила ее Мари.       — Не думаю, что Эрвин позволит дать себя в обиду.       Ее голос звучит ободряюще, но Леви этого мало. Он готов сам рваться в Митру и сносить головы всем подряд, лишь бы самому не дать его в обиду. Ему и так слишком тяжело. Он же… Он только после операции. Он даже не оправился. Но кажется, что у Леви все это написано на лице, потому что секунду спустя он слышит ее голос:       — Он же здоровый мужик, что ему вся эта мелочь.       — Ханджи, это рука!       — Да я-то че. — Она нервничает. Любое слово требует осторожности. Нарывы вскрываются с бешеной скоростью, и она радуется в этот момент, что у них есть Джер Санес. Ей все еще не нравится тот взгляд, который возникает у Леви иногда. И она рада, что не стоит у него на пути. А только за спиной.       Леви знает как драть зубы. Удивительно, ведь сам ходит с полной калиткой кроме двух семерок. Ханджи, попытавшись повторить его подвиг, выдирает Санесу не только зуб, но и ломает что-то в челюсти, со скрипом и зудом. Она порывается за спиртом, но Леви жестом ее останавливает, когда Санес захлебывается воем. По ее рукам, по щипцам течет кровища, пока она в шоке пытается вынуть кусок кости из его рта. Он рывком вытаскивает кость щипцами, дернув из ее моментально закоченевших пальцев, едва ли заморачиваясь над тем, какие триоли выдает под руками полицейский.       Раздается пущий хруст и у Ханджи самой он отдается в челюстях.       — Не понимаю, как он там сейчас. Не могу представить. — Он смотрит куда-то в темноту. Взгляд рассеивает внимание в единый момент. Он, казалось бы, моргает, но только может прикрыть глаза на секунд десять. Ханджи стережет. Знает, что это значит. Теперь Леви спит именно так. Он напряжен еще сильнее, чем когда-либо. Поэтому все, что выдает его сон — прикрытые веки. Она делает глоток, наблюдая за тем, как в один момент он резко дергает пальцами и открывает глаза.       — Высыпался?       — Тц… — Кружка у рта застывает, но он, помедлив, все же делает глоток. — Не думаю, правда, что его убили.       — Я о тебе спрашиваю, а не о нем… — она едва перебивает рвущееся раздражение. Она знает почему он вернулся один. Она не может понять почему он так легко молчит о потерях. Это же так просто. Скажи.       «Ханджи, я перед тобой виноват… или не так. Я виноват перед тобой за… за то, что не сберег? Не смог? За то что я… что? Был плохим командиром? Или вовлек их в эту адскую суету с Кенни-жнецом? А кто-то… знал об этом?»       — Я в порядке.       Он бурчит, и запах мелиссы расходится от него как вода волнами от брошенного камня. Ханджи знает, что он устал. Но это упрямец не пойдет в кровать, если она не пойдет с ним. По лестнице ступают трое и Леви узнает их по шагам: размеренные, несколько вальяжные — сонный Кирштейн. Мягкие, опасливые — Аккерман.       — Ты что, решила устроить тут мясо?       Леви оживает на момент, его стеклянный взгляд приобретает живость. Ханджи улыбается, но это скорее вымученная улыбка.       — Я же просил, чтобы ты не трогала Йегера.       — Я его и не трогала.       — Ты словно слепая, ей богу.       — Пусть порадуется мальчик…       — Он тебе отдерет голову, если поймёт, что ты тут сейчас натворила.       Ханджи все еще улыбается, но делает это лукаво, по-женски. Так, что у Леви нет желания вопрошать дальше. Он слышит, как спускаются они в подвал и хлопают две двери — ведущая в подвал и ведущая к камерам.       — Моблит жив?       — Я не ходила к нему.       Леви делает глоток. Даже лучше, что вода осталась горячая, а не совсем кипяток. Тепло разливается осознанной волной по телу.       — Он молодец.       — Я знаю.       Ее лукавый взгляд теряется, и она снова шепчет, словно боится, что мыши, нечаянно скребущие где-то в тишине, услышат ее признание:       — Он вообще хороший малый…       — Пойдем, разбавим его вахту.       Не можешь придумать причину из чувств — придумай из долга — этим руководствуется сам Леви, отчаянно радуясь тому, что он всегда может прийти к Эрвину с причиной, в которой нет искренности, но остаться по честной, той самой чувственной причине…              — Дай допью хоть. Вообще я думала идти спать.       — Сначала Бернер. Потом спать… — Он подливает ей в кружку содержимое кувшина, держа его обеими руками и надеясь, что тот все же не лопнет от старости.              Когда Ханджи переступает пороги двери, ведущей в подвал, то спускается вниз за секунды по длинной лестнице. А перед глазами — только сетка напряжения. Кирштейн сидит на ступенях и смотрит на закрытую дверь, за которой воет Санес.       А воет он беспрестанно, судя по тому, как под дверью на старом трехногом стуле сидит Моблит, уронив голову на руки.       — дазаткнисьтыблятьуже!       Голос Моба громкий, ясный, чёткий. Словно он нормально отдыхал все это время…       Ханджи медленно обходит Кирштейна, обходит прислонившуюся к стене Микасу. Проходит к Моблиту и присаживается перед ним на корточки. Но, все же, он ее не видит.       — Кирштейн, сходи этому мудаку за водой. Аккерман — за хлебом ему, куска хватит. Не спешите.       Когда они растворяются за дверью, Ханджи кивком благодарит Капитана за розданные указания и запускает пальцы в волосы своего Вице-Майора. Леви отворачивается, пытаясь не думать ни о чем.       — Госпожа Ханджи!       — Опять ты мне «господакаешь», дурень. — Она касается пальцами его грязной щеки. Пыльной, с полоской какой-то сажи… Моблит поднимает на нее глаза, когда она с упорством пытается оттереть пятно на его лбу рукавом своей рубашки.       — Ханджи… — шепчет он. Не оставит вахту, не беспокойся. Не забудет своей цели… — Тебе нужно отдохнуть.       — Не переживай, я справлюсь. У меня еще есть время… Тебе что-то нужно? Ты голодный?       По спине пробегают мурашки. Леви не думал, что она может вообще задаваться такими вопросами. Но тот хорохорится:       — Нет, я в порядке, ничего не нужно.       — Ты ел? — Леви говорит сухо и тихо.       — Ел.       — Врешь, не было тебя.       — Кто?       — Аккерман.       Когда Жан и Микаса возвращаются, Леви просит последнюю разобраться с остатками еды для упрямца Бернера, пока Кирштейн под вой входит в камеру подвала.       — И ради кого врешь-то, дурак… — Шепчет она, когда Микаса отчитывается Капитану. — Иди… — и как только он встает, сопровождаемый Аккерман, она распахивает дверь, глядя как Жан брезгливо держит пальцами кусок хлеба. Санесу не развязывают руки, поэтому все что он может — только посасывать кусок хлеба и пить. Да и вывороченная челюсть не даст ему ничего нормально поесть. Но едва тот видит Ханджи, как выплевывает остатки воды и хлеба, смешанные с кровью, на Зое.       Наступает мертвая тишина.              Леви врывается в камеру в тот момент, когда в голову Санеса уверенно летит нога.              — Ханджи, блять!       — СУКА ГОРИ В АДУ ЕБАНУТАЯ ШЛЮХА!       — Что-то нужно?       Леви переводит взгляд на Жана, испуганного таким поворотом, который с очень широко раскрытыми глазами пытается понять что ему делать. Санес — враг, но Ханджи слишком уверенно бьет, в последний момент едва снижая скорость от крика Капитана. Тому, к счастью, не сносит голову, но все же из уха бежит тонкая струйка крови.       — Если орет, значит живой.       И Жан изумлен тем, как спокойно Капитан Леви хватает командующую Исследовательским отрядом и отталкивает ее в сторону двери.       Она подчиняется только движению, даже без объяснений, но это не мешает поливать его откровенной матершинной грязью. А он продолжает смотреть на орущего матом Санеса, который пытается поднять на них заплывшие глаза.       — Вы будете гореть в аду, мрази ебанные! Да что б вас нахуй всех перерезали!       — Пошел ты нахуй, я сгною тебя к хуевой бабушке в этой камере, долбоеб полицайский! Да чтоб тебе крысы во сне пальцы отгрызли! — орет она, когда дверь медленно закрывается.              Ханджи поднимается по лестнице и ее впервые за долгое время физически колотит. Это не страх. Это не боль. Это что-то физически неудержимое. Гнев! А может ярость?       Леви не сберег. Но Леви не виноват. Мы все знаем как такое бывает. Как люди умирают. Твои люди.       Но почему так хочется рушить и громить?!       Она врывается в столовую и стул летит в стену. В момент, когда он разваливается на запчасти, из двери, ведущей в кухню, выныривает Аккерман, холодно наблюдающая за тем, как пытается отдышаться Ханджи Зое, расстегивающая белую рубашку. До нее не долетело, но и Санес не так просто плевался к нее этим чертовым хлебом. Пока в нем есть дух, надо его ломать. Надо его крушить.       «Ты же не живодерка, Ханджи?»       А может я и есть? А может так и должно было быть? Может так было бы лучше?       Она хватает себя за затылок, запуская волосы под собранный хвост и ногтями чувствует горячую кожу.              — Ханджи. Перестань… — раздается негромкий голос из кухни, в такт ее собственному сердцебиению. — Пожалуйста.       Она оборачивается, когда только видит, что Микаса спускается в чертов подвал. Сверху, со второго этажам в панике спускается Саша, а за ней — Конни, выныривающие из-за угла. Армин все еще несет вахту, значит…       — Все в порядке?       — Да, просто призраки в доме, вот, пугаю! — Ощерившееся лицо Ханджи пугает. — Все хорошо, идите спать… Смена в четыре утра!       — Да, Майор!       Топот их ног успокаивает. Сердце снова колотится, но стульев в столовой всего четыре. Было. Стало три.       И два на кухне.       С надсадным скрипом открывается дверь подвала.       За ее спиной Леви только вздыхает. Сил на большее уже не хватает. Замирает за ее спиной. Его присутствие — аксиома, его присутствие — плацебо. Уже давно заполночь.       — Иди. Спать.       — Сейчас.       — У тебя есть пять минут. — жестяной скрежет. Вынимает из куртки Бернера, висящей здесь же на стуле, портсигар. Раздается глухой щелчок и запах табака ползет по комнате. Стучит дверь, ведущая в хлев. Ханджи выдыхает, патологически влекомая запахом табака.              Леви проходит к бочкам в центре хлева. Запах табака несется шлейфом, едва поспевая за его широкими шагами, но вдыхать его куда приятнее, чем дышать им. Единственный, от кого он это переносит — это Эрвин. Но вглядываясь в темное полотно едва движимой от вибрации его шагов воды в бочке — сомневается в том, что его Командующий еще жив. Что он в безопасности. Что он невредим.       «Я тогда уже похоронил тебя…» — признание Эрвина в письме — неловком и искреннем, зимнем, когда он выволакивал его из пучины безумия, било сильнее ударов ногами по почкам.       И сейчас с Леви происходит то же самое. Фатум — чертова судьба — смотрит на него стеклянным ликом полной луны, проникает сверху через проломы и щели, но скоро пройдет мимо и устремится прямо к горизонту, оставляя чертов хлев в темноте.       Покуда одни сидят на чердаке, отслеживая округу, а другие в подвале, сторожа полицейских, Леви должен отдохнуть. Но и глаз не сомкнуть.       Он падает головой в бочку. И холодная вода затекает в уши, щекочет ноздри…       Гнать, гнать это все к чертовой матери. Гнать эту гниль из головы.       Он выныривает спустя секунды. Уже холодно, но в рваную крышу не проходит ветер.       Судьба — непредсказуемая сука, спящая в одной постели со страхом. И теперь именно он пробирает до самых костей хуже холода, хуже мороза. Хуже смрада Подземной Митры.       Капли воды стекают по лицу, не позволяя открыть глаза. Леви чувствует запах собственного грязного тела, и проникается к себе откровенным презрением. Но в один момент же это все закончится… Наверно.       «Я слышал что ты сказал, я не хочу тебя оставлять…»       Строки из письма режут глаза хлеще холодной воды.       «Я должен был вернуться, чтобы не оставить тебя в этом аду…»       «Ты сделал все правильно, я был неправ…»       Эрвин, если я хоть немного замолил грехи в этом чертовом Белом соборе на краю света, то можно я воспользуюсь частью своей благодати и удачи и… отдам их тебе?              — Ешь!       — Я наелся.       — Тебе еще стоять до смены.       — Я помню.       Моблит поднимает на нее уставшие глаза и сейчас Ханджи видит, как бы он не хорохорился — все равно ослаб. И почему-то эта мысль ее бодрит.       Она сидит напротив, но что-то несет ее к нему, еще ближе. Сесть рядом, локоть к локтю. Открытая дверь в столовую — из нее двери в подвал, хозяйственные пристройки, лестница на второй этаж. И дверь в кухню — распахнутая, чтобы впустить хоть толику света от пары свечей, одиноко стоящих на столе в столовой.       Несмотря на занавешенные шторы и закрытые тканями окна, они все равно стараются держать темноту.       — Эй… Ты молодец…       Она кладет ему голову на плечо и неловко потирается щекой о его рубашку где-то в районе ключицы и прикрывает глаза как настороженное животное. Стук сердца. Тепло… Сухо… Пахнет какой-то гарью…       Шершавый шорох передвигаемой по столу кружки. Глоток, еще — Ханджи чувствует это от вибрации тела. От мягкого сглатываемого звука. Стук кружки о стол.       — Моб?       — Что?       — Как ты думаешь, что будет дальше?       Он высвобождает руку и обнимает ее за плечо, едва развернувшись на стуле. Закрывает ей слабый свет свечей из столовой. Длинным носом она упирается в ту самую ямку между ключицей и плечом.       — Что бы то ни было — это все наше…       Замок ее пальцев — собранное наитие — погружается в ладони Бернера, словно опускаясь в теплое болото. У него длинные ладони художника, наверно перепачканные чем-то, но Ханджи только чувствует, как он шепчет ей куда-то на ухо, склонив лохматую голову:       — Госпожа Ханджи, я люблю Вас…              Но не отнекаться, казалось бы.       Но Зое вскакивает и в зашкаливающем пульсе, сдавленном шипении выплевывая слова:       — Потому что больше некому тебя осудить за это? Только потому, что наш отряд перестал существовать, только поэтому ты сказал мне это?       — Нет, я…       — Это низко и подло, Бернер.              Едва скрипит половица под ногой Леви, когда он появляется в проеме.       — Возвращайся к вахте. Я уберу.       Сипит.       Если бы в мире были поля песка — Леви бы предполагал, что именно так звучит пыльная буря. Ее лицо плохо видно в полутьме даже Леви. Моблит встает и, тихо задвигая стул, проходит мимо. И слышны только его острые шаги на лестнице, ведущей в подвал.       Леви знает, что он тоже знает…       «Я знаю, что ты знаешь, что я знаю…»       Санес затихает в подвале, но спустя мгновение снова начинает выть. Наверно от боли. А может от страха.       Но если Моблит знает, что Леви их не уберег, то завтра у Санеса будет тяжелый день…       — Просто завтра все может закончиться. А ты все веришь, что когда-то будут благие времена для нас. Это хуже сказок. — В темноте раздается его голос, поражая цель моментально. Но лишь сухой силуэт — она хватается за спинку стула. До хруста, точно, до хруста.       — Леви, я уже давно не маленькая девочка, чтобы в них верить. — Низкий голос раздается вибрацией по маленькой кухне.       — У нас никогда нет времени. У тебя тоже.