Единственный человек, который лжет Леви

             Начало декабря 849              — Слушай, ну это не конец света.       — Я опозорилась на все научное сообщество.       — Перестань, Ханджи…       Она поднимает на него голову и только рьяно как-то рычит:       — Ты слишком добрый, Капитан! Настолько добрый, что даже не стал меня позорить перед всем Разведкорпусом!       Леви недоуменно пожимает плечами. Когда они вернулись обратно в Штаб, он только вполголоса сказал «эта песня хороша — начинай сначала. Насмарку весь год…». Но не знал же, что разведчики воспримут это как подзуживание его подруги, потому что к тому моменту идея плана захвата титана перестала быть секретом.       Как к этому отнеслись — вопрос спорный. Как между самими разведчиками, так и между теми, кто слушал мнения и оценивал их. Ханджи не ломалась до последнего, пока все же кто-то — Абель или Нифа же, — не сказали, что возможно вся затея — провал и не суждено им поймать титана никогда.       Эрвин слушал и молчал. Ожидал ли от Леви какого-то участия по данному вопросу, какой-то оценки? Он же знал, что операцию согласовали только при условии, что задействовано будет не более 20% численности Разведкорпуса, а это значит, что кому-то придется жертвовать собой. И Леви, скрепя сердце, все же предложил свой отряд. На заклание? Вероятно, но только его собственные бойцы, узнав об этом из первых уст, были наоборот чрезвычайно воодушевлены.       «У нас есть прекрасная возможность показать всем, что не зря херачили днями и ночами…» — это единственная внятная мысль, которая, на удивление, заставляет всех остальных членов отряда замолчать, но что более любопытно, так то, что автором этой мысли являлся Оруо Бозард. Оценивающим хмыканьем своего Капитана он себе озарил путь еще на долгие месяцы, но Леви не мог не заметить того, как сильно они стали похожи на него. Хороши ли они в том, что начали копировать мысли Леви? Даже неозвученные?       Он все еще был уверен, что гордость и тщеславие — это то, что ведет большинство в бой помимо страха, но когда Петра продолжила идею Оруо, замер уже Леви. В гордости и тщеславии.       «Мы можем сделать это. Мы это сделаем. Для науки. Для будущего. Для госпожи Ханджи.»       Эта дура, услышав разговор, разревелась.       И ревела так долго навзрыд, что утешать ее пришлось самому Эрвину, который промочил всю рубашку ее слезами и соплями. Успокоилась только когда Смит ее начал гладить по голове, и говорить, что она умница. Но такая сатиричная и довольно нежная манера пусть и вызвала у Леви какую-никакую ревность, но все же почему-то сильно тронула. Ханджи вернули ее веру в себя.       Однако, не все были столь позитивны.       Вернувшись в кабинет, Эрвин в шоке обнаружил посреди пустого пыльного помещения целую коробку писем. На вопрос «какого хрена» Майк и Моблит, ответственные за отправку писем ему в Трост, как-то очень уж сильно замялись, но потом высказали что-то вроде «нахуй давай их сожжем».       Спустя вечер и десяток писем, разбираемых у света разгорающегося и тлеющего после долгого отсутствия камина, такое желание действительно появилось. Сначала у Леви. Потом у Ханджи. Потом у Моблита. Потом у Майка и только потом — у Эрвина. Бумага шуршала разными калибрами, разным почерком. Зое выдала странное указание «держать письма за самый край и не касаться чернил». Когда в огонь полетело одно из первых писем, стало ясно к чему: огонь взвился неестественной синевой и едва ли не погас. После этого пришлось вытаскивать кожаные перчатки.       Чай, который Леви заварил для таких довольно странных посиделок в пересменке между Леви и Ханджи, ответственными за дозор в Тросте, быстро закончился.       «Черт, это даже неплохо…» — довольно урчал Майк, приканчивая очередное письмо в огне и запивая его послевкусие остатками чая из небольшой кружки. — «Это расслабляющее или… или наоборот?»       «Это расслабяющее…» — размеренно бурчал Леви, перекладывая бумаги из стопки в стопку. — «Но видимо после такой хуйни мы сами отлично будем спать…»       «Неизвестно чем Вы руководствуетесь, Эрвин Смит, но побойтесь кары! Не хватило вам Шигансины, так вы треплете новые проклятья на ветру! Вы навлечете гнев, воистину!» — Громко, поэтично. Настолько, что адресат письма даже выбрался из сумрака полусна. Ханджи плюнула на письмо и кинула его в огонь.       «Они ебанутые, я вам говорю…» — Майк потянулся, дочитывая последнее письмо из лежавших рядом. — «То «гнев богов», то «Шигансина», то «горите в аду»… Что там про ад у культистов, Леви?»       «Тц… У культа понятие ада меняется от проповеди к проповеди.» — Он оторвался от чтения письма, написанного ужасным почерком, хуже чем у него самого. Потер свободной рукой, без перчатки, глаза. — «Одни говорят, что это будет бесконечное брюхо титана, в котором будешь вариться всю жизнь…»       «Но там… Подожди, в смысле вариться…» — Не без пяти бронзовых монет в разговор от Ханджи.       «Они думают, что человеческая плоть будет там плавиться… В желудке титана…»       «Но ты…»       «Ханджи, успокойся.» — И тени выглянул Эрвин, тихо перебивая ее и шурша бумагами, сложенными на коленях в несколько стопок. — «Они честно… Я не люблю давать людям ярлыки, вешать на них надписи и критиковать за убеждения, но…»       «Они ебанутые.» — Захариус не сдержался.       Моблит, сидевший на полу у самого камина, только и мог, что со смешком покивать.       «Другой вопрос… Мы решили вопрос с финансированием еще летом. Заседание было открытым. Но письма мы начали получать только… сейчас?»       Вопрос Эрвина заставил задуматься всех. Камин потрескивал разогретыми камнями, и огонь в нем суетился, подламывая сухие дрова.              Спустя день уехали Ханджи с Моблитом, оставив Штаб в полном недоумении и беспокойстве. Такое ощущение, что снег, пеленой укрывающий старое здание, решил его похоронить. Валил днем. Ночью. Сорвал все тренировки Леви. Сорвал поездку Эрвина в Митру.       Но в один день, снег закончился.              Solstice — Musk Ox       — Когда ты едешь в Митру?       — Зачем тебе эта информация..?       В кабинете Эрвина чисто, слегка влажно после утренней уборки. Трещат дрова. Солнце пытается пробиться через плотное серо-белое облако. Утро. Открыты шторы. После завтрака — время бюрократии.       Леви смотрит на огонь с подвинутого предыдущим вечером дивана, который обычно вообще стоит в дальнем углу у стола. Леви не любит этот диван, но пока Эрвин разгребает почту, у него есть какой-то ровный спокойный час. Он замерз в пути и попытка отогреться сейчас ему нужна как никогда. Хотя прошло уже более двенадцати часов, а озноб не спал. И он тоже не спал. Что ж…       Это тревожит. Болеть — неприятно. Болеть — больно и для Леви это еще один показатель слабости.       — Я может с тобой съезжу. — вяло отвечает он. В горле нет хрипа и соплей нет, что уже хорошо, но такая физическая немочь, что немота — не поднять руки, не сказать того, чего хочет.              — Зачем?       Леви передергивает. То ли от грубости, то ли от насущности озноба, подобравшегося столь скоро.       — Хочу зайти в пару лавок…       Наступает тишина, перебиваемая только шорохом кучи бумаг, которые листает и перекладывает Командующий. За окном разведчики чистят двор от снега, нападавшего за ночь, скидывая его на тренировочный двор и за ворота. Нужно бы заглянуть в конюшни, но какой там…       — Хорошо. Я поеду через пару недель. Пока… Не хочу. — Сформированный ответ и несформированный выдох. Признавать не хочет. Ну что ж… Кажется это логично, после суеты Троста обратно окунуться в свой мир, в свой дом. В какой-никакой. Но дом. И уют, который так старательно наводит для него Капитан. — Возьми, пожалуйста, мое пальто.       — Зачем? — Теперь пора Леви задавать вопросы, но ему, объективно, не хочется знать ответ. Не до того. Острый взгляд пронзает его висок, но он этого не замечает, завороженно глядя на разыгрывающееся на дровах побоище светлого и синего огня. За окном раздается смех и поскребывание лопат по льду и камню. Раздается лай Элвиса. Ему явно весело.       — Ты болеешь.       — Нет.       — Не отрицай. — Мягкий голос Эрвина пугает. Поворот головы, чтобы заметить, как он смотрит поверх какого-то письма. Но едва видит, как его заметили, так поднимает письмо еще выше. Леви в момент расстраивается. — Ты болеешь и единственное, почему я не могу тебя выгнать в лазарет — это то, что ты туда не пойдешь.       — Верно.       — И в комнату ты тоже не пойдешь.       — Тоже верно… — Не сводя взгляда, ожидать, когда он все же выглянет из-за письма. И он выглядывает. Уголки глаз — в тонких мягких морщинках. Улыбается.       — Поэтому прошу тебя — накинь хотя бы пальто. Будешь слушать доклады за прошедший месяц?       — Смит, ты чертовски миролюбив… Даже подозрительно.       — Просто понял, как с тобой нужно обращаться.       Последнее слово режет слух. Сначала Леви, через мгновение ему самому, и он спешит исправиться:       — Как с настоящим аристократом. Чертовски упрямым, настойчивым и сообразным себе самому.       — Это ты меня так оскорбил завуалированно или… Или что? Не пойму никак. — Признается. Но не может понять только потому, что голову что-то сильнее и сильнее туманит. Признаваться, что у него температура он не имеет никаких сил. — Брезгуешь мной, больным, да? — С ухмылкой дополняет он, желая разбить озадаченное, но все же улыбающееся лицо Эрвина. И тот, бросая беглый взгляд на часы, кладет письмо в одну из стопок. За четыре шага достигает дивана и садится рядом. Рядом настолько, что Леви невольно отстраняется.       — Хотя бы тогда мог держать дистанцию.       — Иди, пожалуйста, наверх.       Но скрестив руки на груди — лишь бы спрятать трясущиеся мелко локти от того, что боятся физического напряжения — Леви фырчит. Уговорить его может только короткий емкий поцелуй в щеку.       — Нас увидят. И это не будет хорошо. — Только продолжает фырчать, в глубине души надеясь на… Повтор.       — Да наплевать мне. — тихо говорит Эрвин, отводя от него взгляд и исследуя каждую трещинку на дровах. За этим полушепотом он тоже прячет и прячется — горесть, сострадание ли, а может вина? Он чувствует себя виноватым в том, что он, рядом, одетый по форме, ершится и ерошится, тщательно скрывая свое состояние.       У них целый день совещаний, день встреч и отчетов, которые должны представить Эрвину. Завтра целый день будет посвящен материально-техническому обеспечению: от еды до новых УПМ и проблем со сплавом Ханджи. Пусть некоторые из проблем уже решены, но подвести итоги все равно следует, ведь Леви знает — финансовый годовой отчет Эрвин сам не напишет, а для него нужен финансовый анализ обязательств и договоренностей. Пусть Эрвин пишет общий годовой для Закклая. Пусть хотя бы с ним все будет хорошо.       — А мне нет. Не хватало тебе еще служебного романа. И так, знаешь ли…       — А ты мне мой «служебный роман»?       Леви осекается и озноб ли, слова ли Эрвина его бесят, но он отвечает спустя минуту. Монотонно, холодно, беспросветно как ночная вьюга.       — А я тебе… Никто?       — Нет. — Усмехается Эрвин, боясь отвести взгляд от огня. — Я просто не знаю, как тебя называть. Кто ты мне?       — Видимо, никто? — столь же холодно и равнодушно предполагает его собеседник.       — Не переворачивай мои слова в свою сторону, молю. Я не это хотел сказать. Из всего перечня статусов я… Не знаю, какой выбрать.       Спустя долгие минуты тишины, погрузившие кабинет Командующего в пепел и дым, Эрвин не выдерживает:       — Хочешь, невестой тебя назову?       — Ага, женой… — Расслабиться. Эрвин шутит, но не язвит. Скорее действительно мечется. Да еще и так глубоко копнул, глубоко достал. — Не знаю. Давай ты сам придумаешь?       — Хорошо. Я придумаю. — Кивает. Все же смотрит на скукожившегося Капитана и поджимает губы: — А ты… А ты давай все же пойдешь в комнату? Хотя бы в комнату. — С мягким нажимом, чтобы не дернуть лишнего, не хватануть большего. — Я не хочу, чтобы ты заражал весь Разведкорпус.       Достал. Все же достал до заветного: молчаливый кивок и распустившийся цветок рук на груди.       — Пообещай, что расскажешь мне все, что было.       — Полноценный дословный протокол не обещаю, но обещаю, что расскажу все вечером.              Едва Леви переступает порог собственной комнаты, как к нему влетает Доктор.       «Сука...» — думает Леви, оседая на кровати и зная, что от осмотра ему не отвертеться.              После какого-то странного настоя, выданному ему в качестве лекарства, Леви просыпается уже в темной комнате. Темной настолько, что не видно ни собственной руки, ни двери. Наощупь зажигает свечу. На маленьких часиках без цепочки — время почти девять вечера. Обед он проспал. Ужин он проспал. Зато больше не ознобит. Доктор сказал, что он просто устал после переезда и долгого истязающего организм дозора наверху. Смена температур между верхом Стены и самим Тростом разительна, что могло повлечь такую заразу. Доктор начал говорить спустя долгое время после отъезда своей главной медсестры — Мари. Пришлось. Жизнь заставила.       Голова немного болит, кружится. Но Леви убеждает себя в том, что это от того, что он проспал почти двенадцать часов. Одевается. И радуется тому, что по-простому, без всяких предательств со стороны организма урчит живот. Хочешь есть — значит уже не умираешь.       На этаже открыты двери, раздается мерный спокойный шум. Кто-то играет в какие-то игры в комнате. Кто-то разговаривает в коридоре. Кто-то смеется и раздает кому-то щелбанов. Кто-то читает. Раздается какой-то стук, шум, гул, гам.       Никто не мертв. Даже если снег за окном снова начнет заносить Штаб до самого предела — он полон жизни. Полон спокойствия. Вечернего. Теплого. Камины натоплены, окна законопачены старой тканью и мхом, поэтому двери и открыты.       Леви спускается вниз, в большую гостиную залу, холл ли, коридор неправильной формы. Кто-то в углу за небольшим притащенным откуда-то столом играет в карты под звонкие восторженные крики. Кто-то читает у камина. У камина же лежит Элвис, чему стоило бы удивиться, но пса тщательно искупали в снегу, поэтому он свеж как ковер, который тоже недавно выбивали на снегу. Майк все же неплохой приказчик, даже если не сам придумывал такие приказы. Выполнял по списку на жесткой бумаге, написанному кривоватым почерком Капитана.              Мимо них, под легкие кивки головой — приветствовали его еще за завтраком — Леви проходит в дальнюю дверь, ведущую напрямую в столовую и далее — на кухню. Его обдает прохладным воздухом: столовая слишком большая для того, чтобы отапливаться целиком и полностью, тем более вторая дверь выходит прямо на улицу, без всякого предбанника или коридора, поэтому и постоянное хождение туда-сюда делает помещение пусть и не совсем ледяным, но все же прохладнее, чем жилая часть Штаба.       Пересекая темную столовую, Леви доходит до кухни. На кухне остатки персонала. Ужин. У них ужин. И врывается Капитан, чем едва ли не сбивает всех с толку, но только повар удовлетворенно кивает и показывает на две стоящих на горячей поверхности печи миски, прикрытых крышкой.       Мясная похлебка, горох, квашенные овощи. Не рискнув садиться за стол со всем персоналом, чтобы не пугать их еще больше своим присутствием, Леви садится у печи и осознает, что этому сухому пряному, пахнущему глиной и деревом очень рад. Еда проваливается в желудок и поджигает организм, готовя к новым свершениям.       Идея заварить чай его настигает не внезапно, но найдя в себе силы существовать сегодня, хочется свершить что-то… Грациозное.       Но когда входит в кабинет Эрвина, едва постучавшись, видит его с Захариусом за тем же злосчастным диваном, стоящим вдоль. Эрвин оборачивается быстрее, чем Майк может понять, что происходит.       На Леви рубашка — серая, распахнутая, куртка летняя, накинутая наспех.       И он сидит, облокотившись на низкую спинку дивана. В белой рубашке. И глаза от огня сверкают. Красивый.       Майк с ним рядом похож на выточенную из дерева фигурку. Не менее яркую, но куда менее изящную и куда более суровую.       — Ты обещал мне рассказать как все прошло.       Слова вываливаются из Леви едва он успевает подумать. Где-то внутри нехорошо скребет, но он понимает: это все ложь. Это невзаправду. И ревность — тоже. Захариус смотрит на него с каким-то мутным как лужа удивлением, когда он проходит к Эрвину и встает за его спиной.       А тот откидывается на спинку дивана и запрокидывает голову, пронзая взглядом его лицо. Не улыбается, но только глаза сверкают на свету. У него в руках какие-то бумаги, только пальцы уже совсем их не держат.       — Как ты? Тебе лучше?       — Да, на удивление…       — Ты как приехал, такой болтливый стал, аж удивительно. — Перебивает — Майк. Поворачивается — Леви. Вполоборота, опуская ладонь на плечо — чужое, теплое. Как печь, только под известью рубашки не глина и не кирпичи — пряное тело.       Признать.       Его, Леви, тело. Даже неназванного.       Непоименованного.       — Отдохнул. — Пожимает плечами, ощущая, как где-то внизу под его рукой движется Командующий. Но не ожидает, когда пальцами — касание. Озноб ли снова, или просто под рубашкой встает колом позвоночник?       Эрвин кладет на пальцы ладонь. Накрест. Ограждаясь локтем от Захариуса, который моментально покрывается пленкой. Матовой. Как на застоявшемся чае. Из гнева и темноты, сгущающейся и плотнеющей за секунду. Свет огня в камине не может вырвать из полостей его глазниц блеска глаз. Там словно бы провалы. Так кажется Леви, и он пристально смотрит на фигуру Захариуса, обращенную к камину, но едва он поворачивает голову снова к огню, как буря успокаивается. Мельчает. Но не утихает. Прячется под камнями, в утесах и скалах.       Ладонь Эрвина лежит. Он не хватает его пальцев, но Леви почему-то это и не нужно. Он тревожится от этой сцены. Кажется, что снова кружится голова, но только это притворство. Притворство, потому что не готов упускать свое. Своего.       Выстоять перед титанами мог. Почему не может выстоять перед бывшим любовником Смита?       — Я расскажу тебе попозже, давай немного отдохнем, хорошо? — Он снова задирает голову, поднимая глаза. Леви сглатывает и ему кажется, что этот звук — до животного простой — гремит на весь кабинет. — Сядешь?       Леви мотает головой и косится на застывшую фигуру Майка. Как-то очень уж быстро он все понял и принял.       — Может надо было отлежаться и не заражать никого? — цедит сквозь зубы, даже не пытаясь скрыться в вежливости или чем-то другом.       — Я не болен, просто утомился с дороги. — Столь же ровно цедит Леви. Эрвин молчит, ожидая еще одного выпада, но не дожидается, и чтобы разбавить тишину, простукивает лед:       — Когда свадьба?       — Твоя?       — Твоя. — с улыбкой отмечает Командующий, достаточно самодовольно глядя на Захариуса. Он не может защитить Леви в той мере, чтобы не уменьшить его положения. Но может ущемить Захариуса. Месть ли это бывшего любовника? Или…       — Нанаба пока не просит. — Эрвин поднимает бровь, но молчит дольше, чем хотел. Слова не подбираются.       — А ты ждешь, что она попросит тебя, чтобы ты сделал ей предложение? — уже презрительно ворчит Леви.       — Я не уверен, что она согласится.       Здесь бы найти волю состраданию, но почему-то не укладывается, не устаканивается.       — А ты…       — Я пробовал. Не соглашается. — В голосе звучит горечь, а не гордость и не горесть. — сказала, что рано думать об этом.       — Почему?       — Потому что… вот.       Спустя пару минут тишины Леви садится на стол Эрвина. Абсолютно беззастенчиво и нахально. Оборачивается Майк, но не Эрвин. Он и так по стуку шагов и шороху отодвигаемой бумаги знает, что происходит за спиной.       — Метишь в командиры, Капитан?       — Просто боюсь заразиться пессимизмом рядом с вами. — Вскользь отвечает он, закидывая ногу на ногу. Вызывающе? Верно. Все верно.       — Ну Майк я понимаю, а я-то тут причем? — зычный, но довольно тихий звук: Эрвин не оборачивается и говорит в огонь.       — Да и ты туда же…       — Ладно, хрен с вами…       Майк встает. Грузно, тяжело. Что-то шепчет себе под нос и Смит его переспрашивает.       — Нет, все в порядке. Смотрю, знатно повеселились в Тросте.       Но не дождется ответа: Эрвин молча смотрит на него и улыбается так, что внутри холодеет. Такими улыбками он сопровождает инспекции, чиновников и самодовольных персонажей, не попадающих в две предыдущие категории.       Потерян, окончательно потерян. Ни тепла, ни совести.              Когда Леви нечаянно в письме спросит у Ханджи, что с предложением Захариуса, она ответит, что ничего об этом не знает.              — Ты так и не подшил пиджак?       — Нужно его отправить обратно, нашим девочкам я не хочу доверять это произведение искусства.       Леви складывает в шкаф одежду и постельные принадлежности, которые ему принесли днем из прачечной, но поскольку он спал, то их оставили в его архиве, куда его еще совсем не влекло. Там холодно, темно и вечером не было никакого желания садиться за бумаги. Это неправильно, но он списывает это на какое-то тремоло в костях, раздающееся периодами. Доктор завтра еще зайдет, это пообещал ему Эрвин, когда они поднимались уже ближе к полуночи в жилые комнаты. Не поверил, что здоров целиком и полностью.       Наскоро закинув пару дров в камин и прикрыв их экраном, он вернулся обратно в комнату Леви, чем знатно удивил последнего.       — Забери, подошьем в Митре, потом вышлют.       Леви молчит, раскладывая одежду в шкафу.       — Надо спуститься в душ. — Когда щелкают дверки шкафа, он прислоняется к нему спиной, чтобы увидеть, как Эрвин сидит за его столом и что-то рассматривает на столешнице.       — Надо поменять тебе стол… — Бурчит в ответ Командующий, отрываясь от стола. — Никакого нахрен душа тебе. Ты болеешь.       — Я устал.       — Ты болен. Поэтому устал.       — Я устал, поэтому болен. Пререкаться с тобой я не вижу смысла.       Шкаф снова щелкает и в небольшом зеркале на дверце, закрепленном изнутри, Леви видит строгий взгляд. Только не пронять, и рука тянется к полотенцу.       — Ты упрямый идиот, знаешь же?       Но есть одна вещь, которая может остановить его упрямство и настойчивость. В два шага — схватить его и несмотря на возмущенно скрипнувшую дверь — утащить на кровать, почти волоком. Леви не сопротивляется только потому, что такая грубость со стороны Смита его шокирует.       — Ну и мудак же ты. — Эрвин расстегивает его рубашку. И сил сопротивляться нет. Остается только наблюдать за тем, как пальцы скользят по ряду пуговиц.       — Ни капли. Я просто забочусь о своем подчиненном.       — И ты что, каждому заболевшему такое устраиваешь?       — Что?       — Раздевание?       Снова этот строгий взгляд. Когда он сверху вниз на него смотрит, уютно ютясь на краю кровати, несочетаемое кажется абсолютно логичным.       — Нет, потому что у меня только один человек, который не подчиняется моим приказам… — тихо и мелко шепчет Смит, приканчивая ряд небольших пуговиц, неудобных для его пальцев. — И это ты.       — А. Так это был приказ? А я-то и не заметил… — язвительно шепчет в ответ Леви, приподнимаясь на локтях, чтобы позволить стащить с себя рубашку. Раз уж хочет быть заботливым, что ж… Пусть будет.       — Да, это был приказ, а ты систематически их игнорируешь.       — Это не связано с твоей работой, поэтому и игнорирую! — Легко, в воздух возражает Леви, чувствуя, как его пальцы расстегивают ремень. Дать бы волю фантазии, но что-то в сосредоточенной и суровой фигуре, склонившейся над ним, не дает ему такого права и даже возможности.       — Думаешь, я потерплю такого и за пределами нашей работы? — он останавливает резко, замирая. Пальцами, тащившими с него носки, цепляется крепко в щиколотки.       — А разве я потерплю, чтобы ты мной командовал за пределами работы?       Спустя несколько рыхлых во времени моментов Эрвин продолжает, пока не останавливается, чтобы в ярком свете свечей взглянуть на своего почти раздетого Капитана. Тот невольно ежится — в комнате еще холодно. И учитывая, что весь вечер его сосед провел в кабинете, то нагреется комната нескоро. Сначала его. Потом Леви.       — Это хороший вопрос. А ты не…       — Я не собираюсь тебе подчиняться. По крайней мере… — Пожеванный язык и минутная заминка, пока Эрвин терпеливо ждет. — По крайней мере беспрекословно.       Но только сухой кивок. Эрвин встает, загибая угол одеяла в попытке укрыть Леви. Но тот только переворачивается на бок и чуть с хрипотцой просит:       — Не хочешь остаться?       Замереть. Замирает время. Замирают свечи.       — Ты же не будешь спать тогда.       — Я выспался. — Леви отвечает легко, хотя запоздало осознает, что ему, откровенно, наплевать, учитывая сколько он спал. — Холодно просто…       — «Холодно просто»? — Попытка подавить улыбку проваливается. Попытка скрыть как он рад, что натянутая нить не оборвалась и те семена, которые он посадил уже давно, взошли. — Дай я… Переоденусь что ли…       Белые Цветы - Рубеж Веков       Когда он возвращается в какой-то широкой рубашке и ночных штанах, Леви единственное что поменял, так это белье на такие же штаны. Чуть тоньше. Легче.       — Терпеть не могу спать в толстой одежде… — смущенно бурчит он, словно когда-то это было проблемой для него или для Эрвина, который, разувшись у двери, медленно плывет по комнате, чтобы налить воды из графина в стакан. Протягивает почти полный хозяину комнаты и тот не отказывается, в два больших глотка опустошая. Отведав воды из того же стакана — пройти к свечам, искрами на столе сияющим. И одну за одной — погасить, ощущая на себе взгляд терпеливый, внимательный.       — Закрой дверь. На ключ.       — Боишься? — шепот в темноте.       — Боюсь. — Признается Леви.       Чуть приоткрытые шторы пропускают свет — лунный, робкий, едва ли не затмеваемый полными снега тучами, и Эрвин аккуратно, почти наощупь, садится на край кровати. У Леви кровать небольшая, довольно узкая. Еще и этот второй этаж… Но садясь на край и ожидая удара — промахивается в своем ожидании.       Холодные хрупкие руки его влекут в самое горнило.       — Я надеюсь, что не спалю Штаб… — Тихий смешок. Руки плетут заговоры в темноте, проклинают, чаруют, успокаивают. Зовут вниз, сопровождаемые шорохом тяжелого зимнего одеяла. Закинуть ноги и попасть в лето: под одеялом Леви куда горячее. Горит от болезни?       Наощупь найти тебя. Наощупь касаться. Сплетаешь ноги так по-королевски, так вольно. Я сегодня твой гость, но ты не робкий, не смирный. Руки — холодные на контрасте — под одеяло и сплетать с моими, прижаться телом.       Я — к тебе. Ты — ко мне. Так, чтобы воздух между нагрелся до предела.       — Ты такой… горячий… — удивленный голос, словно не было такого никогда. Словно не лежали в одной кровати, но только рубашка идет в сброс, как карты в колоду — не нужна сегодня. Повернуться на бок — оградить от целого мира, что останется за спиной.       Можно представить себя слепым и забираясь под одеяло, натыкаясь на теплые конечности — просто закрыть глаза. Только чувствовать. Ощущать, как он аккуратно кончиками пальцев касается щеки.       — Леви?       — М? — движение продолжается, повторяется. Он гладит нежно. Тонко. Не хочет допустить ни единого грубого движения. Ни за что.       — А какой статус ты… Сам себе хочешь?       Отрывает пальцы от кожи, но открыв глаза — только натыкаешься на темноту, чуть разбавляемую глубоким серым, выцветшим на запах подглядывающей луны. Страх бежит по холодным венам, словно снова и снова — воскрешается опасность.       — Никакой не хочу.       В его голосе ухмылка ли, усмешка. Шебуршит одеяло, разбивая лед, протекший по телу неестественным полусном. Он запускает руки в тягость тканей, тепло тел. Ледышками царапает по груди, по закинутой под голову руке на подушке. Подбирается ближе и мир разбавляется пущим теплом, словно весенним радостным солнцем, криком птиц на рассвете, игривыми лучами в плеске вод.       — Придумай такой, которого не было ни у кого. Как ты придумал с «капитаном»… — Горошины его слов тихо стучат капелью. Эрвин выдыхает.       — Тогда просто останься моим Капитаном.       — Так просто?       — Да.       Я вложу в эти слова так много, как никто иной не вкладывает в другие. Ты будешь моей судьбой, моим сердцем. Душой. Продолжением моей руки, моего взгляда. Будешь бурей, будешь солнечным ветром, суровой зимой. Отцом, ребенком, любимым, невестой, мужем. Будешь собой. И никем более. Всем, кем захочешь. Каким захочешь. Только моим, Леви, пожалуйста, только моим.       — Мне нравится.       Волной — снизу вверх — прижимается и уже горячее дыхание где-то на границе мира и их пододеяльного мира на двоих. Хватая ртом воздух так, чтобы он не слышал — завернуть в одеяло, пытаться. Но у него большие длинные руки и это он заворачивает Леви в одеяло, прижимая к себе еще крепче, творя теплый плотный кокон, чтобы никакой ветер не проник внутрь, не надул куда-то в щели.       Леви не уснет, но слыша мерное теплое дыхание где-то над головой — прикроет глаза, чтобы дышать как он. Пытаться попасть сердцем в мерный стук его, такого большого и сильного, где-то в недрах грудной клетки. Но Капитану до него далеко, и до самого рассвета он лечит свои болезни — тела, души — обнимая большое горячее тело, которое даже во сне натягивает на него одеяло, даже если само выпутывается, когда становится жарко.       И он вылечится. Обязательно вылечится этой зимой.