Единственный человек, который лжет Леви

      Декабрь 849              Снег. В Митре мало снега, и Леви знает это после того как побывал зимой в Тросте, взирая на долы, затопленные белым. Но сыпет. Бесконечно сыпет с неба, опускаясь на отложенный воротник. Выдыхает. Изо рта вырывается белое колющее облачко, перекрывающее Эрвина, шагающего поодаль впереди, плотным туманом.       Морозно, но пальто не пропускает холода. Ветрено, но прикрыв лицо рукой в варежке можно надеяться, что ничего не отвалится после такого выгула. «Где мы?» — рвется из Леви, но едва они проходят половину пути, как все становится понятно.              Они выходят из городских ворот. Выходят пешком, пройдя сквозь пост Военпола без остановок — спасают эмблемы на твердых плечах. Каменные стены остаются за спиной и остался бы простор впереди, но пригород суетливо мажет взгляд тусклыми припорошенными белью цветами. Эрвин идет размеренно, но совсем не медленно. Но Леви все равно едва за ним поспевает. Из города выходит огромный ветвящийся проспект, переходящий в тракт и бесконечную дорогу до Стены Сина. А дальше до Розы. И может даже до Марии. Пусть официально путь закрыт, но на севере титаны никогда не были замечены, поэтому какими-то путями кто-то и добирается до северных поселений и… мародерствует? А может, там кто-то и остался, несмотря на объявленную эвакуацию? В ледяных пустошах, куда никогда не ступала нога титана.       Они идут, наверно, полчаса, чуть больше. И Эрвин сворачивает в один из переулков, ведущих под самую городскую стену. Выбираясь из какой-то сумбурной планировки пригородной застройки, они оказываются под грудой обрушившейся пустоты.       Долго шли вдоль ограды, но там, за сухими плетьми вьющегося то ли винограда, то ли плюща, Леви не заметил главного.              Ровные четкие ряды, похожие на высокие фасады домиков, изображенных в миниатюре. Мелькающие где-то с самого краю. Только камни. Тяжелые черные от сырости камни. Их не заметил — возвышающихся рядами могил, припорошенных рыхлым и влажным снегом в плотных коробочках наста надгробий, установленных торцами к городской стене вдали.       Огромные квадратные ворота, едва приоткрытые, вероятно с очередным снегопадом просто перестали закрываться. Или виной тому плотно утоптанная длинная дорожка, витиеватая и узкая, проникающая внутрь истинно змеей.       Ворота действительно огромны. Без надписей, без вывесок. По другую сторону от юга. По холодную сторону. Сразу за пределами огромного города, приваленное боком к высокой стене. Не ту, что троица, но простую городскую, в понимании Леви слившуюся с пейзажем за своей малой высотой. Он впервые пересекал городские ворота пешком. Да еще и на север. Но Эрвин молчал всю дорогу, а уточнить что происходит Леви не дала интуиция. Она и оказалась права.       Командующий только обернулся на него, пересекая ворота, словно спрашивал. И Капитан отвечал, молча продолжая путь за ним. Шаг в шаг — по узкой тропке, надеясь не потерять из виду его бежевое пальто.       Леви никогда не был на настоящем кладбище. Под небом. Не военном. Не было необходимости. Его все равно здесь уже не похоронят. Бывших военных тоже хоронят на военном. А уж разведчиков… Нет, его судьба предрешена. Может кто-то, кто останется после него, поставит хотя бы небольшую плиту в его честь?       Интересно, кто это будет?       Кто-то из его питомцев?       Эрвин, Ханджи?       Ускоряя шаг, мимо проносятся люди. Сотни. Тысячи. Огромный ряд черных камней, прибитых снегом к земле. Потертые старые надгробия — широкие каменные плиты. Ровные, изредка выбивающиеся из тысяч таких же, раскинувшихся самым неплодородным полем под этим небом. Проходя мимо одинаковых рядов, начинаешь всматриваться в надписи, но на главной аллее — самые старые захоронения. Интересно, везде ли там тела? Или есть просто прах?       Зацепился взглядом. Надписи истерты. Эти захоронения первые, еще задолго до первого прорыва Стены лет семьдесят назад. Первые цифры между двух, разделенных коротким емким тире — затерты. Случайно ли, намеренно? Было ли что-то до 750 года?              Эрвин сворачивает на боковую аллею, и он спешит за ним, но никак не может догнать. За главной аллеей — тишина еще пущая, но раскинувшие венами строки имен и фамилий тянутся неимоверно далеко. Растут деревья. Посреди этой юдоли смерти. Чем ближе к стене — тем больше деревьев. Огромное, оно воистину огромное — кладбище. Сухое и сдержанное в белом наряде, но летом… наверно здесь много птиц. Цветов. Травы. За ним ухаживают, но все равно остается системным и главным для целой Митры. Образует одно из звеньев круга — смерть.       А за стеной шипит упруго жизнь, неподвластная ни холоду, ни отчаянию. Даже край Митры, самые неприглядные районы здесь — высокий уровень жизни. Живут ремесленники, купцы, торговцы, банкиры. И жить в самом краю от центра лучше, чем в том же Орвуде. Простые бытовые проблемы вынесены за пределы городской стены, образуя в пригородах свои фракции и обеспечивая нужды города. Здесь и производства, и водоочистительная станция, и отстойники, и лазареты для бедняков, и кладбище… все что, что не должно волновать людей. Все то, что решается чужими руками, имеет неприятный цвет, вкус и запах. Но это все еще столица, поэтому и кладбище здесь выглядит парадно и халатности и не допускает. Справа дальше, по диагонали — склепы, вероятно. Начинаются памятники фигурные, резные. Но только Эрвин идет в другую сторону, дальше от ворот кладбища, но ближе к стене и к городским воротам, словно бы обратно, и Леви спешит за ним, утопая узкими маленькими ногами как копытцами в тропке, с каждым метром утоптанной все хуже и хуже.       В один момент Эрвин суетится и начинает путь не туда. Возвращается обратно, начинает путь по другой линии черных камней, но это все еще не так. Леви останавливается и стоит какое-то время вдалеке, наблюдает за ним, смотрит за его суетой и не смеет подходить. Это слишком личное, но утром он спросил: «Ты… хочешь пойти со мной?».       И Леви даже не спросил куда и зачем, только кивнул. Это вызывало какую-то очень смущенную улыбку. Что у одного, что у другого. У первого — потому что не надеялся, что его довольно ворчливый Капитан решится пойти с ним в принципе куда-то в такую погоду в таком городе. Второй — потому что согласился слишком поспешно, слишком быстро, словно навязываясь. Не хотел отпускать его одного.              И спустя время странной дороги и лукавых переходов, Леви понял, что сделал это не зря. Не зря согласился.       Он уже примерно представлял, куда держит путь Эрвин Смит.              Очистив несколько надгробий рукой в толстой перчатке, наконец остановился. Нашел. Прекращен бег, но только Леви идет медленно, подбираясь к нему робко, как уличное животное. Потому, что холодно и идти неприятно по высокому снегу, едва-едва пробитому в новую тропу ногами Командующего.       Эрвин смотрит. Сначала на камни. Потом на Леви, легко кивнув. И Леви подходит к нему ближе, но не может прочесть что на камнях с такого ракурса. Эрвин снова смотрит на камни. И молчит. Молчит долго, пока в один момент Леви не перебивает свист ветра, порывом поднимающий слои легкого острого оскольчатого снега:       — Почему зимой?       — Потому что умерли зимой… точнее… Она зимой. Он зимой. Но не… не в одно время.       Голос словно припорошенный вьюгой, не уверенный в своем существенности и существовании. Бесконечно великое холодное существование посреди огромного кладбища — это аксиома, а вот существование в горячей гонке за чем-то, что по итогу приведет к кладбищу — спорно.       Леви не спешит. Замер, слившись с темными надгробиями. Словно еще одна зарубка на памяти Смита, где-то на периферии зрения. Воспоминание. Которое говорит.       — Родители?       Эрвин кивает. Нет ни слез, ни горести. Нет даже отчаяния. Просто впервые за долгое время Леви видит что-то неотъемлемо живое и одновременно печальное. Скрытое в глубине прозрачных вод. Скупое в своем проявлении, но незыблемо живое. Не то, как над свидетельствами. Не то, как за Стенами.       Тьма и свет переплетаются. И свет впервые в этой борьбе может победить.       — А твои..?       — Мама умерла. Отца я не знал.       Тихое хмыканье и Эрвин смахивает вновь нападавший на острые грани темно-серого камня снег.       — Там что-то есть? Внизу?       Уж слишком бесстрашно стоит перед могилами, состыкованными так близко, что впору принять на одну. Эрвин мотает головой.       Больше Леви ничего не спрашивает. Не спрашивает ни на обратном пути, ни в самой Митре. Не спрашивает в Штабе.       То, что он видел — чрезвычайно тонкое. Личное. Но как бы не хотелось узнать — молчать.       Потому что Эрвин Смит имеет право на личную жизнь даже если Леви ее часть.              What Comes Next — Arkadiusz Reikowski, Brunon Lubas       Когда умерла мама, сгорев от какой-то жутко заразной болезни, Эрвин не плакал. Не знал, что мама умерла, ведь не видел ее месяцы. Ему было… сколько? Пять лет? Четыре года? Помнил только руки — мягкие, плотные, крепкие. Живые. Державшие за руку, обнимавшие маленького Эрвина. Утром, днем, перед сном. Ночью, когда его мучали кошмары и он прибегал в кровать — к ним с отцом.       Как и любая мать, его мать его любила. Это он понял с самого начала.       Когда в первый день после похорон плакал и сказал, что мама его не любит, поэтому от него ушла.       Это было первое воспоминание.       Первый удар по лицу.       Первое и единственное насилие со стороны отца.              Когда исчез отец, Эрвин продолжал ходить в школу. Делал вид, что так все и задумано. Что все так и должно быть. Сколько ему было, одиннадцать? Мало? Достаточно для того, чтобы начинать задаваться вопросами уже самостоятельно. Отец пропал в каникулы. Зимние каникулы перед самым зимним праздником.       Не замерзал только потому, что дома были дрова. Было немного еды, каких-то припасов. Но на исходе второго дня в доме стало темно и холодно. Достаточно для того, чтобы маленький господин Смит забрался на кресло, закутавшись в одеяло и ждал ночами, боясь каждого шороха в каждом черном углу старого дома.       В полиции его сначала осмеяли. Потом приняли всерьез — спустя двенадцать часов под дверью офиса полиции в Митре. Когда он уже боялся, что у него отмерзнут кончики пальцев. Отсутствие варежек, таинственным образом пропавших где-то в центре города.       Только полиция вызывала доверительного управляющего гражданской службы опеки.       По регламенту искать человека нужно было спустя сутки после пропажи. Отца Эрвина начали искать спустя двое суток. Но это было безуспешно. Счет господина Смита попал в руки доверительного управляющего практически сразу и каким-то чудом денег городского учителя, исчезнувшего со всех карт, хватило на время от зимы до лета. Эрвин Смит знал, чем закончится эта история. Знал, что у него нет времени. Знал, что если деньги есть, то он может оставаться в городе, но они слишком быстро утекли, едва он смог дотянуть до марта.       «Эрвин…» — голос управляющего службы опеки был теплым, словно бы заботливым, но маленький Смит бы упрям и строг сам с собой и с окружающими. Несколько жесток и озлобившись на весь мир, никак не мог воспринять честной заботы. Не верил в нее и был прав. — «Нужно решать, что делать с тобой. Денег почти не осталось. Я могу только отправить тебя в детский дом. Или…»       «Я хочу в Разведкорпус.»       Емкие резкие слова вырывались и рассыпались искрами. Управляющий выпрямился, словно понял, что что-то в своей работе упустил. И действительно, упустил. Упустил характер своего подопечного, одного из десятков.       «Я могу отправить тебя в кадетское училище, но прием…»       Голос был подобострастный, слишком уж учтивый и слишком воодушевленный. Эрвин Смит знал, что его обманут. В любой форме.       «Нужно сдать дом. В отсутствие отца я же… Собственник?»       Управляющий откровенно замялся, и его пластичное лицо на тысячи мимических морщинок, скукожилось в какую-то сомнительную мордашку.       «Ну вообще, любая собственность должна…»       «Мне уже десять исполнилось. По нашему закону я могу сам распоряжаться собственностью погибшего отца!» — Дыхание перехватывало. И ничто с этим не могло справиться. Высоки ставки. Оставить все это просто так он не мог. Отцу остался дом от деда. Но и закон он изучал тайком, вытаскивая из школьной библиотеки какие-то отрывки статутов, хартий и кодексов. Хотел сам решить свою судьбу.       Знал, что ему грозит детский дом, но если он был бы сразу записан на поступление в Кадетское училище, то это было бы временным пристанищем.       «Но если…»       «Если он вернется, то обязательно прочтет то, что я ему написал. Он поймет. Дом нужно сдать.»       «Но доход…»       «У меня есть счет. В банке. Мой сберегательный. Его открывал еще отец. Я имею право получить доход перечислением туда без права распоряжения до совершеннолетия.»       Глядя на своего непреклонного и холодного подопечного, столь усиленно борющегося с заведенным порядком, управляющему не оставалось ничего, кроме как кивнуть и записаться вместе с Эрвином к городскому нотариусу, чтобы оформить сделку.       Эрвину не было известно о капающих процентах самому управляющему до даты совершеннолетия с любой длящейся сделки подопечного. Но в тот момент ему было откровенно наплевать. Оставив письмо на имя отца нотариусу, он вышел из небольшого кабинета и, не оглядываясь на своего опекуна, пошагал к дому. Тот его не нагнал и далее видел только уже перед тем, как Эрвин отправлялся в детский дом, собрав какие-то вещи.       «Тебе не понадобится это там.» — Управляющий глянул на какие-то странные вещи, упакованные в небольшую школьную сумку.       «Я знаю. Не хочу, чтобы это досталось кому-то еще.»       Единственный портрет матери, единственный портрет отца — миниатюрные. Золотые часики мамы, хранимые отцом как зеница ока. И все. Завернутое — это пошло в банковскую ячейку, оплачиваемую со счета, на который приходила оплата аренды.              Толстый мягкий кокон кололся, обрастал шипами. И обрастал ими наружу.       Эрвину Смиту было больно. Слишком правильный. Слишком честный. Домашний мальчик. Ратовавший за справедливость, ратовавший за слабых. Сначала в детском доме.       Потом в Кадетском училище.       Потом в Разведкорпусе.       Жить.       Так учил отец.       Когда ему в первый раз устроили «темную» его же однокашники, он даже не плакал. Сил не было. Кровь текла из носа. Рассечена бровь. Выбит зуб. Благо, потом вырос новый. Валяясь где-то в пыльном углу старого флигеля детского дома, Эрвин вглядывался в мрак, рисуя картинки, которые никогда не должны были бы сбываться. Ему рисовалась месть. Рисовалась боль. Чужая. Но на утро было что-то другое. Вскользь рассеченная бровь так и осталась странным робким шрамом вдоль выгоревших волос. Поломанный нос сломали еще раз, навсегда оставив характерную горбинку. В лазарете потом охали и ломали в третий. Уже насовсем. Уже навсегда.               Но все же пришлось. Пришлось пытаться жить снова. По новым правилам, не забывая старых. Каждым мудрым словом отца. Отринув то, что было внутри. Что кипело, боялось, страшилось, гневалось, трепетало и отчаивалось куда чаще, чем должно было бы.       Пытаться построить мир вокруг себя, чтобы он соответствовал. Чтобы горел. Чтобы мир вокруг был лучше. Удалось ли это ему?              Было ли больно? Каждый раз.       Его едва не выкинули после первого курса.       Было ли больно? Еще бы.       Но Эрвин Смит решил построить новый мир во что бы то ни стало.              После второго он вырос слишком сильно и занял почти первые места в шеренге.       Было ли больно? До хруста в костях.       Но Эрвин Смит понял, что построить новый мир не выйдет. Слишком много в нем эмоций, чувств. Слишком много грубости, ненависти, человеческих пороков. Слишком много системы, слишком много правил.              После третьего вышел в первую десятку кадетов.       Было ли больно? До сих пор.       И Эрвин Смит решил открыть людям новый мир. Мир, в котором была бы правда. Для всех? Или для него? Убедиться в наличии абсолютной истины. Поверить в то, что его бесконечная боль, его горечь, его грех, его вина перед отцом — все это было не зря.       Тщеславие ли это?              Мечта.              Единственное, что было у маленького Эрвина Смита.              После четвертого курса Эрвин Смит оглядывался на все те годы, что провел в училище, на всех тех людей. Но злорадствовал ли? Был ли рад тому, что обогнал всех обидчиков? Стал лучшим? Стал на шаг ближе к цели?       Только до цели было еще очень и очень далеко. Шатаясь на лезвии ножа, каждый раз выходя за Стены. Каждый раз, глядя смерти в глаза. Видя смерть. Идя к ней. И только тогда чувствуя себя живым. Это было неправильно.       Было ли больно? Несомненно.       Жалел ли? Постоянно.       Был ли к этому готов? Никогда нет.       Но сомкнув плотно зубы — идти в бой. Вести в бой. Быть. Жить.       Знать.       Увериться.       Был ли рад тому, что дошел до конца того, что стало началом?              Эрвин Смит не плакал даже когда после выпуска из училища приехал к старому дому. Не плакал, когда наводил справки у нотариуса. Не плакал, когда устанавливали могильную плиту.       Не плакал каждый раз, когда приходил на кладбище.              Эрвин Смит заплачет. Накаченный кодероином и лишенный судьбой руки, он наконец заплачет, осознав, как далеко его довела необходимость знать, вложенная отцом в его детскую голову.       Знать правду.       

***

      853       Burning Under Water — Under Delusion              Ты хорошо сражался.       Ханджи снова улыбается, когда Жан учтиво наливает в ее стеклянный стакан джин. Она слизывает капли, нечаянно упавшие на внешнюю сторону стакана. Жан продолжает свой моцион и наливает джин уже раскрасневшейся от хохота Саше.              Это твоя заслуга, что мы зашли так далеко.       Эрен смеется над какой-то шуткой Армина. Тот улыбается как всегда — ясно, ярко. Его глаза горят, хотя я знал его совсем не таким. Маленьким мальчиком. Неуверенным в себе. Но тем, в кого ты поверил.              Я решу за тебя.       Микаса нарезает головку сыра, раскладывая ее ровно по тарелке, пока Конни пытается умыкнуть из-под ее ножа хотя бы кусочек.              Оставь свою мечту и умри.       Наша с Ханджи кровать — юдоль боли и отвращения к себе.              Проводи новобранцев до самого ада!       Ее задача — продолжить твое дело.              А после я убью звероподобного.       Моя задача — сдержать.              Меня так душит тишина. Тишина такая частая. Честная. Без свиста УПМ. Без грохота громовых копий. Без воя детворы, только пришедшей на службу. Без криков командиров, пытающихся усовершенствовать их, сделать их лучшие копии.              Я бы думал, что сошел с ума, если снова прошусь в бой. Но я просто не могу ждать. Я никогда не ждал. Делал всегда так, как просила моя интуиция. И твой азарт.              Но теперь моя интуиция не нужна. У нас есть чужая.       Я скучаю по твоему азарту.       Мне тебя не хватает.