Единственный человек, который лжет Леви

Тебя любят только тогда,

когда ты можешь показать свою слабость,

не провоцируя силу.

(с) Ф. Иллиес. Любовь в эпоху ненависти.

Хроника одного чувства. 1929–1939

      Конец декабря 849       Vienna — Lambert              Эрвин заходит в его комнату трижды.       В первый раз — когда он собирает инструменты для стрижки — короткие ножницы, мыло, опасную бритву, кисточку-помазок. Как хорошо, что растительность на щеках Леви растет скупо. Как плохо, что какими-то неровными кусками, заставляя вглядываться в собственное отражение в тусклом свете свечей.       Эрвин переступает порог, но гневно замахивающийся на него полотенцем Леви — это та еще угроза. Поэтому он уходит в свой кабинет до тех пор, пока гроза не схлынет. Леви злится, потому что всю ночь писал отчет, но оказалось, что часть документов завалялась где-то у самого Эрвина, что стало причиной для исправления почти всего документа. Да и так, что не вычеркнуть из песни слов и переписывать придется все, пересчитывать.       Во второй раз — когда хочет позвать его на ужин, но комната пуста. Пахнет свежей одеждой, сохнувшей на свежем воздухе длительное время. Пахнет чем-то влажным, и взгляд нашаривает только полотенце, что висит на стуле.       В третий раз Эрвин заходит в его комнату на полных правах, но Леви, сам застряв посреди комнаты, суетится: завтра зимний праздник, поэтому Эрвин настаивает на совместном визите в Митру. Но то требует экстренных сборов, а пиджак… а пиджак Леви не зашил еще с осени. Хотел зашить там, где и был пошив. Но прачки-швеи уже легли спать и Леви проклинает себя за то, что абсолютно забыл о чертовом пиджаке, пусть даже зашитом их руками. А еще нужно собрать документы, чтобы где-то между всей торговлей лицом успеть все же проанализировать и пересчитать отчет.       — Это все твои жадные руки… — Шипит Капитан, глядя на темно-серый подранный подклад в своих руках. То, как обреченно он плюхается на кровать — забавно и Эрвин даже не успевает закрыть дверь, когда под руку ему со всей наглостью пропихивается Ханджи.       — Что за столпотворение? Нарушаете правила движения в дверях, Командир! — она, без каких-либо сантиментов заваливается на кровать в зимнем пальто, распространяя запах сырого снега, мокрой шерсти. Скидывает шапку и заключает ошалевшего от картины ее — мокрой, на собственной кровати — Леви в объятья. Он ее отталкивает, он брезгливо морщится, его передергивает, но скорее от холода, чем от человеческого фактора. Благо на кровати лежит толстое покрывало. Есть шанс, что спать на сыром ему не придется.       — Зое, что ты тут забыла? У тебя еще три дня до конца вахты в Тросте… — нахмуривается Эрвин. Но нахмуривается беззлобно: в Тросте, по рассказам, столько снега, что титаны бы в нем закопались как вьючные животные под тяжелым грузом.       — Я своим вольным решением решила, что нахуй этот дозор, там холодно пиздец невыносимо! — тараторит она, расстегивая пальто. — Тут хотя бы есть что поделать даже в собственной кровати, а там или пей, или сиди страдай! Даже книг нет нормальных, представляете?!       — Так, слезай давай… — ворчит Леви, пытаясь стащить ее за руку, но стаскивает только пальто за рукав, и Ханджи самодовольно и ехидно ему кивает, намекая на практическую пользу в деле. — Ты мокрая хуже псины, подери тебя титаны, Ханджи!       — Ой да кого они там подерут в такую погоду, простите пожалуйста! Голодная невыносимо, мальчики! У нас есть что пожевать?       Эрвин смеется. Искрами — как огонь, в который кинули еловую ветвь. И глядя на него, почему-то становится тепло. Ханджи, освободившись от пальто, все же вешается Леви на шею, заваливая его на кровать.       — Воняешь невыносимо! — Леви стонет, когда она начинает влажно расцеловывать его в свежебритые щеки.       — Ой да отстань, зануда! Я скучала! Ты же любишь меня, говнюк! Ты тоже по мне скучал! — расцеловывать его чмоками в щеки, лоб да и вообще куда могла бы дотянуться она не перестала.       — Ты пожалеешь… — голос из-под Ханджи звучит слишком обреченно, чтобы не разразиться новым потоком хохота.                     — Что он опять тут выдумал?       — Тащит меня на праздник торговать ебалом.       Леви тащит нарезанную корочку белого душистого хлеба. Выпекали только ввечеру. Ханджи смотрит на него из-под съезжающего полотенца, завернутого в какую-то странную конструкцию на голове. Волосы мокрые, сама мокрая, но хотя бы в ее комнате можно развести камин и посушить то, в чем она вернулась из Троста. Пахнет мокрой шерстью, мокрым деревом, но чистым бельем, выуженным у уже заснувших девочек-прачек. Пахнет мылом и белым хлебом, на которое намазывается что-то вроде забродившего варенья, выуженного откуда-то из закромов.       — Ты словно недоволен.       — Не нравятся мне такие мероприятия. Вообще мне бы отчет писать… — прикусывая плотно кусок хлеба, он встает со стула у камина, но она, сидящая перед самым камином на небольшом старом коврике в покрывале и одеяле, цепляет его за запястье и смотрит столь умилительно, что даже у Капитана что-то там дергается.       — Да хрен с ним с отчетом, я тебя умоляю… У тебя срок вообще до февраля.       — Это конечный срок. А если будут правки — то нужно успеть.       — А что будет, если ты не успеешь? — спрашивает она, окуная ложку в стеклянную банку. Капля варенья падает на коврик, но Леви усиленно делает вид, что не замечает этого. Иначе с Ханджи нельзя. Иначе с ней вообще нельзя находиться в одном помещении.       — Будет плохо Эрвину. — Он обратно садится на стул, задумчиво вертя кусок хлеба в руках. Она протягивает ему банку и он, к своему собственному удивлению, не отказывается.       — А как будет ему плохо?       — Ему будет выговор. И разбирательство.       — Ты хочешь сказать, что Эрвин такое бы не пережил?       Леви задумывается на мгновение и понимает, что Ханджи Зое — светлая голова и вообще говорит все правильно, однако…       — Пережил бы. Но не хочу, чтобы у него были проблемы. Ты отчет сдала?       Несмотря на слои, в которые она усиленно закутана, все же видно, как ежится.       — Да сдала я, сдала. Все писала-писала. Потом отправили сюда, тут Смит все вроде согласовал. Ты же в курсе?! — Она уверенно кусает импровизированное пирожное, нечаянно распуская жидкую часть варенья по щеке. Вытирается тыльной ладонью руки и продолжает, глядя на зависающего во времени и пространстве Леви: — Ты чего?       — Я забыл, что поставку одну оформляли через жопу. И не помню, как отразил ее в отчете. Вписал ли я ее…       — Так, а ну, перестань уже думать про свой отчет. Словно ты в первый раз!       — Да тут полгода похерено, Зое. Доверили, блять, козлу бумажки.       — Это ты так радуешься Майковой работе?       — Отсутствию его работы. Терпеть не могу, когда то, что я настраиваю, строю и формирую просто идет коту под хвост, потому что у кого-то руки из жопы и мозги короткие…       Удивляясь своей длинной тираде, Леви замолкает. Ханджи, меланхолично жуя хлеб, поворачивает голову к огню, где разгорается спектакль и два полена медленно пожираются от одного, раскаленного докрасна, снизу. Сегодня тепло, завтра будет гореть лицо, высохшее от жара, но зато не будет болезни. Ему снова пришлось тащить ее в душевую, максимально игнорируя выпады и крики, мол он тащит ее убивать. Разведчики смеялись, Ханджи вопила, Эрвин недовольно наблюдал за этим, объединившись в своем чувстве с Моблитом, устало выглядывавшим с лестницы второго этажа.       — Да я понимаю. Ненавижу доделывать. — Лаконично отвечает она и вслед тянется за еще одним куском хлеба. — Как они тут? — Она кивает куда-то неопределенно в сторону и Леви приходится напрячься, чтобы понять, о чем идет речь.       — Ну… Я же спрашивал тебя про помолвку.       — А. Мне все еще ничего не известно. — Шепотом говорит она, протягивая руку к стеклянной банке, стоящей у него между ног. — Вообще это странно, если честно.       — Что именно?       — Что он не сделал.       — Говорит, что сделал. Но, мол, она не хочет.       — Так она не хочет замуж или..?       — Предложение не хочет.       — Несостыковка. — Подводит итог Ханджи, пытаясь переварить новые факты и намазать варенье на хлеб. — Так если бы он…       И Леви, вздыхая, пересказывает ей коротко разговор с Майком, но почему-то она цепляется совсем за другое:       — Ты что, спишь с ним?       — Что? С кем? — переспрашивает Леви, не веря своим ушам. Морщится. Поднимает брови в вопросе, но Ханджи только лукаво, как она умеет — смотрит на него через толстые линзы очков.       — Эрвин. Катаетесь вместе. Не вылезаете из комнаты. Любишь его?       — Отстань. — Огрызается. Но когда ей это мешало?       — Ну я дура что ли? Просто знаю, что от любви до ненависти — самая прямая дорога, ровно как и наоборот. А в твоем случае тут от попытки убийства до самопожертвования в его честь с оркестром и полем роз будет просто рукой подать.              В это время любовь и ненависть Ханджи Зое, нелепо сосуществуя в одном теле и в единой личности, пытается уснуть, когда в комнату кто-то стучится. Они приехали поздно. Пока разгружались, пока душ да попытки урвать что-то на кухне — время-то совсем позднее. Да и дорога была просто мерзопакостная — пришлось оставлять вещи у очага в большом зале внизу, чтобы хоть как-то просушиться. Даже в экипаже все было сырое и холодное — ветер, снег и зашкаливающая влажность. Потом еще разгрузка — и все пальто с самого воротника до самого низа стало влажным и моментально замерзло. В его комнате только зад камина, кирпичной стенкой выпирающий в светло-бежевую комнату. А за стеной… А кто там сейчас за стеной — Моблит уже и не помнит, предпочитая даже не мечтать о том, чтобы засыпать в тепле. Он то поздно приходит, то замерзает так, что уже не имеет значения тепло в комнате или нет.       Стук не прекращается.       Не рассеивается в полусне, как уже порой бывало от недосыпа.       Кто-то точно знает, что он здесь.       Откидывая одеяло, голыми ногами стучит по дереву пола. Да, камин точно разожжен, чувствуется капля тепла в центре комнаты. В шкафу от его шагов скрипит что-то. Видимо, снова зеркало на дверце отваливается от крепления. Достало. Сколько можно его уже спасать, заворачивая кучей мелких гвоздиков и плоских крепежей.       Открывает дверь и ему в глаза светит свеча. Ослепляет.       — Привет.       — При… вет… — Моблит соображает, кто же перед ним, и слишком поздно понимает, когда она проходит в комнату. Где-то на этаже скрипит дверь и Моблит надеется, что синхронность открываемой и закрываемой дверей с разных концов была соблюдена. Она нападает на него из темноты и удержаться слишком сложно.                     Эрвину не спится. Не потому, что на столе лежит недописанный отчет. Он ворочается, зная, что скоро в камине погаснет огонь и как только наступит прохлада, уснуть станет легче. Это будет его шансом. Через стену все еще тишина. Леви ушел к Ханджи и никак не возвращается. Этот факт не дает уснуть и заставляет вслушиваться в каждый чертов шорох, скрип и шелест вьюги за окном. То он ее там тащил намывал, то вот это вот…       Эрвин злится и когда не выдерживает накала собственных мыслей — выходит из себя. А затем из комнаты, закутавшись в пальто на голые плечи и нацепив вскорости ботинки.       Он здесь знает каждый угол, каждый поворот, каждую скрипучую доску. В коридоре звуков больше. Где-то раздается еще шум, скрип. Где-то раздается храп, где-то раздается стон.       На последнем у Эрвина отключает голову окончательно, и он очень шумно для себя спускается по лестнице, вероятно, будя весь этаж и не испытывая по этому поводу ни малейшего сожаления.       Дым на морозе идет вертикально вверх и сразу начинают замерзать кончики пальцев. Это все чертов табак. Опять сорвался. Голые ребра щекочет холод, но внутри что-то кипит настолько, что такой мелочи он не замечает.              — Ой, да! — Ханджи кричит, когда он ее касается. Касается мерно, уверенно, спокойно, но так, что она запрокидывает голову и добавлять, подливая масла в огонь: — Вот так, еще, Леви, пожалуйста!       Он резким движением головы откидывает со лба прилипшие от жара волосы, крепко сжимает ее тело в руках.       — Еще, еще немного!       — Че ты стонешь как в борделе, господи… — Он вытягивает ее руку, пока не встанет плечо, не хрустнет и она снова не заорет, но в этот раз уже от облегчения.       — Такое блаженство, тебе просто недоступно! –Потирает обнаженную кожу, суетливо пряча ее в свой одеяльный кокон. — Когда просто холодно — болит старый перелом. А тут оказывается, что не в переломе дело.       — Ты перестань сидеть за столом как кривулина.       — Ой спасибо, ой какой совет хороший дал! — Она не стесняется и смеется в голос, но Леви уже встает, потирая ладони. — Чтоб я без тебя делала!       В этот момент что-то грохается в коридоре, но несколько мгновений спустя, когда уже выходит из комнаты Ханджи, то слышит, как где-то еще хлопает дверь. Комната Оруо? Или Моблита? Не видно какая именно.       И когда заходит уже в свою, то раздается стон. Видимо, опять потягивается, старая профурсетка. Рада, что может кого-то побеспокоить.              Скользящая по этажу тень — холодный расчет, тяжелый шаг, словно к тени прилагается целый оркестр ударных.       — Где был? Почему расстегнут? Я потерял тебя.       Голос хриплый, тихий. Боится разбудить. Но только молчание в ответ. На груди свернулась ледяная змея и не ясно — это снаружи, накрученные морозом длинные веревки, или внутри, но уже совсем другого рода.       Он закрывает дверь и Леви остается в тишине казармы в полном недоумении.              Наутро на Штаб обрушивается снегопад. Удивительно, что принесло северными ветрами, словно бы с самой Митры снег, пропахший пылью и людским гневом. Тренировки отменены и Леви следит за тем, как разведчики пытаются разгрести снег уже к вечеру.       Отчет пишется медленно, но пишется и это радует. Только не радует то, что весь день он писал его один. Эрвин еще раз спросил, хочет ли он ехать с ним в Митру, но Леви только покачал головой. И Командующий, на удивление, не стал настаивать. Внезапно. Экипаж уехал в районе трех вечера. Не попрощался.              Ханджи первым делом сунулась в Лабораторию с утра, однако нашла только замок, формально повешенный на огромную дверь. В попытках отыскать своих подчиненных, она прошлась по комнатам, но, к ее удивлению, никого там не обнаружила. Какой-то странный приступ тревоги потек по венам. Пришлось идти в их с Майком кабинет и застать там полный набор своих подчиненных, и самого Майка, уютно устроившегося у небольшого камина.       — Это что за пикник на выезде?       — Ничего такого, просто там адски холодно. — Бурчит Абель, что-то перекладывая на кусочек ткани длинными металлическими щипцами.       — Где Бернер?       — Да в архиве, ищет материалы по разработке формы… — Бурчит Нифа, помогая Абелю.       — Зое, твои приоритеты, конечно… — Бурчит Майк миролюбиво, перелистывая страничку какой-то тонкой книжицы в руках.       — Мои приоритеты, это чтобы отряд работал целиком! По месту нахождения. — Бурчит уже Ханджи, но как-то слишком мирно. Майк прав.       — Элвиса на улицу не выпускают, а ты собралась в Лаборатории еще работать. На кой тебе хрен жопу морозить. О них не думаешь, так хоть о себе подумай… Ну… Или наоборот.       Вняв удивительно мягкому голосу Захариуса, она отступает. Волна какой-то невиданной паники перестает захлестывать, отпуская. Мирная картинка собственных исследователей, столь самостоятельно делающих ее задание, данное еще месяц назад перед отъездом, почему-то ее растрогала.       — Ханджи, задушите… — раздается робкое спустя несколько секунд. Но понять чей же это голос практически невозможно.       

***

      Декабрь 849       September 29, 2024: PT5 — Mini Moon — Sleeping At Last       — Что делаешь?       У Моблита в руках маленькие вещи, какие для Ханджи кажутся скорее отсутствующими, чем наличествующими. Он медленно вращает в левой руке небольшую блестяшку, пока правой что-то в ней методично углубляет ли, точит?       — Для тебя — играюсь… — Ответ увлеченный, задумчивый. Он словно не здесь.       — Для меня ты что-то просто непонятное делаешь. Что ты делаешь?       Ее разбивает спокойствие и простуда. У них комнаты рядом, но открытого камина нет, только какие-то трубы внутри стен здания. Тепло, но не настолько, чтобы Ханджи Зое пережить одну зиму без простуды, и Трост уверенно ставит свою галочку где-то в ее пазухах.       Ей пришлось переступить через себя и попросить, чтобы Моблит сидел с ней. От скуки ли, от болезни, но ведь нельзя отказать больной начальнице?       И пришел — со своим запасом свечей и странными маленькими инструментами, тенью на стене беспокоя свою начальницу, которая в суете заснеженного холодного города решила, что ей скучно. Пришлось убеждать ее в обратном и едва ли не насильственно укладывать спать.       Она проснулась несколько минут назад и, знатным оркестром звуков прочистив нос, обратилась к своему заместителю, под светом ее масляной лампы и ряда свечей что-то промышляющему, скрючившись за столом.       — Занимаюсь творчеством.       — Каким? — она спустила с кровати ноги, но едва коснувшись холодного пола, поджала их обратно, под одеяло.       — Техническим… — вздыхает Моблит, и ей не понятно — это от ее вопроса такая реакция или от его собственной работы? Она замолкает, но спустя некоторое время, уловив зависшее в воздухе напряжение, он все же продолжает:       — Подвеску пытаюсь доделать. Уже… Уже долго.       — Долго — это сколько? — не унимается она в своих вопросах.       — Долго — это почти полгода.       Что-то тихо брякает о стол, и он откидывается на спинку стула, потирая запястьями глаза. Потом смотрит на свои пальцы, в черной какой-то то ли мази, то ли какой-то жидкости. Хватает тряпку и начинает вытирать пальцы. Долго вытирает. Даже Ханджи начинает скучать, наблюдая. Глаза устают даже после сна: сохнут, зудят и она уверена, что они цвета красного, неприятного.       — Зачем тебе подвеска? — спрашивает она, когда тряпка таки падает на стол и он начинает чистить и складывать инструмент. Мелко, только пальцами, перебирает маленькие звенящие периодами железки.       — Это просто для отработки.       — Ты что, ювелир? — Ханджи не выдерживает, пытаясь все же сдержаться от похвалы, но из нее восторг лезет раскрываясь как цветок хлопка.       — Ммм… — сомневается как ответить и медлит с этим. Явно медлит. Но выдыхает и выплевывает: — Нет.       Зря, потому что несмотря на ледяной пол, она босиком за считанные секунды подскакивает к столу и Моблит не успевает скрыть небольшую серебряную пластину. Цепко хватает, поднося к лицу.       — И это ты называешь «нет»?!       У нее голос не переходит на хрип только потому, что она за столь же короткие секунды сипнет, теряясь в забитых пазухах носа, и звук получается носовой, смешной:       — Ты кому врешь-то, придурок?!       — Да не вру я! — Моб резко гавкает, словно был готов к такому повороту событий. Внутри что-то скукоживается.       У него. И у нее.       Она делает два скупых шага назад и плюхается обратно на кровать. Хватает очередной чистый платок и прочищает нос, пугая Бернера внезапным резким звуком.       — Кому делаешь?       — Никому.       — «Никому» такую красоту не делают… — Крутит пластинку в руках, но и вдалеке от света свечей все равно видит рисунок: цветок колокольчика на плоской серебряной пластине, высеченный частично ровно, частично схематично. — Полгода, говоришь?       — Ну, не постоянно же я этим занимался… — Откровенно оправдывается и чувствует себя неловко от собственного оправдания.       — Мне нравится. — бурчит она, чувствуя, как снова закладывает пазухи. — У тебя руки хорошие.       Но Бернер молчит, глядя куда-то перед собой.       — Ты давно рисовал?       — Недавно, — откликается он. — Тут нет желания рисовать.       — Почему?       — Тускло. Грязно. Люди вокруг. Нет какого-то… вдохновения.       — Я думала, что тебе наоборот нравится там где люди рисовать.       — Почти. Только не люблю, когда они мне безразличны. Не интересно работать.       — Ты звучишь как оправдание и как сожаление.       — Не пытайтесь чистить мне мозги, Ханджи.       — Я и не пытаюсь.             

***

      Конец декабря 849       Эрвин вернулся спустя неделю.       Прошел по заснеженному, но расчищенному к его приезду двору. Скрип плотных тяжелых сапог по тонкому слою снега, ржание лошадей, распаренных быстрой гонкой. Он выходит сам со своим чемоданом, отпуская поскорее экипаж. Леви смотрит на маленького конюха, довольно выпускающего в воздух облачко пара и ведущего главного в тройке коней под уздцы.       В комнате Эрвина тепло его стараниями. Намытый камин, чистая комната. Свежее белье. Все как всегда. Вечер. До ужина еще есть время. Он уже думает, как принесет ему сначала отчет. Потом чай. А потом…       Отпускает штору, и она с легким шорохом возвращается обратно.       Ему это доселе не было известно так четко и отчаянно.              «О, скучаешь по нему?»       «Отъебись, Зое!»       «У тебя такое лицо, словно ты сейчас заплачешь.»       «…Ханджи.»       «Ну что, правда же. Издалека не видно, а тут прям… Горесть-то какая! Морщин что ли даже прибавилось!»              Стук сердца дублирует его шаги на лестнице. А когда он открывает дверь, сердце падает вниз со всего размаху.       — Привет. — Слышно только голос. Леви оборачивается в смеси чувств. В панике, в томлении, в изнеможении, в предвкушении. Закрывается дверь с привычным щелчком, но хозяин комнаты не торопится в ней властвовать, едва проходя чуть дальше.       — Как праздник?       — Как отчет?       Они говорят одновременно. Леви застывает. Он совсем не об этом хотел бы сейчас вести разговор… Проворачивал ли в голове этот диалог? Раз десять. Но он был совсем другим…       Чемодан стукает кривоватыми краями об пол. Эрвин опускает голову и стаскивает сапоги, ставит сразу у камина, за экраном. Поднимает голову и снимает с плеч пальто. Потом шарф, теплую шапку. В комнате еще светло, солнце уже село, но оставило приятный запах того, что скоро оно будет царствовать куда больше на небосклоне. Прошел день зимнего солнцестояния, значит день идет на рост.       Эрвин поднимает на него глаза и смотрит как-то расслабленно, безмятежно. Но с места не может двинуться.       — Греешься? — Спустя некоторое время он все же спрашивает.       — Допустим… — отвечает Леви, но не может продолжить. Не знает, что еще сказать. Его словно заморозило в момент порывом ветра, врывавшимся в тот момент, когда Смит переступал порог.       — Я хочу есть и в душ. И… Давай вечером поговорим?       Почти незаметный поворот головы, чтобы увериться в своих словах. Хмурится от них. Он их явно долго вынашивал. Он их смаковал? Или ждал когда можно будет выплюнуть? Леви ничего не остается только кивнуть ему и, проскользив мимо, покинуть комнату.              All I Need — Radiohead       — Ты. Меня. Ревнуешь?       Изумление мешается с недоумением, недоверием, но сухой короткий кивок — и Леви начинает хохотать. Воистину безумно.       Но когда возвращает взгляд обратно на Эрвина, то еще больше удивляется его мягкой терпеливой улыбке.       — То есть ты меня ревнуешь? К Ханджи? Ты? К Ханджи?       В нем сквозит недоверие в полной мере. Слова, которые произнес секундой назад, звучат глупо, нелепо. Невозможно, чтобы изначально их автором был Эрвин Смит!       — Что тебя удивляет? — Тот пытается выглядеть дружелюбно, но откровенно напряжен. Пусть и пытается улыбаться, но улыбка нервная, словно он где-то на каком-то чертовом допросе. Закидывает ногу на ногу. Скрещивает руки на груди и выглядит скептичным к вопросам Леви, но тому все кажется наиболее очевидным. От того и смешным. Командующий откидывается чуть на стуле, едва заметно покачиваясь. Это привычка Леви, а не его привычка.       Понахватался гадостей…       — Все. Что это ты. Что это Ханджи. Что это… Что? — он понижает голос на последнем, словно произносит какую-то идиотскую шутку про дерьмо, однако его Командующий в лице не меняется. — Как ты вообще…       — Дошел до этого? — едва приподнятые брови рисуют длинные продольные линии на лбу. Опущенные через секунду — глубокие морщины меж тяжелых бровей. Он пытается казаться серьезным, владеющим ситуацией и одновременно уверенным в себе, но это больше похоже на какую-то затянувшуюся шутку.       «Сам довел» — рвется изнутри, но нельзя же так сказать, по крайней мере напрямую. Леви снова начинает смеяться. Тихо, неловко.       — Да. — смех прерывается и Леви остается только улыбаться.       — Я давно не видел, как ты улыбаешься. Я рассмешил тебя так сильно? — он пытается держаться. Только фасад подмочен проливным дождем, едва сдерживает горящий внутри пожар. Скоро отвалится штукатурка, обнажив сотни шорохов внутри.       И снова улыбается, но там что-то другое. Искры в глазах, такие, словно ему лет восемь, и он тырит яблоки с городского рынка.       — Рассмешил. Сильно.       — Ну, я рад. — высокомерием прикрыться, теснотой собственной гордыни. Но только руки скользят вперед, словно в толще воды, пересекая нагретый воздух собственной комнаты, пока на наткнутся на его плечи, бросаемые с усмешкой:       — Я даже не знаю что сказать. Или ты… ждешь объяснений? — чеканит Леви слова.       Эрвин взрывается так, что расплетаются руки, ноги — в момент. Интуитивно — отскочить, хотя он вряд ли бы кинулся его убивать, однако… Остывает столь же быстро, как и загорается. Едва восстановив свое душевное равновесие, Командующий успевает только надменно выплюнуть:       — А тебе есть что объяснять?       Это угроза. И настолько честная, что бегут мурашки по спине. Не от страха. Наоборот.              — А что ты хочешь услышать, м?       Эрвин молчит. Молчит долго, буравя Леви глазами-ледышками. Ни звука, ни движения.       — Ты же знаешь, что у нас ничего с ней нет. Не было. И нет. И не будет.       Робкие шаги вперед, словно через толщу холодной воды. Обратно. К нему. До него.       — Ты делаешь так, чтобы я сомневался.       — О, титаньи боги…       — Ты даже говоришь как она! — Выкрик. Леви торжествует. Не от формулировки. От тона, неприкрытого, болезненного. Он ни разу такого не слышал. Но узнал сразу.       Сбрасывает его руки со своих плеч и снова кутается в кокон ненависти. Внутри кипит то ли вода, то ли огонь бушует, заливаясь в легкие, обжигая горло. Леви молчит, с легкой улыбкой прищуриваясь. Лед в чужих глазах колется.       — Ты ревнуешь. — на это раз уже утвердительно говорит он, в очередной раз протягивая к руки. Пальцы опускаются на напряженные плечи в третий раз, но теперь нет никакого движения. Словно трогает камень. Только горячий. Достаточно горячий.       — Тебе обязательно было говорить это вслух? — тихий голос Эрвина пугает.       — А тебе обязательно это скрывать?       Молчит. Леви подходит совсем близко. Так, чтобы даже шепот не достигал даже штор за спиной сидящего на стуле Командующего. Трещат дрова.       — Ты целую неделю вынашивал это в голове?       — Да.       Эрвин поднимает на него глаза, переводит голову выше, вверх. Всматривается в лицо, растекающееся медленно в улыбке снова. Но тонкая игла пронзает висок. От одного — к другому. Откуда боль? Леви шипит от неожиданного предательства изнутри.       — Ты идиот, ты знаешь? — Замолкает, отводя глаза в стол за его спиной. И через небольшую паузу добавляет, морщась: — От тебя пахнет шерстью, как от псины.       Капитан отступает, горделиво задирая голову. Даже сидящий Эрвин для него та еще задачка, чтобы выглядеть в этой ситуации живо и как-то… невиновно, что ли… Только почему-то не отпускает голову, не сминает горящий обруч. Зато тот успешно сминает его череп, ввинчивая толстые бесцеремонные болты.       — Схожу значит в душ, это исправимо. — Упрямец.       Леви только кивает и разворачивается, чтобы покинуть комнату, но шепот его одергивает, заставляя остановиться:       — Да, я думал об этом целую неделю. И что? — Это похоже на вызов. Но только обернуться, чтобы увидеть, как горят огоньки во льду. Касаясь ноющей переносицы пальцами, Леви очень неспеша подходит к стулу и Эрвину, сидящему на нем. Голову сдавливает режущим тонким обручем. Он не сдастся. Он считает, что прав. Упорствующий дурак.       — Я повторюсь — ты идиот. — Кроткий и короткий поцелуй в лоб. — Я ничего тебе больше не скажу.       Эрвин набирает в грудь воздух. Глубоко выдыхает. А потом его голос еще одной иголкой входит в голову:       — Знаешь, что будет, если я узнаю..?       И замолкает. Леви не нужно больше. Он и так понимает, к чему клонит Командующий. Мог бы и не говорить. И если уж он вскрывает карты в своей игре, то придется тоже открыть свои.       — Неужели ты думал, что я тебя променяю на… кого-то?       — Узнаю — убью. — С улыбкой выдыхает Командующий, но только Леви эта улыбка не может обмануть. Это угроза. Прямая, честная, откровенная. Будь это кто-то другой, то Леви выбил бы ему глаз. Или зубы. Или нос бы сломал.       Но в эту петлю он сам согласен себя загнать.       Эта несвобода ему краше свободы.       Эта несвобода ведет его к свободе.       Эта несвобода дает ему возможность почувствовать себя живым.       — Ты потратил целую неделю на какую-то хуйню в голове.       Выпрямляется, распрямляя позвонки и ловя волну острых иголок к виски.       — Но спасибо, что сказал мне об этом. Даже если это хуйня.       Только хуйня в его собственной голове колотится острым крепким молоточком и бьется в такт одной мысли. «Никогда.»              

***

             Январь 850       BDSM Party at Coroner's Office — Bebopovsky And The Orkestry Podyezdov       Та же комната.       Тот же стул.       Тот же разгорающийся камин за стеной.       Леви касается его лица сначала пальцами. Потом всей ладонью. Садится на него, расхлябанного, разнеженного, вытянувшего ноги в неге. Опускается на него и тонко выверенным движением — скользит бедрами — четко вверх. Знает куда бить. Где будет чувствительно. Где касание. Эрвин замирает. Бьет током, пока он наращивает темп. Скучал. Ждал. И настолько бессилен, что готов кончать в белье в каждый последующий момент.       А Леви до злости рад. Только бесится, что он молчит. Он снова мотался в Митру — сдавать отчет, и застрял там дольше положенного. Но вернулся днем и ворвавшись в его кабинет и застигнув его врасплох, Капитан четко расставил свои границы — терпеть он больше не намерен.       — Чего ты хочешь?       — А ты? — Эрвин поднимает глаза, затянутые сладким туманом.       — Я тебя спрашиваю. — Это не голос, это мурчание кота в темной комнате.       — Хочу, чтобы ты продолжил.       — Тебе понравится только так? Да, Эрвин?       Уходит от поцелуя, закусывает губу от старания. Когда Эрвин прижимает его зад к себе, то Леви не может вдохнуть и только хватает за воротник рубашки, глядя в него.       Глаза темные, с поволокой. Глубоко.       — Нет, еще мне нравится иначе.       Голос заторможенный.       Ты слаб, Эрвин… Я хочу сделать тебя еще слабее.              Только вместо этого хватает его как кота хватают за шкирку — за острую талию, в азарте — одной рукой. Воздух резко выходит весь и Леви — сдувшееся облачко, не больше, когда он ставит его на колени у самой кровати, перед тройкой зеркал трюмо. Теперь их не двое. Их шестеро.       Жадно глядящие на него одного — их трое.       У него в глазах — тьма. Встает за ним на колени. В зеркале отразиться — словно напиться воды, вдохнуть. И Эрвин только крепко запускает пальцы в затылок. Словно бы не в волосы — под кожу. Гнет запястье, заставляя запрокидывать голову. И перекусить — готов перекусить эту шею, вгрызаясь то губами, то зубами. Оставит следы. Много следов. Разных.       Кусает за загривок, утопая в запахе мокрых волос.       Кусает за плечи, но не выпускает, заломив руку за спину. Не до боли — до монолита. Но сопротивление — и связки и мышцы начнут хрустеть как кости, потому что нельзя этому животному мешать наслаждаться.       Телом. Чужим, густым, как топленое масло. Насытится ли?       — Леви… Леви, ты… — Но в собственном дыхании, в мокрых поцелуях по коже — потонуть, словно удариться о скалы и пойти на дно. Кидаясь из стороны в сторону. Растаскивая себя на частицы. И Леви только дышит и дышит глубоко, словно проткнут насквозь — взирает в потолок, пытаясь найти в нем каплю самообладания. Пальцы нервно скользят то по руке, крепко прижавшей его собственную к позвоночнику, то скользят по его взмокшей от жажды рубашке.       То падают вниз, уверенно гладя упругое бедро в форменных командирских брюках, манящее не меньше, чем сбивчивое дыхание.       От тебя запах — как словно бы пахло кровью, и настигает хищник.       От него запах — как словно бы от течного животного.       Искусал, облизал, выбил на нем свое имя, свои метки. Но только дышит тяжело до боли. Отпускает его голову, но тут же хватает за белую шею. Влажную от собственной слюны. Не рука — ошейник. Смотрит из-за плеча, словно не охотник — зверь.              Только тот, зеркальный Леви — ухмыляется. Ему совсем не страшно. Рви же, кусай. Ты хочешь мое сердце — вынимай, не бойся. Совсем звериный рык раздается прямо над ухом. Его зеркальный Командующий наблюдает за ним, перекрещивая руку с ключицей, пясть — с острым кадыком. Суставы — сократить, сжать. Глубже, сильнее, медленно. Пока эта улыбка не станет кукольной, пока власть в глазах не исчезнет, не погаснет огонь. Я владею тобой, Леви. Не смей. Не смей быть без меня. Не смей быть не моим. Ты в моих руках. Ты в моей власти.       Он просыпается в его руках с хрипом. Все тот же взгляд. В зеркало, словно не был на краю смерти. Не падал в забвение, не был без сознания. Но в руках в секунду было почти бездушное тело. Ты обманываешь меня, Леви?       Но глаза — пьяные. Роскошные. С ужасом и желанием. Как только ты просыпаешься — ты еще куда более терпкий. Еще шире. Еще — развести колени, скользя по ковру. Пальцы отпускают руку со спины, нежно, совсем не так, как он смотрит в зеркало, вглядываясь в залитое красным лицо. Улыбающееся нагло, бесстыдно.       — Доволен? — продолжается хрип, словно перебиты связки.       — Еще нет… — упертым ужом — в самый низ, прижимая к себе, заставив охнуть от неожиданности. Там, в зеркало, видно только лицо и ключицы, а ниже можно только чувствовать. Но ты видел это в зеркало, столь издалека. Неужели не ждал такого ощутить? Ждал чего-то иного?       Думал, что будет нежничать? А будет ли, жадно и до боли сжимая натянутый тканью брюк член. Он точно влажный. Точно горячий. Не нужно быть провидцем, чтобы предсказать тихий стон, когда он снова погружается за него, прячется за него плечом, согнувшись. И видны только руки. На шее, лозой плетущиеся ко рту, размазывающие слюну по губам. Изнутри — за челюсть, заставить бесстыдно капать слюной на пол. Сделать тебя грязным. Покорным. Но почему снова этот блеск в глазах? Даже почти с полной ладонью во рту — смеешь улыбаться. Ты так хочешь меня злить?       Я обещал. Обещал тебе. Обещал…       Но не обещал иного…       Упрямо жадно мять через одежду. Ты же сам меня хотел так довести, не правда ли?       Тяжелое дыхание над самым ухом. По ладони сочится слюна. Две руки, почувствовавшие волю большую, чем голова, бессмысленно ногтями царапают чужие колени, не пытаясь добраться выше. Иначе — уязвимо, не предупредить, не схватить. Не переубедить, когда он особо остро и сильно его прижимает к себе, таща по полу до тех пор, пока его узкая спина не встретится с вздымающейся грудью.       Перед глазами пятна. Уткнуться в затылок носом, закрыть глаза. Пахнет словно бы мятой, смолой. Влажные пальцы словно в судорогах наощупь пытаются овладеть ремнем. У него у самого влажный рот, словно он сейчас сам истекал слюной. Овладеть. Только когда Леви тихо охает, Эрвин снова смотрит в зеркало и понимает, что не сдержится. Блядские глаза, такие видел только у проституток в борделях.       Сверху вниз — бросить взгляд и перебить дыхание: чуть приспущенные штаны, из которых он явил миру разъедающее — острый, едва загнутый вверх член.       Сверху вниз — взгляд заставляет самого его выгибаться в пояснице и прижиматься к его спине. Пропустить между пальцами основание, прижать ладонью к себе за самый низ вибрирующего живота.       Любишь меня? Любишь?       Леви разбивает хохот. Яркий. Смелый. Вводящий в недоумение.       Но в открытый рот — пальцы, лишь бы не до рвоты, только заглушить этот звук. Я не разрешал тебе.       И он дышит носом, облизывая эти пальцы. По одному. Два. Обвести языком три. Эрвин запрокидывает голову- теперь уже сам как боль, сам как тягота. Почему нельзя быть в нескольких местах разом.       Растопыренные пальцы — прижать к себе его сильнее. Второй рукой — накрест — до стона ребер, прижать к себе, царапнуть по лобку, едва ли не сплетая собственные пальцы, но не касаться. Нет, не касаться тебя. Ты виноват. Подрагиваешь так сладко и терпко, что начинает подташнивать от головокружения. И когда он сам к себе тянется — ударить. Резко, не сильно. Прижать ладонь к ладони, ладони — к самому низу живота. И еще сильнее — к себе.       — Не смей… — шепчет в истоме.       Кто кого доводит? Но понимая, что придется играть по чужим правилам — едва приподнимается, откляченным задом, совершенно по-блядски — упирается. Давит.       — Или ты так хочешь на меня залезть?       — Ты обещал. — насколько это возможно легко и тихо произносит сиплым голосом, удобряя воздух чем-то истинным, ясным. Обезоруживающе. Противопоставить слова действиям — это не про него, но как уверенно он это делает.       — Это «нет» или «да»?       — Это «нет»… — шепчет он, скользя ладонью к его — вниз, где давление зашкаливает. И Эрвин не понимает, кто с кем играет в кошки-мышки, когда он, все глядя на него в зеркало, аккуратно берет его ладонь и кладет себе на член.              — А вот это… — Движение вниз, до упора. Движение вверх, собрать всю смазку, так от нагрева человеческой кожи, раздающейся целым королевским оркестром. — А вот это «да»…              Движение вверх. Вниз. Не механическое, совсем. Это похоже на что-то… Живое. Представить, что это свой? Или знать, что это чужой? Наносить ему этот ожог? Или себе? Он еще сильнее прогибается, но невольно — вперед, желая свести колени и прекратить себе назло. Одного только движения хватит, чтобы предопределить судьбу.       — Сдвинь. Колени. — Четкий тихий приказ. Уже не просьба, это не стон помощи. Это приказ, которому нельзя не подчиниться. Собирает колени резко, рьяно. Или в надежде, что он перестанет его трогать. За горло — схватив — поднять, заставить выпрямиться. Никаких слов. Но Леви и так поймет его, чуя требовательные руки и сбивчивое дыхание.       Тебе же горячо, как и мне, да?       За ремень — сзади схватить, поднять, выспросив обидный всхлип — больно, давит расстегнутая ширинка, бренчит пряжка. Но облегчение ли? Пальцы аккуратно залезают под одежду. Второй слой. У него кожа мягкая, теплая. В руках — холодные полушария ягодиц. С натуры рисовать тебя. С натуры тебя — любить. Узко, ткань натягивается все сильнее и сильнее. Больнее ли? Стащить. Сорвать. Была бы воля — раздел бы до предела, но как только опускается пояс брюк ниже, до самых колен как единственное, что остается — смотреть в зеркало.       Наблюдать за тем, как ты смотришь на меня. У нас одно желание на двоих. Одно на двоих — безрассудное. На колени — встать, к себе прижать, чувствуя разлад кожи с рассудком.       — Ты красивый. — Слышится только хриплый голос, совсем не тот, которым отдавать приказы. Повторяешься.       Ты сдался мне. Или я сдался тебе?       В адском порыве — не отнять от тебя рук, не отнять губ. Сам как умалишенный — не оторваться от твоей кожи. Плечи, шея. Это мое. Нести это по твоим ребрам, выцарапывать на груди, зарубить ногтями на жестких темных сосках. Тащить по мышцам — изнутри тебя выпивая, требуя.       Мне нужен твой голос. Но сдаю свой. Слабый. Слабый… Разрывает, разрывает член, яйца. Разрывает холодом самую суть, где-то под сердцем, в животе, в горле. Разрывает гонимое естество где-то внутри, совсем глубоко.       — Я обещал тебе… Насколько сильно ты меня не простишь?       — Ты же знаешь, что не прощу. — Глаза в глаза, но только через зеркало.       — Тогда ломать своего обещания я не намерен, знай.       «Зачем ты предупреждаешь?»       Прихватить за живот одной, наклонить второй — на колени, на локти. Придержать, чтобы не уронить лицом в пол. Сжать твою кожу еще раз. И еще.       — Упрись в пол. — и руки — возле лица. Я знаю, что ты бы предпочел кровать, но мне абсолютно не до этого, понимаешь?       И беспрекословно. Без лишних вопросов. Он знает, что разговаривать сейчас нет смысла. Только кровь — в голове, в груди… В животе и ниже.       — Не бойся. — Единственное мое предупреждение, хватая нежнейше касаясь задней поверхности его бедра — твердой, с осколками жестких отметин ремней УПМ. Он начинает опускать таз в пол, разъезжаясь коленями, но движение пальцами — вверх и на себя…       — Какой послушный… — слова окатывают кипятком зад. К тому моменту, как ты повернешься, пытаясь посмотреть на меня, я уже в тебе утону.       Ты пахнешь мылом. Чист, стрижен ли, выбрит.       — Э… Эрвин. — Удивление, смешанное с твоей похотью. Упираешься в пол лицом в попытке скрыть стон. Еще. И еще. Пожалуйста, не прекращай…       Язык скользит мягко, единым пластом, согревая, заставляя тебя нервничать больше и больше. Кожа, кажется, хрустит под руками, сжатая, белая. Натянуть. Расширить.       Ты просил не делать того, что я делал с Майком, но ведь я действительно этого не делал с ним…       Ты привыкнешь.