This is love

Утро вторника выдалось холодным и ясным — из тех осенних утр, когда солнце светит ярко, но совсем не греет, а воздух пахнет сухой листвой и близкими заморозками. Ллорет стояла у окна в коридоре женского крыла и смотрела, как ветер гоняет по саду жёлтые листья, когда к ней подошёл Винни. Она услышала его шаги издалека — он всегда ходил энергично, почти вприпрыжку, — и обернулась ещё до того, как он заговорил. — Доброе утро, Лори. У меня для тебя новость, — сказал он, останавливаясь рядом. Его голос звучал серьёзнее обычного, хотя улыбка всё ещё держалась на лице. — Тима нашли. Вернее, он сам объявился — попытался уехать из города, но его задержали на вокзале. Фэш настоял, чтобы больница подала официальное заявление. Теперь этим занимается полиция. Ллорет почувствовала, как внутри неё что-то дёрнулось — не страх, не радость, а сложная смесь того и другого. Тим был где-то там, не здесь, не рядом, и это приносило облегчение. Но мысль о том, что придётся снова вспоминать всё, что случилось в клубе, — эта мысль холодила затылок. — Его посадят? — спросила она тихо. — Скорее всего. Попытка изнасилования, незаконное применение препаратов, побег — там целый букет. Но тебе, возможно, придётся дать показания. Ты готова к этому? — Не знаю, — честно ответила она. — Но я хочу, чтобы он ответил за то, что сделал. Винни кивнул и легонько сжал её плечо — короткий, ободряющий жест, который не требовал ответа. Потом он ушёл, а Ллорет осталась стоять у окна, глядя, как за решёткой кружатся листья, и пытаясь осознать, что одна глава её жизни — та, в которой был Тим и его липкие руки, — возможно, скоро закроется. После завтрака к ней в палату постучал Фэш. Она сразу поняла, что разговор будет серьёзным: он был в белом халате, со свежими записями в планшете и тем особенным, профессиональным выражением лица, которое она научилась отличать от его обычного. Он сел на свой стул — тот самый, который уже никто другой не занимал, — и положил планшет на стол. — Ты уже слышала про Тима? — Да. Винни сказал. — Хорошо. — Он помолчал, подбирая слова. — Я хочу помочь тебе подготовиться. Если тебя вызовут для дачи показаний — а скорее всего, вызовут, — тебе придётся отвечать на вопросы. Возможно, неприятные. Возможно, они попытаются выставить всё так, будто ты сама... — Он осёкся. — В общем, это стандартная тактика защиты. Но к ней нужно быть готовой. Ллорет почувствовала, как внутри поднимается холодная волна. Она помнила, как выглядел Тим в клубе, — его улыбку, его голос, его руки. Она помнила, как он говорил: «Ты сама хотела». И мысль о том, что кто-то ещё может сказать ей это в глаза, была почти невыносимой. — Я не знаю, смогу ли, — призналась она. — Что, если они мне не поверят? — Поверят. — Голос Фэша прозвучал твёрдо, без тени сомнения. — У них есть результаты анализов, показания свидетелей, признание Сильвер. Ты не одна. Но я хочу, чтобы ты была готова. Если хочешь — можем провести репетицию. Я буду задавать тебе примерные вопросы, а ты отвечай так, как ответила бы следователю. Это поможет. Она согласилась. И следующие полчаса они сидели друг напротив друга, и Фэш задавал ей вопросы — спокойно, методично, но без давления. «Где вы находились в момент, когда подозреваемый предложил вам покинуть танцпол?» «Вы помните, что именно он говорил?» «Вы оказывали сопротивление?» Ллорет отвечала, сначала запинаясь, потом всё увереннее. И где-то в середине этой странной, почти сюрреалистической репетиции она поймала себя на мысли: он был бы хорошим адвокатом. Она сказала ему об этом, и он покачал головой: — Я бы не смог защищать людей, которые виновны. — А вы всегда знаете, кто виновен? — Нет. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Но я всегда знаю, кого стоит защищать. Что-то в его голосе заставило её сердце сжаться. Она отвела взгляд и заметила, что смотрит на его руки — на длинные пальцы, на небольшие мозоли на среднем пальце правой руки (след от ручки, автоматически отметила она), на простые наручные часы с кожаным ремешком, которые сидели на запястье. Ей вдруг захотелось коснуться его руки — просто положить свою ладонь поверх его пальцев и почувствовать, что он настоящий, что он здесь. Она не сделала этого, но мысль задержалась в голове дольше, чем следовало. Репетиция закончилась. Фэш поднялся, собираясь уходить, но перед этим достал из-за двери небольшой бумажный пакет и поставил на стол. — Это тебе. Я слышал от мисс Фэйрфакс, что у тебя заканчивается синяя краска. Зашёл в художественный магазин по дороге. Ллорет заглянула в пакет. Внутри лежал новенький набор акварели — двенадцать цветов, включая тот самый оттенок синего, который она безуспешно пыталась смешать уже несколько дней. Цвет моря. Она подняла глаза на Фэша, и уголки её губ дрогнули. — Вы врёте. Вы не «зашли по дороге». Вы специально купили. Он пожал плечами — ни подтверждая, ни отрицая. — Рисуй, Ллорет. У тебя хорошо получается. И вышел, оставив её с новыми красками и странным, тёплым чувством в груди. Она открыла коробку и провела пальцем по ровным рядам кювет — ультрамарин, церулеум, индиго. Цвет моря. Он знал. Он запомнил. Групповая терапия в тот день проходила на улице. Погода стояла на удивление мягкая для конца октября, и Винни, который обожал проводить занятия на свежем воздухе, объявил, что сегодня они будут играть в прятки. — Это не просто игра, — пояснил он, когда все собрались у старого фонтана в центре сада. — Это упражнение на доверие и взаимодействие. Вы будете работать в парах — тех самых, которые я назначил вчера. Один прячется, второй ищет. Потом меняетесь. Территория — сад и роща за старым корпусом. За пределы не выходить, за забор не лезть, друг друга не пугать до полусмерти. Всё понятно? Раздался нестройный хор утвердительных ответов. Ноен уже подпрыгивал на месте от нетерпения. Салли стояла рядом с ним с видом человека, который заранее смирился со своей участью. Джейден и Чейз держались чуть поодаль, почти соприкасаясь плечами. Сильвер, которая впервые за несколько дней вышла из палаты на общее занятие, мялась в сторонке, но Риши что-то негромко сказал ей, и она слабо улыбнулась. Арно и Жанна о чём-то перешёптывались, стоя у фонтана. — Лори, Один, — Винни махнул им рукой, — вы в одной команде. Один, ты ищешь первым. Лори прячется. Потом наоборот. Время пошло! Один повернулся к Ллорет и подмигнул. — Беги. Я дам тебе фору — тридцать секунд. А потом не обижайся, если быстро найду. Я в детстве был чемпионом по пряткам. — Посмотрим, — ответила она и, не удержавшись, улыбнулась. Она побежала в сторону рощи, туда, где старые ивы образовывали густой полог. Ноги сами несли её по жухлой траве, и ветер бил в лицо, и на секунду — всего на одну короткую секунду — она почувствовала себя ребёнком. Тем ребёнком, которым она была до аварии, до отчима, до всего. Ребёнком, который играл в прятки с Вуди в их старом дворе, и Вуди всегда давал ей выиграть. Она нырнула под ветви ивы и затаилась. Сердце колотилось — от бега, от возбуждения, от чего-то ещё, чему она не могла дать название. Через минуту послышались шаги. Один двигался почти бесшумно, но она слышала его дыхание. Он прошёл мимо ивы, завернул за угол старого корпуса — и исчез. А потом, когда она уже решила, что выиграла, ветви раздвинулись, и он просунул голову внутрь. — Нашёл. — Ты жульничал. — Ни капли. Просто ты плохо прячешься. — Он сел на землю рядом с ней. — Ладно, твоя очередь искать. — Подожди. — Она прислонилась спиной к стволу ивы. — Давай передохнём. А то у меня сердце выпрыгивает. Один кивнул и устроился рядом. Под ивой было уютно — свет просачивался сквозь листву, окрашивая всё в золотисто-зелёные тона, и было тихо, только ветер шумел в кронах. Некоторое время они просто сидели молча, и это было хорошо. Потом Один заговорил — тихо, глядя куда-то в просвет между ветвями. — Знаешь, я тебе завидую. Ты сильная. Ты через столько прошла — и всё ещё здесь. Рисуешь, говоришь, даже улыбаться начала. — Я не сильная, — возразила Ллорет. — Я просто... не знаю. Привыкла. — Это и есть сила. — Он помолчал. — Мои родители думали, что меня можно вылечить. От того, кто я есть. Они сдали меня сюда с формулировкой «расстройство поведения». Но на самом деле им просто не нравилось, что я гей. Они думали, что таблетки и терапия сделают меня «нормальным». — Он горько усмехнулся. — Как будто я сломанный. — Ты не сломанный, — тихо сказала Ллорет. — Ты просто... ты. — Я знаю. — Он повернулся к ней. — Но иногда нужно, чтобы кто-то сказал это вслух. Она протянула руку и коснулась его запястья — легко, почти невесомо. Он взял её ладонь и сжал. — Спасибо, что слушаешь, — сказал он. — Спасибо, что рассказываешь. Они просидели под ивой ещё несколько минут, прежде чем Ллорет наконец поднялась и отправилась искать Одина — он спрятался за старым дубом, и она нашла его почти сразу. Они смеялись, когда выходили из рощи, и Винни, увидев их, одобрительно кивнул. — Отличная работа, команда. В другой части сада, за старым корпусом, где когда-то был хозяйственный двор, Джейден и Чейз сидели на перевёрнутом деревянном ящике, прижавшись друг к другу. Они спрятались за грудой старых досок и чувствовали себя в полной безопасности — никто бы не догадался искать их здесь. — Знаешь, — сказал Чейз, глядя на облака, — я рад, что мы здесь встретились. Не в больнице — это было бы странно звучало. А вообще. В жизни. — Я тоже, — тихо ответил Джейден. Чейз повернулся к нему и легонько коснулся губами его виска. — Когда мы выйдем, я хочу свозить тебя к морю. Ты был на море? — Нет. Но я бы хотел. — Значит, поедем. Обещаю. В этот момент из-за угла вышел Винни. Он увидел их, замер на секунду, оценил ситуацию — и сделал вид, что страшно заинтересовался каким-то листком на соседнем дереве. — Так, эти двое найдены! — объявил он громко, не глядя в их сторону. — Выходите, прятаться больше негде. Джейден и Чейз переглянулись и, пряча улыбки, выбрались из своего убежища. Ноен и Салли прятались в старой беседке, увитой плющом. Точнее, пряталась Салли, а Ноен, который должен был её искать, нашёл её почти сразу — и теперь сидел рядом, не зная, куда деть руки. — Ты нервничаешь, — заметила Салли. — Нет! — слишком быстро ответил Ноен. — Просто... ну... — Ноен. — Она повернулась к нему. — Ты мне нравишься. Правда. Но давай пока без громких признаний. Я ещё не разобралась с собой. Мне нужно время. Он выдохнул — длинно, с облегчением. — Я могу подождать. Я вообще-то терпеливый. Когда нужно. — Ты — терпеливый? — Она скептически подняла бровь. — Ну... я могу научиться. Салли улыбнулась — по-настоящему, не сдержанно — и легонько толкнула его плечом. — Вот и учись. А я пока подумаю. После игры, когда все собрались у фонтана, чтобы подвести итоги, Риши подошёл к Сильвер, которая сидела на бортике фонтана, обхватив себя руками. Она всё ещё выглядела бледной и подавленной, но уже не такой затравленной, как в прошлые дни. — Как ты? — спросил он, присаживаясь рядом. — Всё ещё ужасно, — честно ответила она. — Но уже чуть менее ужасно. — Уже прогресс. — Он помолчал. — Слушай, я знаю, что ты чувствуешь себя виноватой. И ты действительно облажалась. Но ты не зло. Зло — это Тим. А ты просто запуталась. А запутаться может каждый. — Даже ты? — Особенно я. — Он усмехнулся. — Я столько раз ошибался, что хватило бы на отдельную книгу. Но это не делает меня плохим человеком. Так же, как и тебя. — Спасибо, — тихо сказала Сильвер. — Я... я попробую прийти сегодня на настолки. Если ты не против. — Буду только рад. Один подошёл к Ллорет, когда она пила воду у фонтана. В руках он держал что-то маленькое, зажатое в кулаке. — Это тебе, — сказал он и протянул ей фенечку, сплетённую из синих и зелёных ниток. — За то, что была моим партнёром. И за то, что слушала. Ты не представляешь, как это важно, — когда кто-то слушает и не осуждает. Ллорет взяла фенечку и повертела в пальцах. Она была простой, но аккуратной — видно, что Один старался. — Спасибо, — сказала она и сразу же надела фенечку на запястье, рядом с красной ниткой от Ноена. — Буду носить. Один просиял. Фэш стоял у окна своего кабинета, выходящего в сад, и смотрел, как пациенты играют в прятки. Он видел, как Ллорет бежит к роще — рыжие волосы развеваются на ветру, — и что-то в его груди сжалось. Не ревность — он уже перегорел этой глупостью. Скорее, тихая, почти благоговейная радость от того, что она улыбается, что она бегает, что она жива. Он хотел бы быть там, с ней, а не стоять за стеклом, но сегодня его место было здесь. Он увидел, как она вышла из рощи с Одином, как они смеялись, и почувствовал странное, горьковато-сладкое чувство. Она была счастлива. И это было самое главное. Вечером, когда коридоры опустели и только лунный свет лился сквозь окна, Ллорет вышла из палаты, чтобы попить воды. Спать не хотелось — мысли крутились вокруг прошедшего дня, вокруг игры, вокруг Одина, вокруг того, что сказал Винни про Тима, и — чаще всего — вокруг Фэша. У кулера в холле она столкнулась с ним. Он был не в халате — в простой тёмной футболке и домашних штанах. Она — в старой толстовке Вуди, которая была ей велика и пахла чем-то родным, давно утраченным. Они оба замерли на секунду, узнав друг друга в полумраке. — Не спится? — спросил он. — Нет. Вам тоже? — Бумаги. Решил сделать перерыв. Она налила себе воды, он стоял рядом, и между ними повисла та самая тишина, которая не требовала заполнения. Луна светила в окно, и её свет падал на пол серебряными квадратами. Ллорет посмотрела на Фэша — на его усталое лицо, на тени под глазами, на растрёпанные кудри, — и вдруг сказала то, что вертелось у неё на языке: — У вас круги под глазами. Вы опять не спали? — Я в порядке. — Он слабо улыбнулся. — Вам нужно заботиться о себе. Не только обо мне. Он посмотрел на неё с удивлением — тёплым, почти растроганным. — Ты беспокоишься обо мне? — Кто-то должен. — Она отвела глаза и сделала глоток воды. Они ещё немного постояли у кулера, говоря о пустяках — о погоде, о том, что завтра обещают дождь, о том, что Один подарил ей фенечку и она теперь носит её не снимая. А потом Фэш сказал: — Знаешь, Элис тоже рисовала. У неё были альбомы — она никому их не показывала. После её смерти я нашёл их в её комнате. Она рисовала птиц. Целые стаи. Сотни птиц, и все разные. — Где они сейчас? — спросила Ллорет тихо. — У матери. Я не могу их видеть. Слишком больно. Ллорет не сказала «мне жаль». Она просто кивнула. И он был благодарен ей за это. Вернувшись в палату, она легла на кровать и уставилась в потолок. Спать всё ещё не хотелось. Она думала о нём — о его руках, о его голосе, о том, как он купил ей краски, и о том, как он сказал «я всегда знаю, кого стоит защищать». Она думала о том, как он убрал прядь волос с её лица, когда думал, что она спит. О том, как он смотрел на неё сегодня — там, у кулера, в лунном свете. И внезапно, без предупреждения, без фанфар и громких слов, она поняла. Это не было похоже на озарение. Скорее — на тихое узнавание, как будто она смотрела на картину и вдруг увидела то, что всегда было на ней нарисовано, просто она не замечала. — Я люблю его, — прошептала она в темноту. Слова прозвучали странно и непривычно, но они были правдой. Она любила его. Не как врача. Не как спасителя. Как человека. Как Фэша. Она закрыла глаза, и её губы тронула слабая, едва заметная улыбка. Поздно ночью Ллорет села на кровати, достала альбом и при тусклом свете ночника начала рисовать. Она не планировала — просто позволила руке двигаться. И когда через полчаса она отложила карандаш, на странице был он. Его лицо — кудрявые волосы, карие глаза, лёгкая тень на скулах. Она смотрела на рисунок долго, а потом спрятала альбом под подушку. Это была её тайна. Её новая, драгоценная тайна. В это же время Фэш сидел в своём кабинете и смотрел на кружку с давно остывшим чаем. Он улыбался. Просто так. Потому что вспоминал, как она сказала «кто-то должен». Потому что она была в старой толстовке с чужого плеча и с растрёпанными волосами, и всё равно была самой красивой из всех, кого он видел. В дверь постучали, и на пороге появился Винни — уже без халата, в домашней футболке, которая обтягивала его накачанные плечи. — Ты опять ночуешь здесь? — спросил он, присаживаясь на угол стола. — Похоже на то. Винни вздохнул. — Фэш, ты знаешь, что это уже не просто забота о пациентке. Я молчал, когда ты просто волновался. Я молчал, когда ты задерживался допоздна. Но сейчас... — Он осёкся. — Я не осуждаю. Просто будь осторожен. Вы оба. — Она для меня не просто пациентка, — сказал Фэш тихо. — И я не знаю, что с этим делать. — Ничего. Пока. — Винни поднялся. — Дай ей время. И дай себе. Всё образуется. Или нет. Но это жизнь. Он вышел, а Фэш остался сидеть, глядя на луну за окном и думая о том, что где-то в палате номер сто сорок два, возможно, тоже не спят. Утром следующего дня Хейзел принесла Ллорет конверт. На нём не было обратного адреса, только её имя, написанное знакомым, чуть дрожащим почерком. Ллорет открыла его и достала короткое письмо. «Ллорет, я знаю, что ты звонила. Прости, что я не смогла говорить. Твой отчим... ты понимаешь. Я думаю о тебе каждый день. Ты моя дочь, и я люблю тебя. Когда ты выйдешь, мы увидимся. Обязательно. Мама». Ллорет прочитала письмо дважды. Она не знала, что чувствовать — радость от того, что мать всё ещё помнит о ней, или боль от того, что она не может вырваться из-под власти отчима даже ради собственной дочери. Она сложила письмо и убрала его в альбом — туда, где уже лежали засушенный берёзовый лист и жёлтый стикер с запиской от Фэша. Коллекция. Странная, но её собственная. День обещал быть долгим. Но теперь, когда она знала, что любит его, всё казалось немного иначе. Как будто мир приобрёл новый оттенок — тот самый, цвет моря, которого она никогда не видела, но который теперь был у неё на палитре. Она не знала, что будет дальше. Она не знала, ответит ли он когда-нибудь на её чувства. Но она знала одно: то, что она чувствует, — настоящее. И это уже было больше, чем она могла ожидать от жизни. Вечером в палату постучали — два удара, уверенных, но не резких. Ллорет улыбнулась, ещё до того как дверь открылась, потому что она знала этот стук лучше, чем любой другой звук в этом здании. И когда Фэш вошёл с двумя кружками чая и лёгкой улыбкой на губах, её сердце забилось быстрее. Но теперь она знала, почему.