This is love

Дождь начался ещё ночью. Ллорет не спала. Она лежала в своей кровати, натянув одеяло до подбородка, и слушала, как капли стучат по жестяному отливу за окном — мерно, настойчиво, бесконечно. В этом звуке было что-то гипнотическое: он не давал думать и одновременно не позволял окончательно отключиться. Где-то там, за стеной, в своей пустой комнате, когда-то жил Вуди. Сейчас там было тихо — тише, чем во всём остальном доме. Она знала, что сегодня за ней приедут. Знала не потому, что ей сказали — с ней вообще мало разговаривали в последнее время, предпочитая обсуждать всё за закрытыми дверями. Знала, потому что слышала обрывки фраз, видела, как мать собирает какие-то бумаги, как отчим звонит по телефону и говорит тем самым голосом, каким говорят, когда хотят поскорее избавиться от проблемы. «Да, мы всё оформили... Да, состояние тяжёлое... Нет, она не агрессивная, просто... просто мы больше не справляемся». «Не справляемся». Хорошее слово. Чистое. Можно даже не уточнять, с чем именно — с её молчанием, с её отказами от еды, с её привычкой сидеть в темноте и разговаривать с тем, кого больше нет. Со всем сразу. Ллорет перевернулась на бок и уставилась в стену. Обои в мелкий цветочек — она помнила их с детства, они были здесь всегда, ещё до отчима, до всего. Кое-где они отклеились по швам, обнажив серую штукатурку. Раньше Вуди обещал их переклеить. «Вот разберусь с делами — и сделаем тебе нормальный ремонт, Ретти», — говорил он, взъерошивая ей волосы своей широкой ладонью. Он был единственным, кто называл её так — Ретти. И единственным, кому она позволяла это. Теперь его не было. И ремонта тоже не будет. Утро пришло серое и тяжёлое, как промокшее одеяло. Свет едва пробивался сквозь занавески, заливая комнату бледной, размытой акварелью. Ллорет села на кровати и прислушалась. Внизу было тихо. Слишком тихо для дома, в котором живут трое взрослых людей. Ни радио на кухне, ни шагов, ни привычного ворчания отчима. Только тишина — плотная, как вата. И где-то под этой тишиной — едва слышный звук автомобильного двигателя на холостом ходу. Они уже здесь. Ллорет встала. Босые ноги коснулись холодного пола, и она на мгновение замерла, давая телу привыкнуть к этому ощущению. Холод был... правильным. Уместным. Он соответствовал тому, что творилось у неё внутри. Она подошла к зеркалу — старому, в деревянной раме, с мутным пятном в углу, которое не оттиралось уже много лет. Из отражения на неё смотрела незнакомка. Бледное лицо, усыпанное веснушками — они были везде: на щеках, на переносице, на плечах, на руках. Рыжие кудри спутались за ночь в тугие пряди, обрамляя лицо беспорядочным ореолом. Карие глаза, которые когда-то — она смутно помнила это — умели смеяться, теперь смотрели тускло, как старая монета. А тело... тело было чужим. Худым до прозрачности, с выпирающими ключицами и запястьями, которые, казалось, можно было обхватить двумя пальцами. Она не ела нормально уже несколько недель. Просто забывала. Или не хотела. Или и то, и другое сразу. Ллорет отвернулась от зеркала и принялась одеваться. Не потому, что хотела выглядеть хорошо перед теми, кто за ней приедет. Просто не хотела, чтобы её забирали в пижаме. Это было бы слишком... унизительно. Она натянула старые джинсы — широкие, держащиеся на честном слове, — и футболку, которая когда-то принадлежала Вуди. Мягкую, выцветшую, с едва заметным логотипом какой-то давно забытой рок-группы. Она носила её почти не снимая последние три месяца. Затем она подошла к шкафу и открыла дверцу. Внутри, среди разбросанных вещей, лежала маленькая картонная коробочка. Лезвия. Пять штук в пластиковом держателе. Четыре на месте. Она взяла упаковку, вытащила одно лезвие и спрятала в лифчик. Остальные задвинула поглубже. Это не было планом. У неё вообще не было плана. Просто привычка — такая же, как проверять, заперта ли дверь, или прятать дневник под матрас. Маленький ритуал, дающий иллюзию контроля над жизнью, в которой от её контроля не осталось ничего. Грохот шагов на лестнице заставил её вздрогнуть. Дверь распахнулась — без стука, без предупреждения. На пороге стоял отчим. Грегори Стоун был человеком, которого Ллорет никогда не могла понять. Не в смысле его мотивов — они были до отвращения просты: контроль, власть, желание быть главным в доме, где он никогда не был хозяином по-настоящему. Нет, она не могла понять другого: как мать, её тихая, уставшая мать, могла выбрать этого человека и продолжать жить с ним после всего. После криков, после косых взглядов, после того, как он впервые назвал Ллорет «бракованной». — Дурная! — рявкнул он с порога. Лицо его, красноватое и недовольное, казалось маской, которую он забыл снять. — Ты хотела, чтобы я сломал эту чёртову дверь? Тебя ждут внизу. Немедленно выходи! Ллорет не обернулась. Она закрыла дверцу шкафа, провела ладонью по деревянной поверхности — старая краска, шершавая на ощупь, — и только потом повернулась. — Не стоило ломать дверь, — сказала она тихо и ровно. — Я бы вышла сама. Она прошла мимо него, не поднимая глаз, и уже на лестнице добавила едва слышно, почти про себя: — Придурок. Спускаясь по ступеням, она провела рукой по перилам — привычка, оставшаяся с детства. Дерево было гладким и тёплым, отполированным сотнями прикосновений. Когда-то они с Вуди съезжали по этим перилам наперегонки. Мать кричала, чтобы они прекратили, а Вуди только смеялся и подмигивал сестре: «Давай ещё раз, Ретти, только быстро!» Теперь она спускалась медленно, как старуха. И никто не смеялся. В гостиной было сумрачно. Мать задёрнула шторы — плотные, тёмно-бордовые, которые обычно раздвигали только по праздникам. Сейчас не было никакого праздника, и шторы висели тяжёлыми складками, отсекая остатки дневного света. Лампу тоже не зажгли. Мать стояла у стола, сжимая в руках какие-то бумаги. Она выглядела так, словно не спала несколько ночей: лицо осунувшееся, под глазами тёмные круги, губы сжаты в тонкую линию. Когда-то она была красивой женщиной — Ллорет помнила это, помнила, как мать смеялась и заплетала ей волосы перед школой. Теперь от той женщины осталась только оболочка. Рядом с матерью стоял незнакомец. Ллорет заметила его сразу, как только вошла, хотя он не сделал ни одного движения в её сторону. Просто стоял и ждал. Высокий — намного выше отчима и уж точно выше неё. Тёмные волосы, коротко подстриженные, но всё равно слегка растрёпанные — будто он провёл по ним рукой минуту назад и забыл пригладить. Карие глаза, которые смотрели спокойно и прямо, без навязчивости, но и без робости. Одет он был не в больничную форму, а в обычную одежду: тёмный свитер, джинсы, на плече — спортивная сумка. Если бы Ллорет встретила его на улице, она бы ни за что не подумала, что этот парень — врач. Ему было от силы девятнадцать-двадцать. Совсем молодой. Но что-то в его осанке, в том, как он держал плечи и подбородок, говорило: этот человек привык, чтобы его слушались. — Здравствуй, Ллорет, — произнёс он. Голос у него оказался ниже, чем она ожидала, — ровный, спокойный, без заискивающих ноток. — Меня зовут Фэш Хакер. Я твой куратор. Пожалуйста, выйди на улицу, я сейчас подойду. Она остановилась в дверях гостиной, не делая ни шага вперёд. Руки сами собой скрестились на груди — защитный жест, который она даже не заметила. — А если я не выйду? — спросила она тихо. Не дерзко — скорее, из какого-то вялого любопытства. Ей действительно было интересно, что он скажет. Фэш чуть склонил голову набок, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на профессиональный интерес. — Тогда мне придётся попросить санитаров помочь тебе выйти, — сказал он всё тем же ровным тоном. — Но мне бы этого не хотелось. Поэтому давай сделаем так: ты выйдешь сама, а я постараюсь, чтобы всё прошло максимально спокойно. Ллорет посмотрела на него. Потом на мать. Потом снова на него. Мать не поднимала глаз от бумаг. Её пальцы, сжимавшие листы, слегка дрожали. Что-то внутри Ллорет сжалось — не от страха, а от какого-то глухого, бессильного отчаяния. Они все здесь уже всё решили. Её мнения никто не спрашивал. Её просто передавали из рук в руки, как вещь. Она развернулась и пошла к выходу. Спина прямая, шаг ровный. Если ей и суждено было уйти из этого дома, она сделает это на своих ногах. Дождь встретил её холодными каплями, которые сразу же запутались в волосах и осели на ресницах. На улице было зябко и промозгло — типичная лондонская погода, серая и безнадёжная. У крыльца, возле припаркованной машины, стояли двое санитаров в синих больничных куртках. Один из них — коренастый, с бычьей шеей — курил, стряхивая пепел прямо на мокрый асфальт. Второй, помоложе, просто стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё оценивающим взглядом. Как на багаж, который предстоит погрузить. Ллорет остановилась на крыльце. Холодный воздух обжёг лёгкие. Дождь барабанил по жестяному козырьку над головой — часто, монотонно, как метроном. Она вдохнула. Выдохнула. И побежала. Это было чистое безумие. Она не думала, куда бежит, — просто сорвалась с места, как испуганная птица, и понеслась вдоль улицы, расплёскивая босыми ногами лужи. Босыми — она только сейчас это осознала. Впопыхах она забыла обуться. Какая глупость. Какая нелепая, отчаянная глупость. Сзади раздались крики — санитары всполошились. Потом шаги — быстрые, уверенные. Она бежала изо всех сил, но силы были не те: организм, ослабленный месяцами голодания, сдавал почти сразу. Лёгкие горели, в боку кололо, перед глазами плыли круги. Он догнал её у соседского забора. Не схватил — просто оказался рядом, перекрывая путь. — Ллорет, — произнёс Фэш, и в его голосе не было ни злости, ни раздражения. Только усталое спокойствие человека, который видел такое уже десятки раз. — Остановись. Она остановилась. Не потому, что послушалась, — просто ноги отказались нести её дальше. Она стояла, тяжело дыша, привалившись плечом к мокрому штакетнику, и дождь стекал по её лицу, смешиваясь с тем, что она отказывалась признавать слезами. — Ты правда думала, что сможешь убежать? — спросил он. Без насмешки. Просто вопрос. — Я не сумасшедшая, — выдохнула она. Слова вырывались рваные, перемежаемые судорожными вдохами. — Я не... Я никуда не поеду. Вы не имеете права. — Имею, — сказал он спокойно. — Твои родители подписали все необходимые документы. Ты находишься в остром состоянии, и тебе нужна помощь. Я здесь, чтобы её оказать. — Мне не нужна помощь! — Нужна. — Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — И ты сама это знаешь. Ллорет замолчала. Внутри неё что-то оборвалось — та самая ниточка, которая держала остатки самообладания. Она стояла под дождём, босая, продрогшая до костей, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Фэш достал из кармана маленькую белую таблетку и протянул ей на раскрытой ладони. Он не прикасался к ней — просто держал таблетку, ожидая, когда она возьмёт сама. — Это успокоительное, — сказал он. — Обычное, лёгкое. Поможет тебе доехать до больницы без лишних нервов. Примешь? Ллорет посмотрела на таблетку. Потом на него. Потом снова на таблетку. — У меня есть выбор? — спросила она глухо. — Выбор есть всегда, — ответил Фэш. — Но в данном случае альтернатива — санитары, которые донесут тебя до машины на руках, и укол снотворного уже на месте. Я предлагаю тебе более спокойный вариант. Решать тебе. Она взяла таблетку. Положила в рот. И сделала вид, что проглотила. Фэш смотрел на неё внимательно — слишком внимательно. Несколько секунд они просто стояли друг напротив друга под дождём. Потом он покачал головой. — Ллорет, — сказал он, и в его голосе появилась та самая стальная нотка, которую она уже слышала в гостиной. — Я знаю этот фокус. Открой рот, пожалуйста. Она не шелохнулась. — Я не хочу применять силу, — продолжил он, и она верила ему. Он действительно не хотел. — Но я не могу позволить тебе и дальше вредить себе. Открой рот. Ллорет выплюнула таблетку на мокрый асфальт. Белый кругляшок подпрыгнул и упал в лужу, мгновенно начав растворяться. Фэш выдохнул. Медленно. Терпеливо. Как человек, который считает про себя до десяти. — Хорошо, — сказал он. — Давай попробуем иначе. — Он достал вторую таблетку и снова протянул ей на раскрытой ладони. — Я не буду тебя торопить. Но ты должна понимать: в больницу ты поедешь в любом случае. Это не наказание. Это помощь. И чем быстрее ты это примешь, тем легче будет дальше. И для тебя, и для меня. Она смотрела на него. На его мокрые волосы, на капли дождя, стекающие по его лицу, на его спокойные карие глаза. Он не давил. Он не угрожал. Он просто ждал. И это было почему-то невыносимее всего. Ллорет взяла таблетку. Проглотила. Открыла рот, показывая, что пусто. — Спасибо, — сказал Фэш без тени сарказма. — А теперь пойдём. Ты замёрзла. В машине было тепло, но Ллорет всё равно трясло. Она сидела на заднем сиденье, завёрнутая в чьё-то пальто — Фэш бросил его ей, не спрашивая разрешения, просто кинул на колени: «Надень, пока не согреешься». Пальто было большое, мужское, пахло хлопком и чем-то неуловимым — может, стиральным порошком, а может, просто улицей. Она закуталась в него, но дрожь не проходила. Её колотило изнутри — от холода, от усталости, от того глухого отчаяния, которое поселилось где-то под рёбрами и никуда не уходило. За окном проплывал Лондон — серый, мокрый, равнодушный. Дома сменялись домами, улицы — улицами, и каждый поворот уводил её всё дальше от того, что когда-то было жизнью. Она прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Таблетка начала действовать мягко, почти незаметно — сначала притупились звуки, потом тело стало ватным, и наконец сознание начало уплывать, как лодка от берега. Она не сопротивлялась. Может быть, там, во сне, будет Вуди. Может быть, он скажет что-нибудь. Назовёт её Ретти. Взъерошит волосы. Ей приснилась авария. Она видела её не в первый раз — этот сон возвращался снова и снова, как заезженная пластинка. Мокрая трасса. Свет фар. Крик Вуди — он не успел договорить, что-то важное, что она так и не узнала. Удар. Звон стекла. А потом — тишина. И её вытаскивают из машины чьи-то руки, тащат куда-то, а Вуди остаётся там, внутри, пристёгнутый к сиденью, с открытыми глазами, которые уже ничего не видят. «Ты должна была умереть вместо него», — шептал кто-то внутри неё. Или, может быть, это шептал дождь за окном. Она проснулась от того, что машина остановилась. Резкий толчок — и Ллорет открыла глаза, всё ещё плывущие после таблетки. За окном возвышалось серое здание в несколько этажей, с узкими окнами, забранными решётками. Вывеска над входом: «Психологический диспансер №878 имени Ю.А. Гагарина». Бетонный забор. Колючая проволока поверху. Ворота. Приехали. Фэш вышел первым и открыл ей дверь. Он не протянул руку, не попытался помочь выйти — просто стоял и ждал. Ллорет выбралась сама, кутаясь в его пальто. Ноги всё ещё были босыми, и она чувствовала, как холодный асфальт обжигает ступни. — Я могу попросить кого-нибудь принести тебе обувь, — сказал Фэш, заметив это. — Не нужно, — ответила она тихо. — Я дойду так. Он кивнул и пошёл вперёд, не оборачиваясь. Ллорет двинулась за ним. Санитары — те двое с крыльца — шли позади, но не приближались. Фэш, видимо, дал им какой-то знак. Они вошли через главный вход. Внутри пахло больницей — хлоркой, лекарствами, чем-то неуловимо металлическим. Свет был ярким, резким, бил по глазам. За стойкой регистрации сидела пожилая медсестра с уставшим лицом, которая едва подняла взгляд, когда они проходили мимо. — Новенькая? — спросила она без особого интереса. — Да, Хейзел, — отозвался Фэш. — Оформи позже, я пока отведу её в палату. Они поднялись на лифте на четвёртый этаж. Коридор был длинным, с рядами одинаковых белых дверей. Где-то вдалеке звучал приглушённый смех — наверное, общая гостиная. Где-то ближе — тишина, только гул вентиляции под потолком. Палата номер 142. Фэш остановился у двери и пропустил Ллорет вперёд. — Это твоя комната, — сказал он. — Пока поживёшь здесь. Если будут вопросы — можешь обратиться к дежурной медсестре или ко мне. Мой кабинет в конце коридора. Ллорет вошла внутрь. Комната была маленькой, но неожиданно светлой — окно занимало почти всю стену, и даже решётка не могла полностью перекрыть льющийся сквозь стекло дневной свет. Кровать, стол, стул, шкаф. Стены выкрашены в бледно-голубой, почти белый. На подоконнике — пластиковый стаканчик с водой. Всё чистое, стерильное, безликое. — Нравится? — спросил Фэш, и по его тону было неясно, шутит он или нет. — Восторг, — ответила Ллорет бесцветно, проходя внутрь и опускаясь на край кровати. — Мне нужно забрать твой телефон, — сказал он, оставаясь в дверях. — Правила больницы. Если захочешь позвонить — сможешь сделать это через меня. Ллорет не стала спорить. Она молча вытащила телефон из кармана джинсов и положила на стол. — Заберите, — сказала она. Фэш взял телефон — аккуратно, не задев её пальцев, — и убрал в карман. — Ужин через три часа, — сказал он. — В столовой, на первом этаже. Если не захочешь идти — тебе принесут сюда. Но я бы на твоём месте вышел. Это помогает... освоиться. — Я подумаю, — сказала Ллорет. — Спасибо. Он кивнул и вышел, закрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как-то особенно громко в пустой комнате. Ллорет осталась одна. Она посидела немного, глядя на закрытую дверь, потом скинула с плеч его пальто и аккуратно сложила на спинку стула. Затем подошла к окну и выглянула наружу. Дождь всё ещё шёл. Капли стекали по стеклу, искажая вид на парковку и бетонный забор. Где-то далеко, за серой пеленой, угадывались верхушки деревьев. Больше ничего. Она опустила взгляд на свои руки. Худые, бледные, с сеткой голубых вен под прозрачной кожей. На запястьях — тонкие белые шрамы, уже почти зажившие. Она провела по ним пальцами. Кожа была шершавой на ощупь. — Ну вот мы и дома, Ретти, — прошептала она в пустоту. Так, как сказал бы Вуди, если бы был здесь. Но его здесь не было. И, наверное, уже никогда не будет. Ллорет легла на кровать, свернулась калачиком и закрыла глаза. За окном шуршал дождь. Где-то в коридоре звучали чьи-то шаги — туда-сюда, туда-сюда. А она лежала и думала о том, что никогда больше не увидит дом, в котором выросла, не услышит, как мать поёт на кухне, не почувствует, как Вуди треплет её по голове своей тяжёлой рукой. Она думала о том, что теперь всё это — прошлое. А настоящее — вот оно: белая палата, железная решётка и долгий, бесконечный дождь. Фэш сидел в своём кабинете и смотрел на закрытую папку. Он не открывал её уже несколько минут — просто сидел, откинувшись на спинку стула, и слушал, как дождь барабанит по стеклу. Что-то в этой девушке было не так. Нет, с медицинской точки зрения всё было более-менее понятно: шизофрения, депрессия, суицидальные наклонности, расстройство пищевого поведения. Типичный, хоть и тяжёлый букет. Он видел такие случаи десятки раз. Но было что-то ещё. Что-то в том, как она смотрела — не на него, а сквозь него. Как она поправила его пальто на спинке стула, прежде чем лечь. Как она сказала «спасибо» — тихо, почти беззвучно, но искренне. В этом было что-то... необычное. Какая-то глубинная, тщательно скрываемая мягкость под слоем отстранённости и холода. Он потёр переносицу и заставил себя открыть папку. Ллорет Бэар. Семнадцать лет. Родилась второго июня. Проживает — Бейкер-стрит, 221b. Мать — Мэрион Бэар. Отчим — Грегори Стоун. Брат — Вудроу Бэар, скончался три месяца назад. Автомобильная авария. Фэш перечитал последнюю строчку дважды. Потом перевернул страницу. Дальше шли диагнозы, назначения, история болезни. Всё как обычно. И всё же — что-то было не так. Он закрыл папку и убрал в ящик стола. — Посмотрим, Ллорет Бэар, — пробормотал он себе под нос, не заметив, что говорит вслух. — Посмотрим, что у тебя внутри.