This is love

Первый день в больнице начался не с будильника и не с солнечного света, а с глухого стука в дверь — два коротких удара, сухих и официальных. Ллорет открыла глаза и увидела всё тот же белый потолок, всё ту же решётку на окне, всё те же бледно-голубые стены. Реальность никуда не делась. Она была здесь — плотная, как ватный кокон, и такая же удушающая. — Подъём, — раздался голос из-за двери. Женский, резковатый, без интонаций. — Завтрак через полчаса. Ллорет села на кровати. Тело болело — вчерашняя пробежка под дождём и ночь на непривычно жёстком матрасе давали о себе знать. Она потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки, и опустила босые ноги на холодный линолеум. Чьё-то пальто всё ещё висело на спинке стула — она заметила его краем глаза и на секунду задержала взгляд. Пальто Фэша. Нужно будет вернуть. Она не помнила, как уснула вчера. Просто лежала, свернувшись калачиком, слушала дождь и вдруг провалилась в темноту — без снов, без видений, без Вуди. Пустота. Может, оно и к лучшему. В дверь снова постучали — на этот раз тише. — Да, — отозвалась Ллорет. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова — светловолосая, с торчащими в разные стороны прядями и широченной улыбкой, которая казалась почти неуместной в этом стерильном коридоре. — Привет! Ты уже проснулась? Я Ноен. Мы вчера не познакомились толком, ты сразу к себе ушла. Я из сто тридцать восьмой палаты, это через две двери от тебя. Ллорет смотрела на него, пытаясь сообразить, что нужно отвечать в таких случаях. Ноен был худым — почти таким же худым, как она, с выпирающими ключицами и запястьями, которые, казалось, можно было переломить одним неосторожным движением. Но в его глазах, голубых и неожиданно ярких на бледном лице, горел какой-то странный, почти детский энтузиазм. Он смотрел на неё так, словно они встретились не в психбольнице, а на студенческой вечеринке. — Я Ллорет, — сказала она, понимая, что он и так это знает. — Можно Лори. — Лори! Круто! — Ноен, казалось, был искренне рад. — Слушай, ты на завтрак идёшь? Я могу проводить. Тут несложно, но поначалу можно заплутать. Три этажа, четыре крыла, и все одинаковые. Ллорет помедлила. Идти никуда не хотелось. Хотелось лечь обратно, натянуть одеяло на голову и притвориться, что её здесь нет. Но что-то в лице Ноена — не назойливое, но настойчивое, как у щенка, который принёс мячик и ждёт, когда его бросят, — заставило её подняться. — Хорошо, — сказала она. — Только... мне нужно одеться. — О, точно, я подожду в коридоре! — И он исчез за дверью так же быстро, как появился. Ллорет подошла к шкафу. Внутри лежали её вещи — те, что прислали из дома, пока она спала. Мать собрала сумку. Или отчим. Или кто-то ещё, кому было всё равно, что именно туда попадёт. Она вытащила первые попавшиеся джинсы и свитер, оделась, пригладила волосы руками — расчёски у неё по-прежнему не было — и вышла в коридор. Ноен ждал, прислонившись к стене и насвистывая что-то неразборчивое. При виде Ллорет он тут же выпрямился и зашагал рядом. — Тут кормят так себе, — предупредил он, понизив голос. — Каша как клей, яйца как резина. Но компот ничего. И булочки иногда дают, если повезёт. — Я не очень голодна, — сказала Ллорет. — Это они все так говорят поначалу. — Ноен пожал плечами. — Но потом привыкаешь. Организм требует своё. Они спустились по лестнице на первый этаж. Больница внутри была устроена просто и без излишеств: длинные коридоры, линолеум в серо-голубую клетку, лампы дневного света, которые гудели чуть громче, чем следовало. Кое-где на стенах висели плакаты — «Правила внутреннего распорядка», «Расписание приёма препаратов», «Телефон доверия». Всё стандартное, казённое. Столовая оказалась большим залом с рядами пластиковых столов и стульев. У одной стены тянулась раздаточная линия с подносами и стеклянной витриной, за которой виднелись бачки с едой. Пахло варёной капустой и чем-то сладким. В зале уже сидело несколько человек — пациенты разных возрастов, от детей до взрослых. Кто-то ел молча, уставившись в тарелку, кто-то переговаривался с соседями. — Нам сюда, — скомандовал Ноен и потянул Ллорет к столику в углу. За столиком уже сидели двое. Один — темноволосый, с резкими чертами лица и тёмными кругами под глазами, которые делали его похожим на человека, не спавшего несколько суток. Второй — попроще, с лёгкой небритостью и расслабленной позой. Оба были примерно одного возраста с Ноеном и Ллорет — лет шестнадцать-семнадцать. — Это Лори, новенькая, — представил её Ноен. — А это Джейден и Чейз. Джейден поднял глаза и коротко кивнул. Чейз улыбнулся — открыто, без напряжения. — Привет, новенькая, — сказал он. — Садись. Тут места всем хватит. Ллорет села на свободный стул, чувствуя себя немного неловко под перекрёстными взглядами. Ноен уже умчался к раздаче и вернулся с двумя подносами — один для себя, другой для неё. На подносе стояла тарелка с овсяной кашей, стакан компота и кусок хлеба. — Я же говорила, что не голодна, — напомнила Ллорет. — А я тебя и не заставляю, — пожал плечами Ноен. — Просто пусть постоит. Вдруг захочешь. Она не хотела. Но, поймав на себе взгляд Джейдена — не осуждающий, но внимательный, — взяла ложку и заставила себя проглотить пару глотков каши. Та оказалась именно такой, как описывал Ноен: безвкусной, вязкой, тёплой. Ллорет отложила ложку и взялась за компот. Компот был ничего — сладкий, с привкусом сухофруктов. — Ты чей пациент? — спросил Джейден, не поднимая глаз от тарелки. — Мистера Хакера, — ответила Ллорет, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Джейден хмыкнул. — Повезло. Он нормальный. Строгий, но справедливый. Не то что некоторые. — У меня Анжела, — вставил Ноен, скривившись. — Ей вообще на нас плевать. Только и делает, что строит глазки твоему Хакеру. — Он не мой, — сказала Ллорет быстрее, чем собиралась. Ноен поднял брови, но ничего не сказал — только улыбнулся уголком губ. Чейз тихо рассмеялся. — Не обращай внимания, — сказал он Ллорет. — Ноен у нас мастер провокаций. Привыкнешь. После завтрака Ноен вызвался показать Ллорет больницу. Она не просила — он сам настоял, заявив, что «новичкам нужно знать обстановку, иначе можно попасть в переплёт». Ллорет не стала спорить. Ей было всё равно, где находиться — в палате или в коридоре. Стены везде были одинаковыми. Они прошли по первому этажу — столовая, процедурные кабинеты, пост медсестёр, комната для групповой терапии. Потом поднялись на второй, где располагались палаты младших возрастов. Ноен рассказывал без умолку — о том, как распределены пациенты по возрастным группам, о том, какие врачи хорошие, а какие «те ещё сволочи», о том, где можно спрятаться, если хочется побыть одному. — Первый возраст — от пяти до семи лет, — перечислял он, загибая пальцы. — Второй — от восьми до тринадцати. Третий — это мы, от четырнадцати до восемнадцати. Четвёртый — от девятнадцати до двадцати семи. И пятый — от двадцати восьми и старше. Так что, если увидишь здоровых мужиков в коридоре — лучше обходи стороной. Некоторые из пятого возраста реально жуткие. — Почему? — Потому что больница большая, пациентов много. Если бы все одновременно ходили на обед — был бы хаос. А ещё представь: маленькие дети и взрослые психи в одной очереди за супом. Нет уж, пусть лучше порознь. Ллорет слушала вполуха. Она смотрела на двери, мимо которых они проходили, на таблички с номерами, на лица людей, которые попадались им навстречу. Кто-то шёл, опустив голову. Кто-то разговаривал сам с собой — тихо, но настойчиво, словно убеждая невидимого собеседника. Кто-то сидел на скамейке у окна и просто смотрел в одну точку. Она чувствовала себя частью какого-то странного, разрозненного механизма, в котором каждая деталь крутилась в своём ритме, не совпадая с остальными. — А это что? — спросила она, указывая на дверь без таблички в конце коридора третьего этажа. Ноен проследил за её взглядом и помрачнел. — Это белая комната, — сказал он тише обычного. — Для буйных. Или для тех, кто не слушается. Лучше тебе туда не попадать. — Наказание? — Типа того. Меня туда сажали один раз. — Он поёжился. — Там стены мягкие, но... лучше не надо. Ллорет не стала расспрашивать дальше. Что-то в тоне Ноена подсказывало, что эта тема не из приятных. Они поднялись на четвёртый этаж и остановились у двери с номером 142. — Ну, вот твоя палата, — сказал Ноен. — Если что — я через две двери от тебя, сто тридцать восьмая. Заходи в гости, когда захочешь. Мы тут все почти как семья. — Спасибо, — сказала Ллорет. На этот раз она почти имела это в виду. Ноен ушёл, насвистывая что-то себе под нос, а Ллорет осталась в дверях, глядя ему вслед. Странный парень. Слишком весёлый для этого места. Слишком живой. Может, он просто хорошо притворялся — как и все здесь. А может, и нет. Она зашла в палату и закрыла дверь. На столе лежало расписание — Фэш оставил его вчера, а она даже не заметила. Завтрак в восемь. Обед в час. Ужин в семь. Между ними — терапия, процедуры, свободное время. Всё расписано по минутам, словно кто-то пытался убедить пациентов, что жизнь в этих стенах подчиняется тем же законам, что и снаружи. Что это — просто другое расписание, а не другая жизнь. Ллорет села на кровать и уставилась в стену. Где-то внутри неё — где-то очень глубоко, под слоями усталости и апатии — шевелилось что-то похожее на любопытство. Что будет дальше? Что скажет Фэш при следующей встрече? Как долго она здесь пробудет? И самое главное — придёт ли Вуди? Здесь, в этом месте, среди этих людей? Вопросы крутились в голове, не находя ответов. Она легла, поджала ноги к груди и закрыла глаза. Время тянулось медленно, как патока, и ей ничего не оставалось, кроме как ждать. Фэш Хакер сидел в своём кабинете, просматривая утренние отчёты. Кофе, уже успевший остыть, стоял на краю стола нетронутым. Перед ним лежала раскрытая папка с историей Ллорет Бэар, но он не читал — просто смотрел на строчки, не вникая в их смысл. Он думал о вчерашнем дне. О том, как она бежала — босая, под дождём, с таким отчаянием, какое ему редко доводилось видеть. О том, как она выплюнула таблетку на асфальт и посмотрела на него с вызовом, который — он чувствовал — дался ей огромным трудом. О том, как она потом сдалась — не из страха, а из какой-то внутренней усталости, исчерпанности. И о том, как аккуратно повесила его пальто на спинку стула, прежде чем лечь спать. Эта деталь зацепила его больше всего. Она могла бросить пальто на пол. Могла скомкать и швырнуть в угол. Могла даже порвать — с неё бы не убыло. Но она аккуратно сложила его. Зачем? Он потёр переносицу и заставил себя вернуться к документам. Впереди был долгий день: обход, процедуры, оформление новых поступлений, встреча с Винни по поводу групповой терапии. Обычная рутина. То, что он делал каждый день и что — как он сам себе напоминал — было его призванием. Фэш стал врачом не ради денег. Финансовый вопрос для него не стоял: бизнес, доставшийся от отца — сеть небольших, но прибыльных аптек в центре Лондона, — приносил стабильный доход, которым управлял нанятый менеджер. Фэш мог бы вообще не работать. Мог бы сидеть где-нибудь в тёплом офисе, подписывать бумаги раз в месяц и не знать никаких забот. Но он выбрал другое. Он выбрал эту больницу. Эти стены. Этих людей. Потому что когда-то, много лет назад, его младшая сестра — ей было тогда четырнадцать — попала в похожее место. И никто не смог ей помочь. Врачи были равнодушны, медсёстры — уставшими, система — бездушной. Сестра вышла оттуда сломленной ещё больше, чем прежде. Фэш, которому тогда едва исполнилось шестнадцать, поклялся себе, что станет тем, кто поможет. Кому угодно. Хотя бы одному человеку. Хотя бы чуть-чуть. Теперь ему было девятнадцать. Он окончил ускоренный курс, прошёл стажировку и получил место куратора в диспансере №878 — не самом престижном, но и не самом плохом. Он был самым молодым врачом в отделении, и поначалу это вызывало усмешки — пока коллеги не увидели его в деле. Фэш был спокоен, методичен и невероятно терпелив. И у него было то, чего не хватало многим его старшим коллегам: искреннее желание помочь. В дверь постучали. — Войдите, — сказал он, закрывая папку. На пороге появился Винни — высокий, сутуловатый парень с вечно растрёпанными светлыми волосами и очками в тонкой оправе, которые постоянно сползали на кончик носа. Винни был психотерапевтом и другом Фэша — одним из немногих людей в этой больнице, с кем можно было поговорить не только о работе. — Привет, — сказал Винни, усаживаясь на стул напротив. — Ты выглядишь так, будто не спал. — Я спал, — отозвался Фэш. — Немного. — Ага. Немного. — Винни снял очки и протёр их о край рубашки. — Слышал, у тебя новенькая. Девушка. Семнадцать лет. Сложный случай. — У всех здесь сложные случаи. — У этой особенно. Я краем уха слышал, что там целый букет: шизофрения, РПП, суицидальные попытки. И брат недавно погиб. Фэш кивнул, не вдаваясь в подробности. Он не любил обсуждать пациентов за их спинами, даже с Винни. — Я хочу включить её в группу, — сказал Винни. — Но не сразу. Через пару недель, когда освоится. Если ты не против. — Я не против. Посмотрим, как она адаптируется. — А она... как? — Винни замялся. — Я имею в виду, контактная? Фэш вспомнил вчерашнюю сцену под дождём: выплюнутую таблетку, упрямый взгляд, босые ноги на мокром асфальте. — Не очень, — сказал он. — Но потенциал есть. — Потенциал? — Она не сдаётся. Даже когда всё против неё. Это... редкость. Винни кивнул и поднялся. — Ладно, я пойду. У меня группа через час. Заходи, если что. Он вышел, оставив Фэша наедине с его мыслями. Тот ещё некоторое время сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь, а потом взял папку и убрал в ящик стола. Пора было идти на обход. Ллорет провела остаток дня в каком-то полусне-полуяви. Она то лежала на кровати, глядя в потолок, то подходила к окну и смотрела на дождь, который всё не прекращался, то садилась за стол и водила пальцем по его поверхности, рисуя невидимые узоры. Время тянулось бесконечно. В три часа дня в дверь постучали — на этот раз по-другому, не так, как утром. Короче, суше, увереннее. — Войдите, — сказала Ллорет, выпрямляясь. Дверь открылась, и на пороге возник Фэш. На нём был белый халат — впервые она видела его в полном медицинском облачении, — но под халатом угадывался тот же тёмный свитер и джинсы. В руках он держал планшет. — Добрый день, Ллорет, — произнёс он. — Как ты себя чувствуешь? — Нормально, — ответила она. И, вспомнив о вежливости, добавила: — Спасибо. — Я хотел с тобой поговорить, если ты не против. — Он не двинулся с порога. — Это не формальный осмотр. Просто разговор. Можно мне войти? Ллорет кивнула. Фэш вошёл, но не сел — остался стоять у стены, соблюдая дистанцию. Она заметила это и почему-то почувствовала что-то похожее на облегчение. Он не вторгался в её пространство. — Я ознакомился с твоей историей, — начал он без предисловий. — И с диагнозами, которые тебе поставили до поступления сюда. Но мне важно услышать твою версию. Что ты сама думаешь о том, почему ты здесь? Ллорет опустила глаза. Вопрос застал её врасплох — не содержанием, а тоном. Он спрашивал не как следователь на допросе, а как человек, которому действительно интересно. От этого почему-то становилось только труднее. — Я не знаю, — сказала она тихо. — Моя мать считает, что я больна. Отчим считает, что я... мешаю. Врачи, которые меня смотрели, написали что-то в бумагах. Никто не спрашивал моего мнения. — А я спрашиваю. Она подняла глаза. Фэш смотрел на неё прямо — без жалости, без превосходства, без того назойливого участия, которое обычно вызывает только раздражение. — Я не сумасшедшая, — сказала Ллорет твёрдо. — Я знаю, что так пишут в диагнозах, но это не... это другое. — Что — другое? Она замолчала. Рассказывать ему о Вуди? О том, что она слышит его голос, видит его иногда — не во сне, а наяву? О том, что он разговаривает с ней, советует, утешает? Нет. Слишком рано. Слишком рискованно. Она недостаточно знала этого человека, чтобы доверить ему то, что было для неё важнее всего. — Я просто... устала, — сказала она наконец. — От всего. Фэш кивнул, делая пометку в планшете. — Это я понимаю, — сказал он. — И я не жду, что ты расскажешь мне всё прямо сейчас. Мы можем двигаться постепенно. В том темпе, который тебе комфортен. Ллорет почувствовала, как внутри что-то слегка расслабилось — та самая невидимая струна, которая была натянута до предела с самого утра. — Спасибо, — сказала она. — Я... ценю это. — Не за что. — Фэш убрал планшет. — Ещё один вопрос: как тебе здесь? Осваиваешься? — Тут... тихо. И стены очень белые. Он почти улыбнулся — краешком губ, едва заметно. — Да, это общая проблема. Многие жалуются. Мы пытались повесить картины, но их постоянно снимают — правила безопасности. Может быть, тебе стоит записаться на рисование? У нас есть арт-терапия. Материалы выдают, а свои рисунки можно вешать в палате. — Я подумаю, — сказала Ллорет. И, сама того не ожидая, добавила: — Я раньше рисовала. Давно. — Что именно? — Всякое. Людей. Деревья. Небо. — Она запнулась. — Брата. Фэш не стал уточнять. Просто кивнул и направился к двери. — Если надумаешь — скажи мне. Я запишу тебя в группу. А пока — отдыхай. И постарайся поесть за ужином. Хотя бы немного. — Постараюсь, — пообещала Ллорет. Он вышел, закрыв за собой дверь. Она осталась сидеть на кровати, глядя на то место, где он только что стоял. Странное чувство — не тепло, не благодарность, но что-то близкое к этому — шевельнулось в груди. Она не была уверена, что хочет его испытывать. Но оно уже было там. Вечером Ллорет впервые за долгое время поела по-настоящему. Не просто проглотила пару ложек, а съела целую тарелку супа и даже кусок хлеба. Ноен, сидевший напротив, одобрительно кивал. Джейден, который присоединился к ним позже, ничего не сказал, но уголки его губ чуть дёрнулись вверх. После ужина была раздача таблеток. Медсестра Хейзел — та самая женщина с уставшим лицом — выдала Ллорет три таблетки: розовую, голубую и маленькую жёлтую. Витаминка, успокоительное и снотворное — так объяснил Ноен, который стоял рядом в очереди. — Жёлтую лучше выпить, — посоветовал он шёпотом. — А то не уснёшь. Тут без неё тяжело. Ллорет выпила все три — под пристальным взглядом медсестры, которая явно ждала подвоха. Подвоха не было. Ей действительно хотелось спать. Забыться. Исчезнуть хотя бы на несколько часов. Вернувшись в палату, она легла в кровать, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. За окном всё ещё шуршал дождь — монотонный, бесконечный, успокаивающий. Она представила, что лежит не в больничной палате, а где-то далеко-далеко — может, в домике у моря, где они с Вуди никогда не были, но всегда мечтали побывать. Волны бьются о берег. Ветер пахнет солью. И Вуди сидит рядом, на соседней кровати, и говорит: «Всё будет хорошо, Ретти. Вот увидишь». — Я скучаю, — прошептала она в темноту. Ответа не было. Но, засыпая, она могла бы поклясться, что почувствовала, как кто-то невидимый коснулся её волос — легко, как дуновение ветра.