This is love

Утро третьего дня началось для Ллорет с неожиданного открытия: она проснулась до стука медсестры. Не просто открыла глаза за минуту до того, как в дверь постучат, а полностью проснулась — с ясной головой и странным, почти забытым ощущением, которое она не сразу смогла опознать. И только лёжа под одеялом и глядя, как серый утренний свет сочится сквозь решётку на окне, она поняла: ей не хочется умирать. По крайней мере, прямо сейчас. Это было не счастье. Даже не облегчение. Просто... отсутствие того давящего груза, который последние месяцы лежал на груди, едва она открывала глаза. Может, подействовали таблетки. Может — вчерашний разговор с Фэшем. А может, её организм, истощённый до предела, наконец получил немного калорий и решил, что жизнь, в конце концов, не так уж невыносима. Она села на кровати, спустила ноги на пол и потянулась. Суставы хрустнули, мышцы заныли — приятной, живой болью. За окном всё ещё моросил дождь, но теперь он казался не таким безнадёжным. Просто погода. Просто вода с неба. В дверь постучали — два коротких удара. — Да, — отозвалась Ллорет. — Завтрак через полчаса, — раздался голос Хейзел. — И не забудь про утренний приём таблеток. — Я помню, спасибо. Она действительно помнила. Вчера вечером Ноен подробно объяснил ей систему: после завтрака все пациенты выстраиваются в очередь к раздаточному окну, где медсестра выдаёт каждому его набор препаратов. У Ллорет был свой набор — розовая витаминка, голубое успокоительное и, на ночь, жёлтое снотворное. Пока что ничего серьёзного. Она подозревала, что Фэш намеренно начал с минимальных доз — присматривается, изучает её реакцию. Она оделась в те же джинсы и свитер, что и вчера — выбор был невелик, — пригладила волосы пальцами и вышла в коридор. В женском крыле было тихо: большинство пациенток либо ещё спали, либо уже ушли в столовую. Ллорет направилась к лестнице, но на полпути её остановил знакомый голос. — Лори! Доброе утро! Ноен стоял у выхода из мужского крыла, прислонившись к стене, и сиял так, будто находился не в психдиспансере, а на средиземноморском курорте. Рядом с ним переминался с ноги на ногу Джейден — уже без того отстранённого выражения, с которым он сидел за столом вчера. Сегодня он выглядел почти... заинтересованным. — Доброе утро, — ответила Ллорет, подходя ближе. — Вы меня ждали? — Ну да, — пожал плечами Ноен. — А кого ещё? Ты у нас теперь главная достопримечательность. — Не слушай его, — вставил Джейден. — Он просто рад, что появился кто-то новенький. Тут не так много людей, с которыми можно нормально поговорить. Ллорет почувствовала лёгкий укол любопытства. Джейден говорил о «нормальном разговоре» так, словно это была редкость. Возможно, так и было. Она ещё не успела узнать никого из пациентов по-настоящему, но уже заметила, что многие здесь пребывали в своём собственном мире — мире голосов, видений, страхов и ритуалов, непонятных посторонним. Втроём они спустились в столовую. Сегодня Ллорет взяла не только компот, но и тарелку каши, и даже кусок омлета — водянистого, но горячего. Она ела медленно, прислушиваясь к разговору парней. Ноен и Джейден обсуждали какого-то пациента из четвёртого возраста, который вчера устроил скандал в процедурном кабинете. — Он кричал, что у него под кожей провода, — рассказывал Ноен, размахивая ложкой. — И требовал, чтобы ему сделали операцию по их удалению. Санитары еле утихомирили. — У него шизофрения, — пояснил Джейден, заметив вопросительный взгляд Ллорет. — Тяжёлая форма. Он тут уже полгода, и лучше ему не становится. Ллорет кивнула, не зная, что сказать. Ей вдруг стало не по себе — не от самого рассказа, а от мысли, что она тоже здесь, среди этих людей, с их проводами, голосами и демонами. Она тоже была одной из них. После завтрака они встали в очередь за таблетками. Медсестра за окошком — та же Хейзел — протянула Ллорет две таблетки: розовую и голубую. — Снотворное вечером, — напомнила она без выражения. Ллорет взяла стаканчик с водой, бросила таблетки в рот и запила. Вкус был горьковатый, но терпимый. В очереди за ней стояла какая-то девушка, которую она раньше не видела — бледная, с тёмными кругами под глазами и застывшим взглядом. Она получила целую горсть таблеток и проглотила их все разом, не запивая. Ллорет отвела глаза. — Не обращай внимания, — тихо сказал Джейден, беря её за локоть и отводя в сторону. — Тут у каждого своя история. Остаток утра прошёл в праздности. Ллорет вернулась в палату и села на кровать, не зная, чем себя занять. Она могла бы почитать — в углу комнаты лежала пара старых журналов, оставленных кем-то из предыдущих пациентов, — но чтение никогда не было её любимым занятием. Она могла бы порисовать — ей дали бумагу и карандаш на арт-терапии, куда она записалась через Фэша, — но рука не поднималась. Вместо этого она просто сидела и смотрела в окно. Дождь прекратился, и сквозь облака начало проглядывать солнце — робкое, бледное, словно извиняющееся за своё долгое отсутствие. Лучи падали на подоконник, рисовали светлые квадраты на линолеуме, и в этих квадратах кружились пылинки. Она думала о Вуди. Она думала о нём постоянно — это стало такой же привычкой, как дышать. Но в последние дни её мысли о брате изменились. Раньше они были только источником боли — острой, режущей, невыносимой. Теперь же в них появилось что-то ещё. Тепло. Благодарность за то, что он был. За то, что она помнила его смех, его голос, его манеру называть её Ретти. «Ты справишься», — сказал бы он сейчас, она была уверена. Он всегда говорил это — когда она проваливала экзамены, когда они переезжали в дом отчима, когда всё шло наперекосяк. «Ты справишься, Ретти. Ты сильнее, чем думаешь». — Я не сильная, — прошептала она в пустоту. — Я вообще никто. Ответа не было. Вуди молчал. Он не приходил к ней с того самого дня, как её забрали из дома. Она не знала почему. Может, это место каким-то образом блокировало его — или блокировало её способность его слышать. Может, таблетки приглушали не только её тревогу, но и всё остальное. А может, он просто... ушёл. Навсегда. Как уходят те, кто завершил свои дела на земле. От этой мысли ей стало так холодно, что она обхватила плечи руками и зажмурилась. В полдень в дверь постучали. — Войдите, — сказала Ллорет, выпрямляясь. Это был Фэш. Сегодня он был без халата — в простой серой футболке, которая обтягивала плечи и подчёркивала линию ключиц. Волосы, как всегда, слегка растрёпаны. В руке — планшет и тонкая папка. — Добрый день, Ллорет, — поздоровался он. — Не помешаю? — Нет. Проходите. Он вошёл и остановился у стены, как и вчера, сохраняя ту самую дистанцию, которую она уже начала замечать и ценить. Фэш никогда не подходил слишком близко, никогда не нависал над ней, никогда не пытался вторгнуться в её личное пространство. Это было... приятно. Неожиданно приятно. — Я хотел обсудить с тобой кое-что, — начал он. — Это не обязательный разговор, но я подумал, что тебе будет полезно. — Я слушаю. — У нас есть программа индивидуальной терапии. Помимо групповых занятий с Винни и арт-терапии, ты можешь раз в неделю встречаться со мной для личных бесед. Не как с врачом, который выписывает таблетки, а как... с человеком, которому можно рассказать то, что ты не хочешь обсуждать в группе. Ллорет помолчала. Предложение было заманчивым и пугающим одновременно. С одной стороны, она действительно чувствовала, что не может бесконечно держать всё в себе. С другой — открыться перед кем-то, пусть даже перед Фэшем, означало стать уязвимой. А уязвимость — это то, чего она боялась больше всего. — Я подумаю, — сказала она наконец. — Конечно. — Фэш кивнул. — Спешить некуда. Я просто хотел, чтобы ты знала о такой возможности. Он уже собирался уходить, но Ллорет вдруг остановила его — сама не зная зачем. — Мистер Хакер? — Да? — Почему вы... почему вы стали врачом? Ведь вы... — Она замялась. — Простите, это, наверное, не моё дело. Фэш повернулся к ней, и на его лице появилось то самое выражение — спокойное, внимательное, без тени раздражения. — Это нормальный вопрос, — сказал он. — Я стал врачом, потому что когда-то не смог помочь одному человеку. И пообещал себе, что помогу другим. — И помогает? — Иногда. — Он едва заметно усмехнулся. — Не всегда. Но я стараюсь. Он вышел, а Ллорет осталась сидеть на кровати, переваривая его слова. «Потому что когда-то не смог помочь одному человеку». Интересно, что это был за человек? И почему Фэш, такой сдержанный и закрытый, всё-таки сказал ей об этом? Может, он тоже чувствовал какую-то странную, необъяснимую связь между ними? Она тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Глупости. Он врач. Она пациентка. Всё, что между ними происходит, — это терапия. Ничего больше. Но вечером, лёжа в кровати и ожидая, когда подействует снотворное, она поймала себя на том, что прокручивает в голове его слова — снова и снова. На следующий день Ллорет впервые пошла на арт-терапию. Занятие проходило в небольшой комнате на втором этаже — светлой, с большими окнами без решёток (единственное место в диспансере, где окна не были забраны, — видимо, потому что здесь не держали острых предметов, а краски и кисти считались безопасными). Вдоль стен стояли мольберты, столы были застелены клеёнкой, на полках — банки с гуашью, коробки с пастелью, стопки бумаги. В комнате уже находилось несколько человек. Ллорет узнала Ноена — он сидел в углу и что-то увлечённо рисовал, высунув язык от усердия. Рядом с ним расположился Чейз, который, судя по его мученическому выражению лица, не столько рисовал, сколько страдал. Ещё одна девушка — незнакомая, с короткими тёмными волосами и нервными движениями — сидела у окна и смотрела на чистый лист так, будто ожидала, что он сам начнёт рисовать. — Лори! — Ноен заметил её и замахал рукой. — Иди сюда! Тут места полно. Ллорет подошла и села за соседний мольберт. Перед ней положили лист плотной бумаги, стаканчик с водой и коробку акварели. — Рисуй что хочешь, — сказала женщина-преподаватель, которая представилась как мисс Фэйрфакс. — Никаких правил. Просто выражай себя. Ллорет взяла кисть и задумалась. Рисовать «что хочешь» оказалось сложнее, чем она ожидала. Она хотела нарисовать Вуди — но не сейчас, не здесь, не при всех. Тогда что? Дом? Слишком больно. Небо? Слишком пусто. В итоге она начала рисовать дерево. Старый дуб, который рос у входа в диспансер — она видела его из окна своей палаты. Кривой ствол, корявые ветки, редкие листья, трепещущие на ветру. Она рисовала медленно, сосредоточенно, и с каждым мазком что-то внутри неё распрямлялось. Как будто через кончики пальцев уходило напряжение, которое она даже не осознавала. — Круто, — раздался голос Ноена у неё над ухом. Она вздрогнула — она не заметила, как он подошёл. — Прости, не хотел пугать, — сказал он. — Просто у тебя реально хорошо получается. Это тот дуб, да? У входа? — Да. — Я его тоже рисовал. Только у меня он получился похожим на перевёрнутую метлу. — Ноен рассмеялся — легко, беззаботно, и Ллорет вдруг поймала себя на том, что улыбается в ответ. Она продолжала рисовать, пока не закончила. А когда положила кисть и оглядела свою работу, то почувствовала странное, почти забытое чувство. Удовлетворение. Она создала что-то. Что-то, что существовало только благодаря ей. После занятия мисс Фэйрфакс разрешила забрать рисунки с собой. Ллорет повесила свой дуб на стену в палате — прикрепила кусочком пластыря, который выпросила у Хейзел. И теперь каждый раз, просыпаясь, она видела его — маленькое напоминание о том, что за стенами больницы есть мир, в котором растут деревья и светит солнце. Вечером того же дня в палату к Ллорет постучалась Салли — та самая девушка с короткой стрижкой, которую она видела в столовой в первый день. Салли была одной из немногих пациенток женского крыла, кто проявлял хоть какую-то инициативу в общении. Она зашла без приглашения, села на стул и сложила руки на коленях. — Привет, — сказала она. — Я Салли. Мы толком не знакомы. — Я Ллорет, — отозвалась та, откладывая журнал. — Можно Лори. — Лори, — повторила Салли, пробуя имя на вкус. — Красиво. Слушай, я чего пришла. Тут девчонки из нашего крыла иногда собираются вечером — просто болтаем, играем в карты. Ничего особенного. Хочешь присоединиться? Ллорет замялась. С одной стороны, ей хотелось остаться одной — общение с людьми всё ещё давалось ей с трудом. С другой — она понимала, что если будет постоянно сидеть в палате, то сойдёт с ума по-настоящему. Не в метафорическом смысле, а в самом прямом. — Можно я в следующий раз? — спросила она. — Я сегодня немного устала. — Конечно, — Салли улыбнулась — открыто, без напряжения. — Никакого давления. Приходи, когда захочешь. Она ушла, а Ллорет осталась сидеть, размышляя. Что-то в Салли было... правильное. Спокойное. Она не лезла в душу, не допрашивала, не смотрела с жалостью. Просто позвала. Просто дала выбор. Может быть, подумала Ллорет, не все люди здесь — чужие. Может быть, с кем-то из них можно даже... подружиться? Эта мысль была настолько непривычной, что она чуть не рассмеялась. Подружиться. В психбольнице. Она, которая последние три месяца не разговаривала ни с кем, кроме собственного брата — мёртвого брата. Какая ирония. Но жизнь, кажется, действительно продолжалась. Даже здесь. В пятницу вечером — а Ллорет уже научилась отслеживать дни недели по расписанию процедур и по тому, как менялось освещение в коридорах в зависимости от времени суток — она снова встретила Фэша. Это произошло не в палате и не в процедурном кабинете, а в больничном саду — небольшом огороженном пространстве позади главного корпуса, куда пациентам разрешалось выходить дважды в день. Сад был скромным: несколько скамеек, пара клумб с чахлыми розами, старый фонтан, который не работал уже много лет. Но здесь росли деревья, здесь было небо над головой, и здесь — хотя бы ненадолго — можно было забыть о том, где ты находишься. Ллорет сидела на дальней скамейке, закутавшись в кофту — вечер был прохладным, — и смотрела, как солнце садится за бетонный забор. Свет был золотистым, мягким, почти нежным. Он окрашивал серые стены в тёплые оттенки и делал их почти красивыми. — Не помешаю? Она обернулась. Фэш стоял в нескольких шагах от скамейки, держа в руках пластиковый стаканчик с кофе. — Нет, — сказала она. — Это же общая скамейка. Он сел на противоположный край — достаточно далеко, чтобы она не чувствовала дискомфорта, но достаточно близко, чтобы можно было разговаривать, не повышая голоса. Некоторое время оба молчали, глядя на закат. — Я часто сюда прихожу, — сказал Фэш наконец. — Когда нужно подумать. — О работе? — Обо всём. — Он сделал глоток кофе. — Здесь тихо. Ллорет кивнула. Она понимала, о чём он говорит. Тишина в этом месте была особенной — не такой, как в палатах, где всегда слышны шаги в коридоре или гул вентиляции. Здесь тишина была настоящей, живой: шелест листьев, пение птиц, далёкий шум машин за забором. — Можно спросить? — произнесла Ллорет, не глядя на него. — Спрашивай. — Почему вы работаете здесь? Не в обычной больнице, а... здесь? С такими, как мы? Фэш помолчал, прежде чем ответить. — Потому что «такие, как вы» нуждаются в помощи больше, чем кто-либо ещё, — сказал он наконец. — И потому что часто именно вы её не получаете. Общество предпочитает не замечать людей с психическими расстройствами. Их запирают, стыдятся, делают вид, что их не существует. А они существуют. И они заслуживают нормального лечения — такого же, как люди с аппендицитом или сломанной ногой. Ллорет повернула голову и посмотрела на него. Фэш не смотрел на неё — он смотрел на закат, и в его глазах отражалось золотистое небо. — Вы странный, — сказала она тихо. — Знаю. — Он усмехнулся уголком губ. — В хорошем смысле. Он повернулся к ней, и на мгновение их глаза встретились. Ллорет первой отвела взгляд, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец. — Я, пожалуй, пойду, — сказала она, поднимаясь. — Уже поздно. — Да, конечно. — Фэш тоже встал. — Спокойной ночи, Ллорет. — Спокойной ночи, мистер Хакер. Она ушла быстрым шагом, не оборачиваясь, но спиной чувствовала его взгляд. И это чувство было... странным. Не неприятным. Просто странным. Когда она вернулась в палату и легла в кровать, сердце всё ещё билось чуть быстрее обычного. Она не знала, что это значит, и не была уверена, что хочет знать. Но где-то глубоко внутри она уже понимала: что-то меняется. Что-то, что она не могла контролировать. И это пугало её больше, чем всё остальное.