This is love

Прошла неделя. Ллорет начала привыкать к распорядку. Это произошло незаметно — она сама не поняла, в какой момент перестала вздрагивать от стука в дверь и просыпаться с ощущением, что находится в чужом, враждебном месте. Теперь она вставала за десять минут до прихода Хейзел, умывалась ледяной водой из крана — горячую здесь давали только по вечерам, — одевалась и выходила в коридор, где её уже ждали Ноен и Джейден. Они стали её якорем — эти двое. Ноен с его неиссякаемым оптимизмом и способностью болтать о чём угодно, заполняя тишину, которая иначе стала бы невыносимой. Джейден — молчаливый, иногда мрачный, но надёжный, как скала. Иногда к ним присоединялся Чейз — расслабленный, с лёгкой усмешкой, — а иногда Салли, которая постепенно стала проводить с Ллорет больше времени. Вечерами они сидели в женской гостиной и разговаривали ни о чём — о книгах, о музыке, о том, кто что будет делать, когда выйдет отсюда. За эту неделю Ллорет узнала многое о том, как устроена жизнь в диспансере. Здесь были свои правила, свои иерархии, свои маленькие драмы. Пациенты делились на группы — не по возрастам, как в официальном расписании, а по интересам. Были «старожилы» — те, кто лежал здесь месяцами, — и «новички», вроде неё. Были «тихие» и «шумные». Были те, кто шёл на поправку, — и те, кто, казалось, навсегда застрял в этом месте. Ллорет пока не знала, к какой категории относится она сама. В среду утром, после завтрака, её вызвали на первую индивидуальную беседу с Фэшем. Она ожидала, что разговор будет проходить в его кабинете, но Фэш предложил другое: встретиться в комнате для индивидуальной терапии на третьем этаже. «Там более нейтральная обстановка», — пояснил он. Ллорет не стала спорить, хотя перспектива сидеть в маленькой комнате один на один с врачом вызывала у неё смутное беспокойство. Когда она вошла, Фэш уже был там. Он сидел в кресле у окна и просматривал какие-то записи, но, заслышав её шаги, сразу отложил планшет и поднялся. — Доброе утро, Ллорет. Проходи, пожалуйста. Сегодня он был в светлой льняной рубашке с закатанными до локтей рукавами — простой, но явно хорошего качества. Его тёмно-каштановые волосы, кудрявые и средней длины, были слегка взъерошены. Выглядел он, как всегда, спокойным и собранным. — Присаживайся, — Фэш указал на второе кресло. Ллорет села, чувствуя лёгкую скованность. Комната была небольшой, но уютной: мягкий свет, два кресла друг напротив друга, картина с морским пейзажем на стене. — Как ты себя чувствуешь сегодня? — спросил он. — Нормально. Спала хорошо. Поела. — Я заметил, что ты стала есть больше. Это хороший знак. Ллорет не ответила. Она не привыкла, чтобы кто-то следил за тем, сколько она ест. — Сегодня я хотел бы поговорить о тебе, — продолжил Фэш. — Не о диагнозах, не о симптомах, а о тебе как о человеке. О том, что тебе нравится, чем ты увлекалась до того, как попала сюда. Если ты, конечно, готова. — Это обязательно? — Нет. Ничего из того, о чём мы говорим в этой комнате, не является обязательным. Ты можешь отказаться отвечать на любой вопрос. Ллорет задумалась. Что ей нравилось? До аварии она любила рисовать, гулять по городу, слушать музыку, которую ставил Вуди. После аварии всё это потеряло смысл. — Я любила рисовать, — сказала она наконец. — И читать. Фэнтези, сказки. То, где можно уйти в другой мир. — Ты рисовала что-то конкретное? — Людей. Лица. Эмоции. — Она запнулась. — Брата. Фэш кивнул, делая короткую пометку в планшете. — Ты упомянула брата. Вудроу. Ты можешь рассказать о нём? Ллорет почувствовала, как внутри что-то сжалось. Каждое слово о Вуди причиняло почти физическую боль. — Он был... всем, — произнесла она. — Он заменил мне отца. Настоящий отец ушёл, когда мне было четыре. А Вуди всегда был рядом. Защищал. Заботился. Даже когда появился отчим — Вуди не давал ему перегибать. — Перегибать? — переспросил Фэш. — Отчим не любил меня. Он считал меня обузой. Когда Вуди был жив, он хотя бы сдерживался. А когда его не стало... всё развалилось. Мать замкнулась в себе, отчим стал срываться на мне, а я перестала есть, выходить из комнаты, разговаривать с людьми. Она подняла глаза на Фэша. — Вы знаете, что такое — чувствовать, что ты должен был умереть вместо кого-то? В комнате повисла тишина. Фэш смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, чего она не ожидала увидеть. Не врачебное сочувствие, а понимание. Настоящее. — Да, — сказал он наконец. — Знаю. Ллорет не отводила взгляда. — Расскажете? — спросила она. Фэш опустил глаза. Его пальцы, лежавшие на планшете, чуть сжались. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он заговорил. — Моя младшая сестра. Её звали Элис. Она покончила с собой. Ей было четырнадцать. — Голос его звучал ровно, но в этом ровном голосе было больше боли, чем в любом крике. — Я был дома в тот день. Я слышал, как она закрылась в ванной. Я подумал, что она просто хочет побыть одна. А через час мать взломала дверь. Ллорет забыла, как дышать. — Вы не могли знать, — прошептала она. — Мог. Она изменилась за несколько месяцев до этого. Стала тихой, отстранённой. Перестала смеяться. Я видел это — и ничего не сделал. Думал, что пройдёт. Не прошло. — Вы были ребёнком. Вам было шестнадцать. Вы не могли её спасти. Фэш посмотрел на неё долгим взглядом. — Именно поэтому я стал врачом. Не ради денег. Не ради статуса. А потому, что я не хочу, чтобы ещё кто-то остался незамеченным. Как она. Ллорет молчала. Слова казались лишними. — Спасибо, — выдохнула она наконец. — За то, что рассказали. Это много для меня значит. Фэш кивнул и взял со столика кружку с остывшим чаем. — Думаю, на сегодня достаточно тяжёлых тем. Расскажи мне лучше о своих рисунках. И они заговорили о другом. Ллорет рассказывала, как в детстве рисовала портреты одноклассников, как пыталась запечатлеть улыбку матери, как однажды нарисовала Вуди в образе рыцаря — и он смеялся до слёз. Фэш слушал, иногда вставлял короткие реплики, но больше молчал. Когда время закончилось, Ллорет поднялась первой. — В следующий раз, если захочешь, можем поговорить о твоих рисунках подробнее, — сказал Фэш. — Я бы хотел их увидеть. — Я принесу, — пообещала она. — Если получится. — Получится. Она вышла из комнаты и направилась в столовую. Разговор оставил после себя странное, непривычное ощущение — как будто она сделала что-то важное, сама не понимая, что именно. В обед Ллорет, как обычно, сидела в столовой с Ноеном, Джейденом, Чейзом и Салли. Разговор крутился вокруг обычных больничных тем. — Тебя Хакер совсем замучил? — поинтересовался Ноен. — Ты после терапии какая-то притихшая. — Всё нормально, — отозвалась Ллорет. — Просто долгий разговор. Устала. Она не стала рассказывать им о том, что услышала от Фэша. Это было не её тайной. — Кстати, — оживился Чейз, — вы видели нового психотерапевта? Мистера Хагкиса? — Винни? — уточнил Джейден. — Он не новый, он тут уже полгода. Просто вы его редко видите, потому что он в основном с младшими возрастами работает. — Ну, я его видел сегодня в коридоре, — сказал Чейз. — Он реально накачанный. Серьёзно, вы бы видели его плечи. Я думал, психотерапевты должны быть такими... ну, щуплыми, в очках. — Не все, — хмыкнул Джейден. — Ему двадцать лет, он всего на год старше Хакера. Но выглядит как человек, который каждое утро проводит в спортзале. Ллорет слушала вполуха. Она ещё не была знакома с мистером Хагкисом лично, но слышала о нём от других пациентов — говорили, что он добрый, улыбчивый и совсем не похож на типичного врача. Может быть, когда-нибудь она попадёт к нему на групповую терапию. После обеда она вернулась в свою палату, достала карандаши и принялась рисовать берёзу из больничного сада. За этим занятием её и застал вечер. В дверь постучали — два коротких, знакомых удара. — Войдите, — сказала Ллорет. На пороге стоял Фэш. Он был в другой рубашке — тёмно-серой, тоже льняной, — а в руках держал две кружки с чаем. — Прости за поздний визит, — сказал он. — Я увидел свет под дверью и решил проверить, всё ли в порядке. Заодно принёс чай. Ромашковый. — Всё в порядке, — ответила Ллорет. — Я просто рисовала. Проходите. Он вошёл и поставил одну из кружек на край стола — не слишком близко, соблюдая дистанцию. — Можно взглянуть? — спросил он, указывая на рисунок. Ллорет кивнула. Фэш наклонился и несколько секунд разглядывал берёзу. — Это дерево из сада, — сказал он. — Я часто на него смотрю. Оно стоит особняком от остальных. Но в нём есть стойкость. Оно не пытается быть кем-то другим. — Я поэтому его и выбрала, — призналась Ллорет. Фэш выпрямился. — У тебя талант, Ллорет. Ты передала не просто форму, но и настроение. — Спасибо, — сказала она, чувствуя, как где-то в груди разливается спокойное, ровное тепло. Наверное, это была благодарность. Просто благодарность. — Пей чай, пока не остыл, — напомнил он и направился к двери. — Мистер Хакер? — окликнула она его. — Да? — Почему вы принесли чай именно сегодня? Он помедлил. — Потому что ты сегодня открылась мне. Рассказала о брате. Это было непросто. Захотелось сделать что-то в ответ. По-человечески. Ллорет кивнула. Это было понятно. По-человечески — да, наверное, именно так. — Спокойной ночи, Ллорет. — Спокойной ночи, мистер Хакер. Дверь закрылась. Ллорет взяла кружку, сделала глоток — ромашка, чуть сладковатая — и вернулась к рисунку. Ей нужно было закончить тени на коре. Фэш сидел в своём кабинете и смотрел на кружку с чаем. Разговор в терапевтической комнате не шёл у него из головы. Он рассказал ей об Элис. Зачем? Он нарушил собственное правило — не делиться с пациентами тем, что не имеет отношения к терапии. Но когда Ллорет спросила «Расскажете?», он просто не смог отказать. В её вопросе не было праздного любопытства — только тихое внимание. И ему захотелось, чтобы она знала: её понимают. Он помнил тот день. Белая плитка. Холодный свет. Тишина — самая страшная тишина в его жизни. Он справился. Со временем — справился. Нашёл способ жить дальше. Но разговор с Ллорет всколыхнул всё это снова. И дело было не только в Элис. Дело было в самой Ллорет — в том, как она слушала, как сказала «Вы не могли её спасти» так просто и искренне, что у него перехватило дыхание. Он вздохнул и отставил кружку. Нужно было работать. Завтра его ждал длинный день: обход, процедуры, встреча с Винни по поводу групповой терапии для новеньких. Кстати, о Винни. Фэш взял телефон и написал: «Завтра поговорим? Нужно обсудить группу для Ллорет». Ответ от Винни Хагкиса пришёл почти сразу: «Конечно. Всё в порядке?» Фэш напечатал: «Да. Просто рабочий момент. Спокойной ночи». Он убрал телефон и выключил лампу. Мысли всё ещё крутились вокруг прошедшего дня — вокруг Ллорет, её рисунков, её голоса, когда она говорила о брате. Он не мог объяснить, почему это казалось ему таким важным. Наверное, потому что она напоминала ему Элис — та же худоба, та же отстранённость, та же глубокая, запрятанная боль. Или, может быть, потому что она напоминала ему его самого — несколько лет назад, когда он тоже не знал, как жить дальше. Как бы то ни было, это не имело значения. Он был её врачом. Она — его пациенткой. И всё, что между ними происходило, было частью терапии. Просто терапии. Ничего большего. С этой мыслью он закрыл глаза и уснул.