This is love

Утро началось с тишины — той особенной, густой тишины, какая бывает только в больницах ранним утром, когда даже вентиляция под потолком гудит как-то приглушённо, словно боится разбудить пациентов. Ллорет проснулась не от стука Хейзел и не от будильника, которого у неё не было, а от собственного сердцебиения — ровного, спокойного, но настойчивого, как напоминание: ты жива, ты здесь, ты справилась. Она открыла глаза и уставилась в потолок, на белую поверхность с тонкой трещиной в углу, которую она знала уже наизусть. За те несколько недель, что она провела в этой палате, она успела изучить каждый миллиметр этого потолка — все его неровности, все тени, которые отбрасывала решётка на окне в разное время суток. Но сегодня она смотрела на него иначе. Как будто трещина стала меньше. Или как будто она сама перестала видеть в ней предзнаменование чего-то плохого. Она села на кровати и привычным движением сунула руку под подушку. Альбом был на месте. Она достала его, открыла на заветной странице и посмотрела на рисунок. Карандашные линии, кудрявые волосы, карие глаза, лёгкая тень на скулах. Прошлой ночью она призналась этому портрету в любви. Сегодня она просто смотрела на него и думала: «Интересно, он уже проснулся? Пьёт ли он свой чай? Думает ли обо мне?» Она не знала ответа на последний вопрос, но надежда — робкая, ещё не окрепшая — шевелилась где-то в груди, как первый росток после долгой зимы. Она спрятала альбом и встала. Пора было начинать день. В коридоре было ещё почти пусто — только Хейзел маячила у поста медсестры, перебирая какие-то бумаги с выражением вечной усталости на лице. Ллорет направилась в душевую, рассчитывая на несколько минут уединения, но, едва она вошла в раздевалку, как дверь за её спиной открылась и на пороге появилась Салли — заспанная, лохматая, в больничной пижаме с растянутыми коленками и с полотенцем через плечо. — О, привет, — пробормотала она, протирая глаза. — Тоже ранняя пташка? — Не спалось, — ответила Ллорет, открывая шкафчик. Это было почти правдой — ей не спалось, но не от бессонницы, а от мыслей, которые не хотели отпускать. Они встали рядом у раковин. Салли включила воду и принялась умываться, фыркая и разбрызгивая капли во все стороны, а Ллорет методично чистила зубы, поглядывая на подругу в зеркало. Салли была из тех людей, которые даже спросонья умудрялись выглядеть живыми и энергичными, и сейчас, с мокрым лицом и торчащими в разные стороны волосами, она напоминала взъерошенного воробья. — Ты какая-то другая последние дни, — заметила Салли, вытирая лицо полотенцем и косясь на Ллорет через зеркало. — Светишься. Как будто тебе подсыпали что-то, только на этот раз хорошее. Колись. Ллорет пожала плечами, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица. За последние недели она научилась скрывать свои мысли — этот навык достался ей дорогой ценой, — но Салли была слишком наблюдательной. — Я просто лучше сплю, — сказала она. — Врёшь. — Салли ухмыльнулась. — У тебя глаза блестят, как у человека, который влюбился. Или как у человека, который съел целую коробку шоколада. Второе — вряд ли, учитывая больничную диету. Значит, первое. — У тебя богатое воображение. — У меня богатый опыт наблюдения за людьми. — Салли прислонилась плечом к кафельной стене. — Ладно, не хочешь — не говори. Но я рада, что тебе лучше. Ты, когда улыбаешься, выглядишь как человек, который может горы свернуть. А когда хмуришься — как человек, который эти горы уже свернул и очень устал. Сейчас ты где-то посередине. — Спасибо, — сказала Ллорет, и это было искренне. — Кстати, о горах. — Салли вдруг прыснула. — Знаешь, что вчера выдал Ноен? Он пытался сделать мне комплимент и сказал, что у меня красивые локти. Ллорет поперхнулась и расхохоталась. Смех получился громким и неожиданным, он вырвался из неё, как воздух из проколотого шарика, и она сама удивилась этому звуку. — Локти? — переспросила она, вытирая выступившие слёзы. — Локти! — подтвердила Салли, драматично взмахнув полотенцем. — Он стоял, красный как помидор, мялся, а потом выдал: «Салли, у тебя очень... э-э... красивые локти. Они такие... локтистые». Я думала, умру от смеха, но пришлось держаться, чтобы его не добить. — И что ты ответила? — Сказала: «Спасибо, Ноен. У тебя тоже ничего локти». Он, кажется, до сих пор не понял, это был комплимент или нет. — Салли ухмыльнулась и принялась расчёсывать волосы. — Он дурак, конечно. Но дурак добрый. И, знаешь, после всего, что здесь происходит, доброта — это, наверное, самое важное. Ллорет кивнула. Она думала о Фэше — о том, как он спросил «Он бил тебя?» так, будто был готов защищать её от всего мира. Это тоже была доброта. Только другая — тихая, сдержанная, спрятанная за профессиональной маской. В столовой уже собралась почти вся их компания. Ноен, как обычно, был в центре внимания — он стоял у раздачи и что-то эмоционально доказывал Чейзу, который слушал его с выражением бесконечного терпения на лице. Джейден сидел за их обычным столиком и пил чай, изредка поглядывая на Чейза с той особенной, почти незаметной улыбкой, которую Ллорет научилась распознавать. За дальним концом стола Арно и Жанна сидели плечом к плечу и о чём-то тихо разговаривали — они всегда говорили тихо, как будто у них был свой собственный язык, не требующий громких слов. Один махал Ллорет рукой, подзывая к себе, а рядом с ним уже сидела Сильвер — она выглядела лучше, чем несколько дней назад, и даже держала в руках надкушенный тост. Ллорет взяла поднос с овсянкой и чаем и направилась к столу. По пути она заметила Фэша — он сидел за своим обычным местом у окна, с кружкой чая и какими-то бумагами, но, когда она проходила мимо, он поднял глаза. Их взгляды встретились — всего на секунду, — и в эту секунду между ними пробежало что-то тёплое, невысказанное. Она чуть заметно кивнула. Он ответил тем же. И она продолжила путь к своему столу, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. — О, Лори! — Ноен плюхнулся на стул рядом с ней с такой силой, что стол покачнулся. — Ты вчера пропустила самое интересное! Мы с Риши играли в шахматы, и я его разгромил! Ну, почти. Ну, я сделал два удачных хода, а потом случайно смахнул ферзя на пол, но это не считается поражением! — Смахнул ферзя на пол — значит, проиграл, — заметил Чейз, усаживаясь напротив. — Это шахматный закон. — Нет такого закона! — Есть. Я только что его придумал. Все рассмеялись. Ллорет тоже. Она взяла ложку и принялась за овсянку. Аппетит окончательно вернулся — теперь она ела почти всё, что давали, и даже добавку иногда просила. Хейзел, заметив это, как-то сухо заметила: «Наконец-то». Но Ллорет видела, как уголки её губ дрогнули, и это было почти похоже на похвалу. После завтрака, когда пациенты начали расходиться по процедурам и занятиям, Анжела Донован стояла у поста медсестры и делала вид, что просматривает расписание. На самом деле она наблюдала. За Фэшем, который допивал чай у окна. За Ллорет, которая смеялась за столом с друзьями. За тем, как они обменялись взглядами. Анжела была не глупа. Она видела то, что другие предпочитали не замечать. Она видела, как Фэш задерживается в больнице допоздна. Как он покупает краски для своей пациентки — она случайно услышала разговор мисс Фэйрфакс с Хейзел. Как он смотрит на эту рыжую девчонку — так, как не смотрел ни на кого из персонала, включая саму Анжелу, несмотря на все её старания. И это ей не нравилось. Она поправила свои рыжие волосы — уложенные идеально, в отличие от растрёпанных кудряшек Ллорет, — одёрнула белый халат и направилась к Фэшу, шагая той уверенной, почти танцующей походкой, которую она репетировала перед зеркалом каждое утро. — Доброе утро, Фэш, — проворковала она, останавливаясь у его столика. — Ты сегодня рано. Опять ночевал в кабинете? — Доброе утро, мисс Донован. — Он поднял глаза от бумаг, и его голос был ровным, без каких-либо эмоций. Анжелу это всегда раздражало, но она не подавала виду. — Нет, я уезжал домой. Просто вернулся к началу смены. — Ах, домой. — Она вздохнула, словно это слово имело для неё какое-то особое значение. — Кстати, я хотела тебя кое о чём предупредить. По-дружески. Фэш отложил бумаги и посмотрел на неё — внимательно, но без тепла. — Я слушаю. — Вчера вечером я задержалась допоздна — нужно было заполнить отчёты по четвёртому возрасту. И, проходя мимо мужского крыла, я видела твою пациентку. Бэар. Фэш не изменился в лице, но его пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались. — Она заходила в мужское крыло после отбоя, — продолжила Анжела, делая вид, что ей неловко об этом говорить. — Я, конечно, понимаю, что у неё там друзья — Ноен, Джейден, весь этот кружок. И, наверное, ничего такого не было. Может, за книгой зашла. Но ты же знаешь правила. Я просто подумала, что должна тебя предупредить. Как её куратору. Фэш помолчал. Потом кивнул. — Спасибо, мисс Донован. Я приму к сведению. — О, пожалуйста, зови меня Анжела. Мы же коллеги. — Она улыбнулась своей самой очаровательной улыбкой. — Если что-то ещё замечу — сразу к тебе. Она развернулась и пошла прочь, чувствуя, как внутри разливается приятное, почти осязаемое удовлетворение. Зерно было брошено. Осталось только подождать. В библиотеке было тихо и пыльно. Маленькая комната на втором этаже, которую никто почти не посещал, вмещала три стеллажа с потрёпанными книгами, пару кресел с продавленными сиденьями и старый торшер, который гудел, когда его включали. Ллорет зашла сюда после обеда — ей хотелось найти что-нибудь почитать, чтобы отвлечься от мыслей, которые крутились в голове без остановки. Она не ожидала встретить здесь Одина, но он сидел в одном из кресел, поджав ноги, и читал толстую книгу в мягкой обложке. При виде Ллорет он поднял голову и улыбнулся. — Тоже решила пополнить интеллектуальный багаж? — спросил он, откладывая книгу. — Я тут нашёл целую полку детективов. Правда, половина без последних страниц — кто-то вырвал, представляешь? Это же варварство. — Зачем вырывать последние страницы? — Ллорет опустилась в соседнее кресло. — Чтобы никто не узнал, кто убийца. Или чтобы всегда было оправдание: «Я не знаю, чем закончилось, страниц нет». — Он усмехнулся. — Но вообще, если хочешь что-то действительно стоящее, возьми Конан Дойла. «Приключения Шерлока Холмса». Вот там никто страницы не рвал — слишком уважают. — Ты любишь детективы? — Люблю, когда всё складывается. — Один пожал плечами. — Когда из хаоса возникает порядок. Когда каждая деталь находит своё место. В жизни так редко бывает. Ллорет взяла с полки потрёпанный томик в тёмно-синей обложке. «Артур Конан Дойл. Приключения Шерлока Холмса». Страницы были жёлтыми и пахли временем — тем особенным запахом старых книг, который не спутаешь ни с чем. — Я возьму, — сказала она. — Правильный выбор. — Один кивнул. — Когда прочитаешь, скажи мне. Обсудим. Она пообещала, что скажет. После обеда Ллорет сидела в саду на дальней скамейке у старого фонтана и пыталась читать, но буквы расплывались перед глазами. Мысли были далеко — вчерашний вечер, объятие, его руки на её спине, его голос: «Он бил тебя?» Она вспоминала это снова и снова, прокручивая в голове, как заезженную пластинку. — Можно? Она подняла глаза. Джейден стоял рядом, засунув руки в карманы больничных штанов, и смотрел на неё с тем самым выражением, которое она уже успела запомнить, — спокойное внимание без назойливости. — Конечно. Он сел рядом, вытянул ноги и несколько минут молчал, глядя на старый фонтан, который не работал уже много лет. Потом заговорил — тихо, почти задумчиво, как будто продолжал разговор, который они никогда не начинали. — Знаешь, я раньше не думал, что смогу кому-то доверять. После Джули. После того, как родители от меня отвернулись. Мне казалось, что любой человек, который приблизится ко мне, либо предаст, либо просто не выдержит. — А Чейз? — Чейз... — Джейден улыбнулся — не широко, но по-настоящему. — Он просто есть. Понимаешь? Он не пытается меня чинить. Не задаёт лишних вопросов. Когда мне плохо, он просто садится рядом и ждёт. Иногда мы молчим часами, и это не тяготит. Это... как будто наконец-то можно выдохнуть. Ллорет слушала его и понимала. Она чувствовала похожее — с Фэшем. Особенно в те моменты, когда он просто сидел на своём стуле и пил чай, ничего не требуя, ничего не ожидая. — Ты заслуживаешь счастья, — сказала она. — Ты тоже, — ответил Джейден и посмотрел ей прямо в глаза. — Не забывай об этом. Особенно когда будет казаться, что всё летит к чертям. Она не знала тогда, насколько пророческими окажутся эти слова. На следующий день кофта пропала. Ллорет заметила это утром, когда собиралась на завтрак. Она точно помнила, что оставила её на спинке стула — тёплую, серую, с потёртыми манжетами, ту самую, которую любила больше других, потому что она была мягкой и напоминала о доме. Но стул был пуст. Она обыскала всю палату — под кроватью, в шкафу, даже за тумбочкой, — кофты не было. Это было странно. Вещи не исчезали сами по себе. Но она решила, что, возможно, Хейзел забрала её в стирку, и не стала поднимать шум. А через день Анжела Донован постучалась в кабинет Фэша. — Фэш, можно на минутку? — Она заглянула в дверь с выражением лёгкого беспокойства на лице, держа в руках что-то серое и мятое. — Я нашла это в мужском крыле. В комнате отдыха. Кажется, это вещь твоей пациентки — ну, Бэар. Я видела её в этой кофте на прошлой неделе. Фэш взял кофту из её рук. Серая, мягкая, с потёртыми манжетами. Он тоже помнил её — Ллорет часто носила её поверх больничной футболки. — Где именно ты её нашла? — спросил он. — В комнате отдыха мужского крыла. За диваном. — Анжела развела руками с видом человека, который искренне не понимает, как такое могло произойти. — Я не хочу делать поспешных выводов. Может, она просто забыла её там, когда... ну, ты понимаешь. Но правила есть правила. И я подумала, что тебе стоит знать. Фэш смотрел на кофту. Что-то в этой ситуации было неправильным. Ллорет никогда не ходила в мужское крыло без причины — она была слишком осторожна, слишком воспитана, слишком боялась нарушить правила после всего, что случилось. Но факт оставался фактом: её вещь была найдена там, где её быть не должно. — Спасибо, мисс Донован, — сказал он холодно. — Я разберусь. Анжела кивнула и вышла, оставив после себя лёгкий запах духов — слишком сладких, слишком навязчивых. Фэш ещё несколько секунд смотрел на кофту, а потом вызвал Ллорет. Разговор был коротким и неприятным. Он положил кофту на стол между ними и спросил — ровно, без обвинения, но и без тепла, — как её вещь оказалась в мужском крыле. Ллорет смотрела на кофту и не могла поверить своим глазам. — Я не знаю, — сказала она. — Она пропала два дня назад. Я думала, её забрали в стирку. — Ты понимаешь, что это нарушение правил? — спросил он. — Я ничего не нарушала! — Её голос дрогнул. — Я не была в мужском крыле после отбоя. Я вообще туда не захожу без необходимости. Кто-то взял мою кофту и подбросил туда. Вы что, не видите? Фэш долго молчал. Он смотрел на неё — и она видела, как в его глазах борются противоречия. Он хотел ей верить. Но факты были против неё. — Я не обвиняю тебя, — сказал он наконец. — Но будь осторожнее. Правила существуют не просто так. — Я знаю правила, — ответила она. — И я их не нарушаю. Он кивнул и отпустил её. Но осадок остался — и у неё, и у него. В пятницу Винни провёл с Ллорет последнюю репетицию перед слушанием. Они сидели в его кабинете — небольшой, но уютной комнате с плакатами о психическом здоровье на стенах и горшком с геранью на подоконнике, — и Винни задавал ей вопросы тем же спокойным, ровным тоном, каким говорил с пациентами на групповой терапии. Ллорет отвечала — сначала запинаясь, потом всё увереннее. — Ты хорошо держишься, — сказал он, когда они закончили. — Лучше, чем я ожидал. — Я просто хочу, чтобы это закончилось. — Закончится. — Винни откинулся на спинку стула. — Как бы тяжело ни было, это конечный процесс. Есть начало, есть середина, есть конец. Ты уже прошла самое трудное. — Мне кажется, самое трудное ещё впереди, — тихо сказала Ллорет. — Почему? — Потому что... — Она запнулась. — Мистер Хакер стал каким-то отстранённым. Холодным. Как будто что-то случилось, а я не знаю, что. Винни помолчал. Он знал больше, чем мог сказать, и это было видно по его лицу. — У него сейчас много давления, — сказал он осторожно. — Со стороны администрации. Плюс эта история с Тимом. Он отвечает за тебя как куратор, и, если что-то идёт не так, спрашивают с него. Это не оправдание, но... дай ему время. Он разберётся. Ллорет кивнула, хотя ей было не легче. Она чувствовала, что дело не только в давлении администрации. Что-то ещё происходило — что-то, чего она не понимала. В тот же вечер Салли и Ноен снова что-то не поделили в общей гостиной. Точнее, Ноен опять попытался сделать комплимент и опять потерпел фиаско. — Салли, — начал он, стараясь выглядеть непринуждённо и прислонившись к дверному косяку с видом человека, который совершенно точно знает, что делает (хотя на самом деле не знал), — ты сегодня выглядишь... э-э... особенно. — Особенно как? — Салли приподняла бровь, не отрываясь от журнала, который листала. — Ну... — Ноен замялся, и его уши начали краснеть — верный признак того, что он угодил в ловушку собственного красноречия. — У тебя глаза... они такие... глазистые. В гостиной повисла секундная тишина, а потом Салли расхохоталась — громко, от души, не сдерживаясь. Рядом с ней засмеялась Ллорет, которая сидела на диване с книгой, потом Один, потом даже Сильвер, которая до этого молча рисовала в углу. — Глазистые? — переспросила Салли, вытирая слёзы. — Ноен, ты меня когда-нибудь в могилу сведёшь своими комплиментами. — Я хотел как лучше! — оправдывался он, краснея ещё больше. — Это был поэтический образ! Глаза, в которых можно утонуть, — это банально. А глазистые — это свежо, оригинально! — Оригинально — не значит хорошо, — заметил Чейз, который сидел на подоконнике и смотрел на эту сцену с ленивой усмешкой. — Вот ты бы что сказал? — набросился на него Ноен. — Я бы сказал: «Салли, ты хорошо выглядишь». Три слова. Никаких локтей, никаких глазистых глаз. Просто и честно. — Скучно, — фыркнул Ноен. — Зато работает. Салли всё ещё улыбалась, но Ллорет видела, как она посмотрела на Ноена — с теплотой, которую не скроешь за шутками и подколами. Может быть, из этих двух что-то и получится, подумала она. Может быть, у них всё будет хорошо. И тут в гостиную вошла Анжела. Она остановилась в дверях, обвела собравшихся взглядом и остановилась на Ллорет. Улыбка, которой она одарила всех остальных, не коснулась её глаз. — Бэар, — сказала она. — Можно тебя на минутку? В коридоре. Ллорет переглянулась с Салли и встала. Она чувствовала, что ничего хорошего этот разговор не принесёт, но отказаться не могла. В коридоре было пусто. Анжела отошла подальше от двери и развернулась к Ллорет. Её лицо больше не выражало профессиональной любезности. Теперь это было лицо женщины, которая умеет быть жестокой. — Я долго думала, стоит ли тебе это говорить, — начала она, и её голос звучал почти заботливо, почти сочувственно, но под этой заботой таился яд. — Но, думаю, ты должна знать правду. — О чём вы? — Ллорет напряглась. Инстинкты, выработанные годами жизни с отчимом, кричали ей: «Опасность! Беги!» Но она стояла на месте, потому что бежать было некуда. — О твоём брате, — сказала Анжела, и каждое слово падало, как камень в стоячую воду. — Вуди, кажется? Твой брат, который погиб в аварии. Я тут подумала: он, наверное, рад, что не видит, в кого ты превратилась. Сначала ты резала себя — эти ужасные шрамы на запястьях, — потом бегала по клубам, как дешёвая шлюха, потом вешалась на врача, нарушая все возможные границы. Хороша сестра, ничего не скажешь. Ллорет почувствовала, как кровь отхлынула от лица. На секунду ей показалось, что она снова в доме отчима — там, где слова были оружием, а каждый день был боем за выживание. Голос Анжелы звучал так спокойно, так ровно, что было ясно: она не срывается, не психует — она точно знает, что делает. Она била по самому больному. — Что вы сказали? — Голос Ллорет был тихим, но в нём уже закипала ярость. Глухая, первобытная ярость, которая поднималась откуда-то из глубины. — Я сказала правду, — Анжела улыбнулась. — Ты позоришь память своего брата. Он, наверное, в гробу переворачивается. Этого было достаточно. Последняя капля. Ллорет взорвалась. — Замолчите! — закричала она. Её голос, обычно тихий и сдержанный, разнёсся по коридору, отражаясь от стен. — Вы ничего не знаете о моём брате! Ничего! Вы не имеете права даже произносить его имя! Вы... вы... Она не могла подобрать слов — слишком много эмоций кипело внутри. Ярость, боль, горечь — всё смешалось в один горячий ком. Она сжимала кулаки, её трясло, перед глазами плыли красные круги. Она не заметила, как в коридоре появился Фэш. Не заметила, как Анжела мгновенно изменилась в лице, превратившись из жестокой провокаторши в испуганную, растерянную женщину. — Что здесь происходит? — Голос Фэша был холодным, как лёд. — Я просто спросила, как она себя чувствует, — пролепетала Анжела, прижимая руки к груди. — А она... она набросилась на меня. Я не понимаю, что я сделала не так. Ллорет повернулась к Фэшу. Она видела его лицо — напряжённое, суровое, — и понимала, что всё, что она сейчас скажет, будет звучать как оправдание. Но она всё равно сказала: — Она лжёт! Она сказала про Вуди! Она специально меня провоцировала! Фэш перевёл взгляд с Анжелы — которая стояла с видом оскорблённой невинности — на Ллорет, чьи глаза горели яростью, а кулаки всё ещё были сжаты. — Мы поговорим позже, — сказал он. И ушёл, оставив Ллорет одну в коридоре. В этот вечер Фэш пришёл к ней в палату позже обычного. Он не принёс чай. Он сел на стул — не тот, на котором обычно сидел, а другой, жёсткий, стоявший у стены, — и его лицо было чужим. Закрытым. Как дверь, на которую повесили замок. — Я понимаю, что у тебя сложный период, — начал он, и его голос был ровным, почти монотонным, как будто он читал заученный текст. — Слушание, стресс, воспоминания об отчиме. Но это не даёт тебе права срываться на персонал. — Она сказала про Вуди! — Ллорет сидела на кровати, обхватив колени руками. — Она сказала, что он переворачивается в гробу. Что я позорю его память. Что я... как я могла не отреагировать? Как?! — Анжела — профессионал. — В его голосе не было ни тепла, ни сомнения, ни даже простого человеческого участия. Только усталая констатация факта. — Она бы не стала так говорить. Ты, вероятно, неправильно её поняла. Или... преувеличиваешь. Ллорет смотрела на него и не узнавала. Перед ней сидел не тот человек, который вчера осторожно обнимал её в ответ. Не тот, который спросил «Он бил тебя?» с такой болью в голосе. Перед ней сидел чужой — холодный, отстранённый, поверивший словам женщины, которую он сам недолюбливал. — Вы ей верите больше, чем мне? — спросила она тихо. Фэш молчал. И это молчание было хуже любого ответа. Оно висело между ними, как приговор. — Уходите, — сказала она. Её голос дрогнул, но она справилась. — Просто уходите. Он поднялся — медленно, как будто каждое движение давалось ему с трудом. Пошёл к двери. У порога остановился, но не обернулся. — Я завтра зайду. — Не надо. Он вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Ллорет осталась одна. Она сидела и смотрела на закрытую дверь, и внутри неё что-то обрывалось — та самая ниточка, которая держала её последние недели, та самая надежда, которая только начала прорастать. Она не заплакала. Она просто взяла карандаш и открыла альбом. Шторм вернулся. Тёмные волны, тяжёлое небо, никакого просвета на горизонте. Фэш сидел в своём кабинете без света. Кружка с чаем, нетронутая, стояла на столе. Он смотрел в темноту перед собой и пытался сложить пазл. Ллорет была в мужском крыле после отбоя — это видели. Её кофта оказалась в комнате отдыха — это факт. Она накричала на Анжелу — это тоже факт. Но что-то не сходилось. Что-то во всей этой картине было неправильным. Он вспоминал её глаза — не тогда, в коридоре, когда она кричала, а раньше. Когда она вздрогнула от его резкого движения. Когда она сказала «отчим». Когда она обняла его — доверчиво, искренне, как ребёнок. И он не мог поверить, что тот же самый человек мог манипулировать им, врать, притворяться. Но факты — упрямая вещь. А он привык доверять фактам. Так его учили. Так он работал. И от этого противоречия его разрывало на части. Ллорет лежала в кровати без сна. Она смотрела на свои запястья — на красную нитку от Ноена, на сине-зелёную фенечку от Одина. Два браслета. Два друга. Она думала о том, что сказала Салли сегодня утром: «Ты, когда улыбаешься, выглядишь как человек, который может горы свернуть». Она не чувствовала себя такой сейчас. Она чувствовала себя маленькой и беззащитной, как тогда, в доме отчима, когда её слово ничего не стоило против слова взрослого. «Почему ты мне не веришь?» — прошептала она в темноту. Ответа не было. Только ветер за окном раскачивал ветки старого дуба, и тени на потолке дрожали, как живые.