Доминанта. Точка смещения

За дверью операционной… Лучше бы Даи никуда не выходил. Лучше бы он так и оставался на месте. Так поступили Ли Чжун-Хе, Лю Янь и часть из тех, кто в наблюдательной галерее. Потому что то, что творится в больнице… Всюду красный полумрак. Как и в операционной, аварийные лампы, вмонтированные в пол у плинтусов, вспыхивают без интервала и без ритма, а кое-где ещё и асинхронно. Из-за этого мигающего света кажется, что коридоры и помещения будто ожили — они то сужаются, то расширяются. На самом деле ничего не двигается — просто микросветодиодные панели[1] в тех местах, где они встроены в стены и потолок, погасли, отключившись. Обычно они показывали небо с динамичными облаками, бамбуковые рощи вокруг озёр, кроны сосен с водопадами и ручьями. Теперь же вместо красивых умиротворяющих пейзажей — будто старое серебряное зеркало, покрытое тонкой патиной. Дышать всё тяжелее с каждой минутой — вентиляция и кондиционеры тоже перестали работать. Сначала это почти незаметно: просто становится чуть теплее, чем обычно. Но уже вскоре… Шанхай в августе — тридцать пять градусов и влажность под девяносто: в любое время суток воздух тяжёлый, как перед грозой. А без кондиционеров внутри больницы — всё спёрто, будто в густом, липком киселе. А без вентиляции… Пахнет озоном и горелым пластиком, железом и по́том, кровью и сладковой гнилью из невынесенных мусорных контейнеров, а местами ко всему этому примешивается и запах экскрементов — кто-то явно не добежал до туалета. И не удивительно — голографические панели с указателями, парившие повсюду… теперь их нет. И всё это смешивается в плотную, тошнотворную смесь. Люди же… Сначала слышны только голоса. Редко. Точечно. Но вскоре — уже крики. — Монитор не работает! Сердце не видно! — Аппарат ИВЛ отключился! Где мешок Амбу[2]?!... Нашёл… Кто-нибудь! Как им пользоваться? — Свяжитесь с реанимацией! Срочно! Но никто никому не отвечает… Пациенты хрипят — электричества нет, и часть из них не может дышать совсем. Кто-то тихо бьётся в предсмертных конвульсиях, судорожно сжимая простыню, а кто-то уже не двигается вовсе. В коридорах — мешанина из белых халатов, больничных пижам и обычной одежды. Кто-то пытается найти выход, блуждая в красном полумраке, кто-то уже понял направление — бежит к центральному выходу, топчет упавших, расталкивает замешкавшихся. Кто-то из младшего персонала, да и не только, скоро и юрко направляется в сторону больничных аптек и подсобок с лекарствами. Всё везде открыто — можно брать сколько хочешь и что хочешь: упаковки антибиотиков, ампулы с морфином, блистеры снотворного, даже тот же физраствор. Кто-то пытается оттащить за воротник грабителя, напавшего на только что… на кого-то не из персонала больницы — пришедшего пациента, или, возможно, чьего-то родственника… В ответ — удар. Ещё удар. И никто этого и не замечает… Кто-то из медперсонала всё же пытается делать свою работу. Врач с седыми волосами прикладывает ухо к груди пациента. Слушает сердце. Но слышит лишь собственный пульс, бьющий в висках. Он неуверенно ставит диагноз на глаз и назначает лекарство, которого уже нет. Другой врач, скорее всего терапевт — молодая женщина, судя по возрасту, совсем недавно закончившая ординатуру, — пробует пальпировать живот — у пациентки он жёсткий, как доска. Перитонит? Спазм? Или просто газы? И хаос всё растёт. Он уже не в одной палате, не в одном коридоре. Он везде… Как Даи не застревает, не вязнет в этой мешанине, как он добирается до раздевалки целым и невредимым — он и сам не знает. Впечатление, будто кто-то специально расчищает ему путь. Никто не встречается ему лоб-в-лоб. Люди — медперсонал, пациенты, родня, мародёры — всегда где-то: спереди, сзади, по бокам, но не на пути. Но, конечно, это обман восприятия, иллюзия. Сейчас, в этом вовсю разрастающемся хаосе, кому пришло бы в голову специально освобождать дорогу для него? Кто бы и зачем расщедрился на такую заботу? Если он и нужен, то не для того, чтобы защищать его. От него скорее будут хотеть и пытаться получить всяческими, далеко не дружественными способами — экстренной помощи (а какую помощь он может оказать? Он такой же, как все: сейчас беспомощен — умеет лечить только с помощью роботов, техники и ИИ), лекарств (у него их нет), или… да того же сопровождения к выходу. Так что то, что он благополучно добирается до раздевалки, — а она оказывается удивительно пустой, — Даи считает чистым везением. Переодевается он так быстро, как никогда в жизни — и это с учётом плохослушающихся, чуть дрожащих от переизбытка адреналина рук. Да, сейчас в раздевалке пусто, но в любой момент сюда могут ворваться мародёры. «Жэньцзи» — городская больница, сюда приходят и малоимущие. А они далеко не все порядочные. Брать есть что: наличные из кошельков, одежда, обувь, прочие ценные вещи. Например, медбрат Лу Вэй — младший сын строительного магната Лу Чжэнхуа — любит носить золото и платину и настолько, что зачастую перебарщивает — кольца на пальцах, браслеты на запястьях и порой даже на щиколотках, цепочка на шее (иногда и не одна), серьги с различными драгоценными камнями... Пока он на смене, всё это хранится в его шкафчике. Стащи кто это сейчас, когда не работает ни одна видеокамера, ни один датчик… Кражу не доказать, вора не выявить. Так что… Закинув рюкзак на плечо (вещи Даи стирает сам, вручную — детдомовская привычка, которая никак не изживётся), он спешно покидает раздевалку. Обычно он приходит и уходит через центральный вход — так удобнее от дома. Но сейчас, предполагая, что там может твориться, он бежит к ближайшему чёрному, молясь про себя, чтобы везение не отвернулось. И оно не отворачивается — ему снова везёт: путь чист — ни души. Оказавшись на улице… — Матерь божья, — выдыхает Даи, не замечая, что заговорил на русском. Обычно Шанхай в тёмное время суток красочнее, агрессивнее, веселее, ярче, чем днём: неоновые голограммы драконов, летающих над перекрёстками, улыбающиеся лица моделей с экранов, часы на здании банка, отсчитывающие секунды; фонари, раскрашивающие асфальт золотыми лужицами, кроны платанов[3], отбрасывающие вычурное кружево теней; окна небоскрёбов — десятки тысяч светящихся ячеек, складывающихся в гигантские соты. И всё это тонет в беспрестанном гуле машин, рокоте летящих дронов, звонках велосипедов, обрывках разговоров, смехе и музыке, звучащей то тут, то там. Сейчас же… Темнота. Везде. Вокруг и всюду. Чёрные здания-стелы с мёртвыми зеркалами экранов и пустые безликие вывески… Дороги — как тысячи чёрных рек, переплетающихся меж собой, разъединяющихся в небольшие канальцы и снова соединяющихся, сплетающихся в единое целое… Непроглядную тьму разбивают лучи фар, крошечные огоньки телефонных фонариков (они хаотично движутся, будто светлячки) и оазисы огня, разбросанные то тут, то там — горят машины, этажи зданий, мусорные баки, упавшие с неба дроны… А вместо обычного городского несмолкающего гула — визг, жужжание, свист, звуки взрывов… И крики людей: кто-то бессвязно орёт, кто-то снова и снова выкрикивает чьё-то имя, кто-то дерётся, кто-то рыдает навзрыд… Из всего этого привычными кажутся лишь небо (сегодня оно затянуто ровными тучами — ни звёзд, ни полумесяца не видать) и воздух… Сейчас по-августовски влажно, жарко, но уже не то непереносимое пекло, что днём… Даи стоит и смотрит на тёмный, издающий странные, страшные звуки Шанхай. И первое, что прорывается сквозь безмыслие, — это: «Мэй…» Мэй — его, пусть и не родная, но сестра, подруга, единственный близкий человек. «Хорошо, что сейчас она в Пекине», — и хорошо, что он об этом вспомнил: на душе чуть спокойнее. Мэй ещё вчера уехала на семинар по клинической психологии, которого очень ждала. И да, она — клинический психолог. Закончила университет всего несколько лет назад, но уже вовсю успешно практикует — ей повезло устроиться в частный именитый психологический центр. Интерес к психологии появился у неё ещё в школе. Правда, тогда она грезила криминальным профайлингом, но в итоге поступила именно на клинического психолога. Откровенно говоря, Даи не знает, что именно послужило толчком идти именно в клиническую психологию, и всё хочет как-нибудь при случае спросить у неё, да всё что-то мешает… И раз она сейчас в Пекине, значит, с ней всё хорошо. Мысль о том, что в Пекине, возможно, происходит то же самое, Даи быстро гонит прочь, заставляет себя об этом не думать, потому что если начать об этом думать… Да и если и в Пекине происходит то же самое, или по всей стране, или даже по всему миру — что Даи может сделать прямо сейчас для Мэй? Ей даже не позвонить — связи наверняка нет. Он, скорее машинально, нежели специально, достаёт из заднего кармана джинсов телефон и смотрит на экран. Действительно, связи нет. А если вслушаться в выкрики и разговоры… Нет не только мобильной сети — нет ни Wi-Fi, ни аварийной связи, даже старый добрый GSM, который обещали не отключать никогда, молчит. И в такой ситуации чем он может ей помочь? Остаётся только надеяться, что с ней всё в порядке, и верить: если и в Пекине творится то же самое, она сумеет справиться. В конце концов она сильная, стойкая, стрессоустойчивая — не из паникёров. «Нужно как-то попасть домой», — это следующая мысль, возникающая в голове Даи. При подписании договора аренды домовладелец упоминал, что при глобальном отключении энергии через 15 минут замки переходят в аварийный режим — полную разблокировку, чтобы люди могли выйти и никто не застрял в своей квартире[4] без света и связи. Даи надеется, что так и есть, что сейчас его квартира открыта и не придётся взламывать дверь. О том, что воры могли уже побывать в ней, он решил не думать. В конце концов, ценных вещей — того, что не по карману, то, что невозможно приобрести сразу заново, — ни у него, ни у Мэй нет. «Забаррикадируюсь, — то, что электричество дадут — Даи не сомневается. Вопрос в другом: когда? Раз резко, махом обесточился весь Шанхай… Должно быть, серьёзная поломка, — что-нибудь перекушу, — Мэй наверняка оставила в холодильнике еду для него. Обычно готовит она, — и спать». До квартиры, которую он снимает вместе с Мэй, примерно тридцать-сорок минут прогулочным шагом. Если идти быстро, полубегом, возможно, он доберётся и за двадцать пять. Проблема в другом: сейчас, когда на улицах творится чёрт знает что, добраться целым и невредимым… Даи шарит взглядом по темноте, пытается вглядеться в её глубину, переводит фокус с одного скудно освещённого оазиса на другой — пытается набросать в голове примерный маршрут. Но хаос нарастает: криков и звуков драк становится всё больше… Какой уж тут план. Единственный способ добраться до квартиры — просто начать идти, так же, как он шёл по больнице: авось снова пронесёт. Даи делает несколько глубоких вдохов-выдохов и уже собирается шагнуть к калитке, как… — И вы всерьёз полагаете, что у вас получится далеко уйти? — раздаётся голос чуть поодаль за спиной Даи. Мужской голос. И звучит он… Мягко, тягуче, отчасти вязко, отчасти певуче… или распевно — Даи не может подобрать точное слово. Голос стелется, обволакивает, вползает... Зовёт. И Даи, словно в гипнотическом трансе, поворачивается. Он так проникается звучанием голоса, что не отлавливает — с ним заговорили на русском. И в этот самый момент, буквально в нескольких шагах от Даи — оглушительный, тяжёлый удар. Такой, что, кажется, аж земля вздрагивает, словно с десяток пятидесятикилограммовых гирь кто-то сбросил с высоты. Это дрон врезается в асфальт и — неудачно — он тут же загорается. Даи аж подскакивает на месте. А потом… Он не понимает как, но уже прижат к стене, зажат в крепком объятии, таком, что больно и трудно дышать. Мужчина (он в отличной физической форме: мышцы будто каменные; а ещё он так высок, что Даи макушкой достаёт ему лишь до плеча) явно укрывает собой Даи — от дрона, от осколков, от всего сразу… «Чуть не прибило», — констатирует про себя Даи. Не заговори этот незнакомец с ним своим чарующим голосом, Даи был бы уже размазанным трупом под дроном. Ведь если бы он пошёл к калитке, то дрон упал бы прямо на него. Вряд ли он успел бы среагировать и отбежать… Душа у Даи в пятках, весь он покрыт холодным потом, всего его трясёт, а сердце колотится так сильно и быстро… Должно быть, пульс под двести. А незнакомец уже отстранился и теперь оглядывает Даи — проверяет, не задело ли осколком. Сначала скользит взглядом по голове и лицу, затем уже ладонями — по плечам, бокам, спине, ногам. При этом он то приближается, то отдаляется, то присаживается, то встаёт… И лишь когда убеждается, что Даи, вроде невредим, заглядывает ему в глаза — обеспокоенно, почти испуганно — и спрашивает: — Как вы? В порядке? Ничего нигде не болит? Будь Даи в порядке, он бы сразу об этом сказал. А ещё удивился бы и озадачился: с чего вдруг чужой человек проявляет к нему такую заботу и внимание — обращается с ним так, словно они знакомы годы? Но Даи не в том состоянии, чтобы замечать какие-то детали, не говоря уже о том, чтобы о чём-то задумываться и уж тем более анализировать. Максимум, на что он сейчас способен, — это диагностировать собственное состояние, и то лишь из-за профдеформации. — У меня шок, — ровным голосом сообщает он. И правда: он не может пошевелить ни рукой, ни ногой — тело словно бы заклинило; он весь в холодном поту, его по-прежнему трясёт, а взгляд прикован к горящему дрону — он смотрит на него неотрывно. И тут… Вдруг… Внезапно… Прикосновение чужих губ к его. Мягкое, нежное, невесомое. Затем это ощущение пропадает и снова появляется, но длится уже чуть дольше. Затем снова пропадает, а потом снова появляется… Это не поцелуй в полноценном смысле, а просто череда коротких и более длинных касаний. Скорее недопоцелуи… Те поцелуи, что Даи довелось испытать за свою жизнь, были глубокими сразу, неприятно слюнявыми, порой грубыми, болезненно покусывающими — откровенно говоря, ничего особо приятного. Даи их скорее терпел, нежели испытывал от них хоть какое-то удовольствие. В целом до этого момента целование воспринималось им как установленный социумом ритуал, который необходимо совершать перед половым актом и в процессе. (К слову, Даи предпочитает свой пол — в пренатале[5] настройки влечения записались иначе — и принимающую позицию: так ощущений больше.) …Эти же недопоцелуи, которые всё длятся и длятся… Даи неожиданно понимает: они приятны. Настолько, что ему хочется ответить, углубить, познать, каким будет настоящий, полноценный поцелуй с этим незнакомцем. К этому добавляется… Запах. Все люди пахнут. Но Даи был по душе запах только одного человека — его отца. Остальные… В конце концов, Даи научился абстрагироваться от запаха людей, научился не замечать… А всех своих партнёров по сексу непосредственно перед половым актом в крайне вежливой форме, чтобы не обидеть, просил хорошо мыться — чтобы естественный запах ощущался как можно меньше. Запах же, исходящий от этого мужчины — незнакомца… Отец пах так — смолой агарового дерева: древесной горечью и мёдом, землёй после дождя и дымом давно горящего костра. При этом его запах не бил в нос, не вызывал резь и желание чихнуть, а окутывал, обволакивал, словно проникал под кожу и, казалось, оставался везде, к чему прикасался отец. Его запах был вязким, маслянистым, но не тяжёлым, а будто живым… И этот незнакомец пахнет почти точь-в-точь как отец. И Даи хочется довериться. Открыться. Рядом с ним он будто бы в безопасности. Более того, у него возникает странное, иррациональное чувство, что на этого человека (незнакомца) можно положиться в самой сложной, самой патовой ситуации. И всё это — нежные касания губ и запах, как родной, отцовский — словно переключают, перезагружают Даи. Его постепенно отпускает: перестаёт трясти, холодный пот больше не катится по спине, тело снова начинает подчиняться. Придя в себя настолько, чтобы действовать осознанно, Даи мягко отстраняется от незнакомца — разрывает череду коротких и длинных касаний. На самом деле ему хочется продолжить ощущать на губах эти недопоцелуи, но ещё больше ему хочется посмотреть на этого незнакомца, рассмотреть его. Ему вдруг становится до крайности интересно, как он выглядит. То, что он очень высокий и в хорошей физической форме, Даи уже это понял: когда незнакомец обнимал его, укрывал собой, Даи был словно нежным цветком в объятиях скалы. Незнакомец не препятствует, не пытается продолжить касаться губ Даи своими губами. Наоборот — каким-то неведомым образом словно поняв желание Даи, он медленно выпрямляется, делает шаг назад и чуть поворачивается так, чтобы свет от горящего дрона осветил его, чтобы Даи смог увидеть и разглядеть… И когда свет — неровный, красновато-жёлтый — касается лица мужчины… Даи пропадает… — Ты видел Бога на скале В одежде белой над волнами Когда, бушуя в бурной мгле, Играло море с берегами, Когда луч молний озарял Его всечасно блеском алым И ветер бился и летал С его летучим покрывалом? Прекрасно море в бурной мгле И небо в блесках без лазури; Но верь мне: Бог тот на скале Прекрасней волн, небес и бури,[6] — Даи не замечает, как вышёптывает этот стих, не замечает, как слово «дева» само собой, словно по наитию, заменяет словом «Бог». Мэй фанат какого-то айдола. Он, безусловно, красив. Разве же бывают некрасивые айдолы? Этот же незнакомец — во сто крат прекраснее любого из них. Он не просто красив — он божественен. Волосы… Длинные, чёрные, прямые, примерно по лопатки. Они не стянуты в хвост, не убраны, — просто ниспадают плащом, струятся, ложатся прядями на плечи и грудь, как ночной шёлк, как застывшая смола. И в этом сейчас творящемся хаосе, в этой августовской духоте, они кажутся невозможно чистыми, свежими, сияющими, будто чёрный полированный опал. Лицо… Оно неправильное… Или, наоборот, слишком правильное. Невозможно идеальное. Безупречное. Резкость и мягкость, широта и тонкость — всё смешалось в нём, но не в хаосе, а в идеальных пропорциях. Брови… Как две чёткие сдержанные линии — плотные, почти прямые, широкие у переносицы и сужающиеся к вискам. Глаза… Большие, миндалевидные, чуть раскосые… И в них такая глубина, что кажется, если смотреть слишком долго, можно провалиться, утонуть, забыть, как дышать. Нос… Прямой — словно линия, проведённая твёрдой рукой скульптора… Губы... Не большие, но и не тонкие — золотая середина. Мягкие, тёплые — Даи всё ещё чувствует след того недопоцелуя... И эти губы… Они не улыбаются, но и не сжаты в напряжении — они просто есть, как нечто естественное и совершенное. Овал лица без резких углов, но и без женственной округлости, — такой, как выверенная веками гармония… Цвет кожи… Этот незнакомый мужчина — словно не человек из плоти и крови, а… Он будто весь соткан из древнего, изначального, вечного света… Одет он скромно. Чёрные джинсы прямого кроя, чёрная футболка, чёрные туфли и круглые часы на руке на самом обычном кожаном чёрном ремне. Никаких украшений, никаких броских деталей, ни капли роскоши. И то, что он весь в чёрном… Как же ему идёт! Он будто создан для этого цвета. В чёрном он будто само воплощение тьмы, рождённое в свете. На самом деле… Если — прагматично, без романтики и всяческих прикрас, то всё дело в фетишах, в пристрастиях, во вкусовщине: в этом мужчине собрано всё, что нравится Даи. И Даи это понимает, но это понимание ни на йоту не уменьшает возникшую у него тягу к этому незнакомцу. Поэтому Даи и смотрит на него, и не может взгляда отвести. Этот мужчина для него словно логически верная ошибка в уравнении бытия; он будто и не должен существовать, но существует. — Ты видишь Бога на скале? — голос незнакомца плавно растекается по пространству… И Даи… Он блаженствует, упивается каждым звуком. Сейчас он прямо как Мэй в те моменты, когда она возвращается с концерта — опьянённая музыкой своего любимого айдола, с блаженной улыбкой на лице. Одновременно… Он понимает: незнакомец зеркалит его. И это не настораживает, — а должно бы, — напротив, делает его своим родным, близким; это как будто соединяет… И одновременно — неистовое удивление и восторг: Даи внезапно, только сейчас, осознаёт, что незнакомец говорит с ним на русском. На чистом, ясном русском, да ещё и стихами!.. Как такое вообще возможно? Он, что, родился и вырос в России? А незнакомец продолжает говорить. И Даи идёт за звуком и словом — слушает внимательно. — Однажды Бог тот плакал под старым клёном, Тогда его мир рухнул — и небо стало сплошь чёрным. Нянюшка-матушка ушла в запределье, А дорогой его сердцу пёс уснул навсегда. «Это что — исповедь?» — лицо Даи… С него постепенно спадает блаженно-возвышенное выражение. Оно становится серьёзным… Более того… Перед его внутренним взором возникает смутная, почти забытая, а оттого порядком смазанная картина из далёкого прошлого. Декабрьский Шанхай. Промозгло, сыро, холодно везде. Отопления, в отличие от России, в домах нет, а потому кажется, что на улице теплее и суше, нежели в помещении. Тогда Даи только-только приехал в Китай. Языка он почти не знал — только начинал понимать. Тогда как раз решался вопрос о приёмной семье, и он жил в общежитии. Рядом с общежитием был парк. И поскольку казалось, что на улице суше и теплее, Даи проводил там много времени: в основном учил что-то, устроившись на скамейке, реже — просто гулял. И сейчас ему то ли представляется, то ли вспоминается: сырая скамья, высокий клён и… юноша в чёрном с ёжиком на голове. Он неотрывно смотрел на серое небо, а по его лицу катились слёзы. «Неужели он — тот?» — теперь Даи внимательно, въедливо вглядывается в лицо незнакомца и одновременно пытается как можно детальнее вспомнить того плачущего юношу, сопоставить эти два лица. И, конечно, он продолжает слушать — уже гораздо внимательнее. Он уже не наслаждается голосом, а вслушивается в историю. — Бог тот… Он был — не сын, не наследник, Лишь функция, тотиент[7], пункт, строка. Родители Бога того ака строгий и чёрствый инспектор: Неверный шаг равноценен полному расстрелу. Если это и в самом деле откровение, исповедь… Если этот незнакомец так, стихом, рассказывает о себе… Даи понимает его. И, возможно, понимает, как никто другой, потому что… Многие годы, с момента, как был убит его отец, с момента, как люди узнали, что Даи — вундеркинд, наставники и учителя и в России, и в Китае относились к нему так, словно он не человек, а функция, тотиент, пункт, строка — словно он ИИ, загруженный в человеческое тело, который должен, должен, должен… — И Бог тот — словно игла, потерянная в стоге сена, — Подумывал тоже уйти за предел Вслед за нянюшкой-матушкой и псом его верным. «Он хотел покончить с собой?! Это же какими извергами надо быть, чтобы довести до такого… Что они с ним делали?» — Даи смотрит на незнакомца, не замечая слёз, катящихся по щекам. Ему почему-то вспоминается травля… Когда стало известно, что он — результат вертикального инцеста… Взрослые либо жалели его, либо испытывали отвращение — и то, и другое они старательно скрывали. А детдомовцы — нет. Тогда-то Даи и научился драться. Грязно, не жалея ни себя, ни обидчиков. Ни на жизнь, а на смерть. Потому что позволять обижать себя, порочить имя отца, который души в нём не чаял, или матери, ушедшей при родах, — он не мог. Не будь он вундеркиндом, наверное, оказался бы в колонии — в запале он чуть не прикончил одного из обидчиков. Но с родителями, какими бы они ни были, так не поступишь. Как защитить себя от них? — Но вдруг — откуда ни возьмись — мальчик Сел рядом с тем, в беспросветности плачущим Богом. Он обнял его, просто желая утешить… Что-то такое вроде и было, а вроде и не было… Откровенно говоря, Даи всегда так успокаивает людей — гладит по спине, плечу, руке, или же просто обнимает. Так делал его отец, когда Даи нуждался в утешении. В порыве Даи подходит к незнакомцу, приникает к нему, обнимает. Незнакомец обнимает в ответ. Они гладят друг друга по спине. И от этого внутри Даи так… Так, что никакими словами не описать… Он прячет лицо на груди незнакомца и тихо, взахлёб рыдает. — И мальчик тот, сам не зная того, Тем самым человеческим жестом Дал силы подняться… С тех самых времён Для Бога того он стал — Светом, Дорогой, Звездой, что освещает путь ярко. Если это действительно правда — если действительно Даи тот самый мальчик, который дал силы тому самому плачущему юноше двигаться вперёд… Даи искренне рад… — Ответь мне теперь, — незнакомец чуть отстраняется и, обхватив ладонями лицо Даи, заглядывает ему в глаза: — Ты всё ещё видишь Бога во мне? «Да», — отвечает мысленно Даи, потому что уже знает, что по уши влюблён в этого человека, что он почти что в любовной аддикции[8] — настолько сильно. И вся его сила чувств, видимо, отражается в его взгляде — потому что незнакомец, словно получив ответ, продолжает: — Что же… Бог тот на той скале видит море в твоих глазах. Бушует оно иль спокойно — для Бога того всё хорошо. Незнакомец то сцеловывает слёзы, то стирает их с лица Даи, мягко проводя подушечками больших пальцев. — И если быть откровенным до конца — Боится тот Бог лишь одного: Что ты исчезнешь, уйдёшь навсегда, Оставшись лишь в мечтаниях, Лишь в его снах. И, словно финальный аккорд, незнакомец приникает к губам Даи — долгим, тягучим, нежным недопоцелуем… Когда он мягко, деликатно отстраняется, Даи, опять же в порыве, выпаливает на полувыдохе: — Может… actus sexualis [9]? — и, поняв, что только что сказал, весь краснеет. Ляпнуть такое, в такой момент, да ещё и так… И, чтобы как-то сгладить острые углы, которые сам же и наставил, он, набравшись смелости, перешагивая через страх и стеснение, глядя прямо в глаза незнакомцу, скороговоркой выдаёт: — Actus sexualis снижает уровень кортизола, улучшает иммунитет, нормализует сердечный ритм, способствует выработке окситоцина, а в условиях глобального коллапса и хронического стресса — это один из самых доступных и эффективных способов регуляции нервной системы. Ещё actus sexualis перезагружает ум, — и лучше бы он молчал. Даи кажется, что теперь, после его монолога о пользе секса, острые углы стали ещё острее. Чувствуя себя от самого же себя крайне неуютно, он делает крошечный шаг назад. Теперь он не смотрит на незнакомца — он смотрит вниз, себе под ноги. Нужно признать, что с мальчиками по вызову гораздо легче — деньги, услуга, и все дела. Когда же дело касается человека, который безумно понравился, пусть даже имя этого человека неизвестно… Даи уверен: он уже в глубокой луже. Он точно всё испортил. Даи ожидал, что незнакомец рассмеётся, жёстко поставит его на место, или уйдёт в дистанцию, замолчав и сделав вид, что Даи здесь нет и не было никогда… Уйти буквально незнакомец попросту не может — учитывая то, что сейчас творится везде, — не самоубийца ведь... К слову, и возле чёрного входа «Жэньцзи» он… Даи не знает зачем. Строить же сотни предположений, из которых каждое может оказаться в корне неверным… В общем, Даи ожидал чего угодно, но не того, что незнакомец сделает шаг к нему, снова нежно, со всевозможной аккуратностью обхватит его лицо своими ладонями, чтобы заставить Даи посмотреть себе в глаза, и спросит: — Где? Когда? — и видно, что незнакомец не насмехается, не подшучивает — он абсолютно серьёзен. —---------------------------------- 1) В стенах и потолке «Жэньцзи» использованы микро-LED панели. При отключении питания они становятся тёмными зеркалами с металлическим отливом — эффект патинированного серебра. 2) Мешок Амбу — это портативное механическое устройство, применяемое для ручной искусственной вентиляции легких (ИВЛ). 3) Платан (лат. Plátanus) — это род крупных листопадных деревьев семейства Платановые. 4) Примечание автора: вообще в Китае нет прямого аналога слова «квартира». Китайцы говорят 房子 (fángzi) — «дом», «жильё», «недвижимость». Так называют и частный дом, и квартиру в многоэтажке, любое место, где живут. Но для понятливости, чтобы лишнего непосредственно в тексте не пояснять, я оставила слово «квартира». 5) Пренатале / пренатальный период — когда плод ещё в животе у матери, до рождения. 8–24 недели беременности — в это время мозг активно формируется и «записывает» базовые настройки, которые потом не меняются, тогда то и формируются предпочтения. 6) Стихотворение А.С. Пушкин “Буря”, в котором слово “дева” заменено на слово “Бог”. 7) Тотиент — (от лат. totiens — столько раз) — математический термин, функция Эйлера (φ(n)), обозначающая количество чисел от 1 до n, взаимно простых с n. В контексте применения в евгенике и генетическом программировании использовался для обозначения «чистоты» генетического кода, а также количественного показателя полезности индивида как носителя «желательных» признаков. Употребление термина по отношению к живому человеку — циничная калька с точных наук, подчёркивающая отношение к нему как к бездушному показателю, величине, а не личности. 8) Любовная аддикция — это вид нехимической поведенческой зависимости, при котором человек испытывает болезненную, навязчивую потребность в другом человеке. 9) Actus sexualis — это латинское выражение. Оно переводится дословно как «половой акт». Actus — это «действие», «акт», «совершение». В латыни это слово обозначает любое целенаправленное движение, поступок или реализацию чего-либо. Sexualis — это «половой», «относящийся к полу», «связанный с половым влечением». Происходит от латинского sexus — «пол». Вместе эти два слова образуют формальное, почти медицинское название того, что в быту называют просто «сексом». В латыни это звучит как технический термин — без эмоций, без романтики, как процедура или диагноз.