Доминанта. Точка смещения

2047 год. Шанхай дышит через фильтры. Небоскрёбы обвиты живыми фасадами — водоросли заключены в гидрогелевую мембрану, отчего стены на рассвете вспыхивают изумрудом, а к ночи угасают, становясь пепельно-зелёными. В небе дроны чертят разноцветные пунктиры, а внизу течёт обычная жизнь: лапшичные и рынки, велосипеды и автобусы, торговые центры и офисы, жилые кварталы и нескончаемый поток машин, переполненное метро и вездесущие толпы. Государственной больнице «Жэньцзи», прикреплённой к Шанхайскому второму медицинскому университету, уже более двухсот лет. Её главный корпус — здание из серого композитного бетона, возведённое в двадцатые годы двадцать первого века, архитектурно внешне безлико и просто: огромный прямоугольник, окна-щели, плоская крыша. Зато функционально, практично, без излишеств. Рядом ютится исторический флигель из красного кирпича, с плющом на стенах — там размещаются архив и музей истории медицины. Внутри «Жэньцзи»… Светлые коридоры, полы выстланы нескользящим линолеумом, лампы излучают ровный белый свет. На стенах — информационные панели: голограммы с картой отделений, расписанием приёма и перечнем платных и бесплатных услуг. По углам — живые растения в кадках. В основном это фикусы. Выбор не случаен: фикусы — одни из немногих комнатных растений, одобренных китайскими стандартами для медицинских учреждений. Они гипоаллергенны (не пылят цветами), неприхотливы и, согласно традиционным поверьям, поглощают «сырую» энергию болезней, преобразуя её в спокойную, «нейтральную» — то, что и нужно в больнице. В приёмном покое — бесконечная очередь 24/7, впрочем, так в любой государственной больнице. Поступивших тут же помещают в кресла-капсулы с пульсометрами и кнопками вызова. Время ожидания зависит от срочности: красный код — экстренно, жёлтый — срочно, зелёный — планово. Пациентов с красным кодом обслуживают по возможности сразу; те, что с зеленым кодом — могут ждать порой много часов. Код срочности присваивает встроенный в капсулы ИИ. Достаточно оказаться пациенту внутри, как датчики тут же снимают показания, а на голограмме над креслом загорается нужный цвет, который тут же поступает на общее табло. Медсёстры и медбратья следят за ним неотрывно и оповещают врачей. Операционный блок «Жэньцзи» занимает три этажа. Шестьдесят залов отведено для плановых операций с записью на месяцы вперёд и двадцать залов для экстренных — куда пациенты поступают прямо с каталок реанимации без записи и очереди. В отделении интенсивной терапии двести коек — двести прозрачных капсул стоят рядами в одном большом зале. Внутри каждой — пациент под непрерывным мониторингом. Давление, пульс, сатурация[1], мозговая активность — все данные стекаются на центральный пост, где голографическая панель показывает общую картину, за которой неустанно следит медперсонал. Рутинные процедуры — капельницы, забор крови и прочее — выполняют роботы, за которыми следят медсёстры и медбратья, чтобы в случае сбоя мгновенно перехватить управление. Главный врач «Жэньцзи» Чэнь Чжэнкунь — человек известный в медицинских кругах. Будучи хирургом-кардиологом, он давно заходит в операционную только как наблюдатель (молодёжь в его присутствии старается не дрожать), но больницу держит в железном порядке: следит за бюджетом, договаривается с поставщиками и терпит вечные споры с университетским начальством. Те уверены: больница существует ради студентов. Чэнь Чжэнкунь считает ровно наоборот. В этой больнице и работает Даи. Оперирует он чаще всего в операционной под номером три. Формально она не закреплена за ним — экстренная хирургия такой привилегии не знает. Но практически сложилось иначе. Дело в том, что Даи, будучи ведущим хирургом «Жэньцзи», берётся за случаи, за которые рискнёт взяться далеко не каждый. Поэтому неофициально ему отдали третью операционную. В ней оборудование по последнему слову техники, требующее индивидуальных настроек под хирурга. Конечно, случается и так, что Даи работает и в других операционных, например, когда в его смену третья экстренно занята, или другой хирург не справляется — случай оказался сложнее, чем предполагалось, или что-то идёт сильно не так и требуется неординарный подход. Но всё это скорее исключения, нежели правило. Операционная номер три находится на первом этаже в крыле экстренной хирургии — в самом конце длинного коридора, за двумя парами герметичных дверей. Сюда не доносится шум приёмного покоя, воздух стерилен, а свет будто живой: панели на потолке, управляемые ИИ, подстраиваются под фазы операции, от холодного голубоватого до тёплого, почти домашнего. В центре — операционный стол последнего поколения, над которым замерли шесть роботизированных рук. У стен — компактные хирургические комплексы: автоматические помощники, заменившие операционных медсестёр с медбратьями и ассистентов-хирургов. В самой операционной во время операции, кроме Даи, — только анестезиолог за пультом и дежурная медсестра за гермодверью, готовая войти в случае сбоя. А над всем этим — смотровая галерея, амфитеатр на двадцать мест, поднятый на три метра над операционной. Стеклянная стена от пола до потолка — пуленепробиваемый триплекс[2], который можно затонировать одним касанием. Галерея никогда не пустует. Студенты, интерны, ординаторы, хирурги… Они приходят посмотреть, как работает Даи. Его считают гением: к двадцати трём годам стать ведущим хирургом… Таких во всём мире единицы. Даи уже давно должен быть дома и видеть десятый сон, но Ван Цзянькунь — один из ведущих хирургов «Жэньцзи», обычно заступающий на смену вслед за Даи, — попросил подменить. Что-что, а своё Ван Цзянькунь получает всегда: это в больнице знают все — от главврача до последнего уборочного дрона. Но Даи согласился вовсе не из-за красноречия Ван Цзянькуня (но упрашивал он, конечно, красиво), а по другим причинам. И их несколько. Первая причина… Даи знает ситуацию Ван Цзянькуня. А ситуация у него… Ван Цзянькунь, чтобы вылечить дочь (у неё редчайший генетический дефект, который лечат только в Гейдельберге), влез в баснословные долги. Будь он нейрохирургом, геронтохирургом[3] или минимально инвазивным хирургом[4] в именитой частной клинике — возможно, и расплатился бы. Там зарплаты совсем другие. Но он — хирург экстренной службы государственной больницы, а для перехода в прославленную частную клинику его связей недостаточно — туда рвутся толпы. Что же до того, что Ван Цзянькунь срочно искал себе подмену… Возможно, он просрочил платёж, или сыграло что-то ещё (Даи никогда не суёт нос в чужие дела, а потому не расспрашивал), суть в том, что у Ван Цзянькуня заблокировали все счета, и ему срочно пришлось улаживать этот вопрос. Что такое оказаться совсем без денег, Даи знает не понаслышке… Он просто не смог пройти мимо. Вторая причина… Не стоит забывать, что Ван Цзянькунь великолепный мастер слова. Он отлично ладит со всеми. Честно говоря, Даи не знает ни одного работника в больнице, кто сказал бы о Ван Цзянькуне что-нибудь плохое. И это для Даи сигнал быть осторожным с ним. Всем нравится невозможно. Но, выходит, это не про Ван Цзянькуня? Не странно ли? Третья причина… Даи, если на работе его о чём-то просят, старается не отказывать. И дело не в вежливости или в чём-то ещё. Дело в том, что китайцы называют «гуаньси» — это негласный закон китайских отношений, сродни социальному капиталу, сети взаимовыгодных личных и деловых связей. Оказывая услугу, инвестируешь в отношения с человеком; прося услугу — либо получаешь дивиденды с того, что вложил раньше, либо берёшь в долг. Иметь должников равно иметь влияние; быть должником — значит находиться в уязвимом положении. А Даи, будучи иностранцем без влиятельной родни за спиной, и так находится в уязвимом положении. Отказ же может и вовсе разрушить все связи. В итоге, Даи отработал смену и за себя, и за Ван Цзянькуня. Когда он уже собрался переодеваться, чтобы направиться домой (Ван Цзянькунь появился, но о том, решил ли он свои финансовые проблемы или нет, промолчал, а Даи, само собой, не спрашивал), как… В Шанхае всегда что-то случается, а свободных рук в “Жэньцзи” вечно не хватает... Даи попросили задержаться ещё «на чуть-чуть»: принять строителя с тройным переломом основания черепа и внутримозговой гематомой. Тот упал с лесов. Даи согласился. И понеслось… Только он закончил со строителем, привезли беременную с разрывом селезёнки. Её муж, то ли от переживаний, то ли из-за характера (не все же сдержанные), орал на всю больницу. Орал долго и неприлично. Как его успокаивали?.. Охрану вызвали или полицию?.. Даи не знает. Он уже вовсю оперировал — нужно было не только разобраться с селезёнкой, но и ребёнка спасти. Сразу после… Была уже вторая половина дня, последовавшая за бессонной ночью… Даи, уже решивший, что его, наконец, отпустили на выходной, почти начал переодеваться — поскорее домой, к родной кроватке, — как кардиохирург из частной клиники, аж лично, приехал проконсультироваться. Даи не смог отказать. Но теперь уже из интереса. Он любит головоломные случаи, а интерес для него — лучшее топливо. Потом было экстренное кесарево. Потом — юноша с ножевым, у которого отказали почки прямо на столе. Потом ещё один, и ещё, и ещё… И сейчас он стоит и не вспомнить, у какого именно по счёту стола. На этот раз — расслаивающаяся аневризма брюшной аорты[5]. И не просто расслаивающаяся: феноменальная, редкая, почти уникальная. Интима[6] разорвалась на три сантиметра выше бифуркации[7], а ложный просвет[8] закручивается почти как двойная спираль ДНК. Даи, уже развернувший трёхмерную модель аорты, вглядывается в неё так… Со стороны может показаться, будто он размышляет: стоит ли браться за операцию или это уже бесполезно. Вообще аневризма брюшной аорты — плановая операция. И должна была проводиться… Где-то вот-вот, в самое ближайшее время — пациентка уже лежала в палате предоперационной подготовки. Оперировать её должен был профессор Чжан Вэйго, один из лучших в Шанхае сосудистых хирургов, занимающий должность заведующего отделением сосудистой хирургии “Жэньцзи”. Пациентка же — фигура высокопоставленная, о чём в больнице знают все. Когда она поступила… Шумиха поднялась знатная: шептались в коридорах, переглядывались в столовой, обсуждали в ординаторской. Даи же пропустил всё это, всё это прошло мимо него — для него это был лишь ненужный фон. Ведь как его это касалось? По правде говоря, обычно ему нет дела, что за личности его пациенты, и чем они занимаются в жизни. Для него они все просто люди, которые поломались и которых нужно срочно починить. Аорты же рвутся внезапно. Всегда. И пусть эта пациентка стоит на самой вершине иерархической пирамиды, пусть она и возвышается над океаном простых людей — её аорта разорвалась так же, как разорвалась бы у любого другого. Совершенно внезапно. На самом деле, будь пациентка обычной смертной, а не той, кто она есть, и не будь Чжан Вэйго занят сложной операцией, Даи сейчас вовсю шёл бы домой, а не стоял, превозмогая себя, непонятно у какого по счёту стола, и не вглядывался так пристально в трёхмерную модель аорты. Анестезиолог Ли Чжун‑Хе, пятидесятитрёхлетняя кореянка с идеальным английским, почти не мигая смотрит на Даи. Ждёт: какое решение он примет — возьмётся оперировать или нет? В обязанности Ли Чжун‑Хе во время операций входит следить за системой «Аньшэнь‑9», которая рассчитывает дозировку препаратов, подаёт их, контролирует глубину сна и другие показатели. Как правило, система справляется сама, корректировки нужны редко, поэтому обычно Ли Чжун‑Хе на операциях спокойна и даже отчасти расслаблена. Но в этот раз… Она напряжена. Видимо, из‑за пациентки — статусной персоны. Если эта пациентка скончается во время операции… В лучшем случае уволят с занесением в чёрный список всех, кто имел отношение к её лечению. В худшем — «Жэньцзи» просто перестанет существовать. А учитывая, что показывает трёхмерная модель аорты… Прогноз патовый. Спиралевидный ложный просвет, закрученный, как ДНК… Любой хирург скажет: это уже не операция, а рулетка — риск перепутать истинный и ложный просветы колоссален. И вдобавок и издалека заметно: Даи уставший. Очень. — Операбельно? — разносится из динамиков взволнованный голос главврача Чэня. Даи бросает быстрый взгляд на смотровую галерею… И… Чэнь Чжэнкунь, стоящий около окна, не просто смотрит на Даи с мольбой и надеждой — он ещё и руки сложил в жесте «вай». И если бы это был тайский жест приветствия… Но нет. Этот жест — продолжение, продление его взгляда. Он просит, умоляет Даи взяться за операцию. И так… Кажется, ещё чуть-чуть — и встанет на колени. Откровенно говоря, за всё время, сколько Даи знает Чэнь Чжэнкуня, таким он видит его впервые. Чтобы Чэнь Чжэнкунь кого-то о чём-то умолял да ещё и так… Даи знает его давно — с двенадцати лет. Тогда Даи, пробегая школьную программу семимильными шагами, был выбран участником на международную олимпиаду по биологии. Он представлял Россию. Если бы Чэнь Чжэнкунь тогда не подошёл к нему и не предложил учиться медицине в Китае по особой, индивидуальной программе… Судьба Даи сложилась бы совсем иначе — и гораздо тяжелее. Несмотря на высочайший интеллект и отличную память… В России, если ты детдомовец, будь ты хоть гениальнее всех гениев в мире, чтобы выбраться в люди, чтобы чего-то добиться, нужно из кожи вон вылезти и даже больше… — Попробую, — тихо вздыхает Даи, отмечая, как по лицу Чэнь Чжэнкуня прокатывается облегчение, и отворачивается. Больше он не смотрит на галерею. Теперь перед ним задача, которую нужно решить во что бы то ни стало: починить лежащее на операционном столе тело так, чтобы всё в нём функционировало как должно. А для этого нужно запустить собственный ум. Потому что сейчас — из-за тотального недосыпа и чрезмерной усталости — в голове сплошная каша. Даи совсем не хочется, но, похоже, без жёсткого стимулятора не обойтись. При этом… Пациентка ждать не может — она попросту истечёт кровью на операционном столе, пока Даи будет принудительно вгонять своё тело в работоспособное состояние… Видимо, придётся ему как-то умудриться совместить одно с другим. — Начинаем, — произносит Даи ровным, лишённым каких-либо интонаций голосом. Все системы тут же оживают: шесть роботизированных рук над столом плавно опускаются, замирая в нескольких сантиметрах от стерильного поля; из ниш выезжают хирургические комплексы с инструментами в лотках, подобранными под спиралевидную анатомию аорты; свет перестраивается с общего на операционный — становится фокусированным, голубовато-холодным, не дающим теней; трёхмерная модель на дисплее масштабируется — теперь на ней видна не только аорта, но также предполагаемая линия разреза и зоны риска. Температура быстро понижается до 18°C, чтобы бактерии размножались медленнее. Тем временем система “Аньшэнь-9” начинает говорить приятным женским голосом: — Инициализация протокола. Пациент: Сунь Вэйлин. Пол: женский. Возраст: 52 года. Вес: 68 килограммов. Статус: высокий хирургический риск. Сердечно-сосудистая система: компенсирована. Ввод ремимазолама — 12 миллиграмм. Болюсно. — Раздаётся короткий пневматический щелчок — препарат уходит в катетер. — Ввод ремифентанила — 1,2 миллиграмма. Болюсно. — Снова щелчок — ушла вторая порция. Пальцы пациентки чуть заметно расслабляются. — Ввод рокурония — 45 миллиграмм. Болюсно. Начало нейромышечной блокады через 60 секунд. — Грудная клетка пациентки перестаёт подниматься — дыхание берёт на себя аппарат. — Давление — 135 на 80. Пульс — 92. Сатурация — 98. Параметры в пределах целевых значений. И пока система «Аньшэнь-9» вводит наркоз, комментируя процесс, Даи успевает метнуться к шкафчику с препаратами, создать из того, что есть, бодрящий коктейль и, пристроив шприц-автомат к вене, собирается ввести его, как… Свет мигает. Один раз. Второй. Даи замирает со шприцем у вены. «Перепад напряжения? Откуда здесь, в Шанхае, в «Жэньцзи», в операционной — перепад?» — проносится у него в голове. Рука со шприцем опускается — Даи сам не замечает этого жеста. Всё его внимание приковано к происходящему. Перепады напряжения он видел давно, когда был в детском доме. Тогда это не удивляло, скорее было закономерно, ведь финансирование хромало на обе ноги. Но чтобы здесь — в одной из ведущих городских больниц Шанхая… На Даи обрушивается очень и очень нехорошее предчувствие. И тут же, будто бы вторя… Свет гаснет окончательно. Операционная погружается в красный полумрак — ровным малиновым светом загораются аварийные лампы. Откуда-то снизу раздаётся гул — низкий, протяжный, тягучий. На мгновение он будто бы смолкает, а потом взывает снова, уже громче, и так, что, кажется, пол под ногами едва заметно вибрирует. — Запустились ИБП[9], — тихо комментирует Ли Чжун‑Хе и, полуобернувшись к Даи, сообщает: — У тебя есть тридцать-сорок минут пока батареи не сядут. Но генераторы должны вот-вот запуститься. Даи кивает. Скорее машинально. К такому повороту событий он не готов. Совсем. И его тело отвечает на это странным, болезненно-ненормальным приливом бодрости. Мышцы напрягаются, дыхание перехватывает, сердцебиение ускоряется. Ту дикую, неописуемую усталость — более двух суток без сна и отдыха — как рукой снимает, словно он уже вколол себе тот самый коктейль, который только что приготовил. — Надеюсь они запустятся, — тихо, очень тихо выдыхает Ли Чжун-Хе, но Даи слышит. Она уже не смотрит на него — её взгляд обращён к смотровой галерее. Она всматривается в неё так, словно ищет кого-то. Должно быть, Чэнь Чжэнкуня. Даи тоже бросает взгляд на галерею. Кроме взволнованных интернов, ординаторов и нескольких людей не в халатах (видимо, родня пациентки), там никого. Чэнь Чжэнкуня нет. Видимо, он пошёл узнать, что случилось и как-то с этим разбираться. Но что бы ни делали остальные, что бы ни происходило вокруг… Пациентка. Сунь Вэйлин… Вроде, так её имя… Здесь, сейчас, на операционном столе, под наркозом… «Если всё пойдёт по наихудшему сценарию, — Даи старается верить в лучшее, но… — у меня есть тридцать минут». Из слов Ли Чжун‑Хе он понял, что батареи могут протянуть и сорок минут. Но… А вдруг не протянут? Вдруг у него есть только эти тридцать минут? А если ещё меньше? «Как бы то ни было… Залатать дыру в аорте должен успеть», — думает Даи и уменьшает время для себя ещё на десять минут — оставляет на операцию двадцать минут. Для перестраховки. И снова обращает взор на смотровую галерею: — Все у кого есть телефоны с фонариками, спускайтесь. Мне нужен свет, — громко и чётко говорит он. Должен же быть в смотровой галерее хотя бы один не паникующий? Должен же хотя бы один отреагировать: спуститься и помочь — посветить? Его телефон в раздевалке в шкафчике. Телефоны Ли Чжун-Хе и Лю Янь (операционной медсестры) — тоже. Дальше Даи делает глубокий вдох, медленно выдыхает и смотрит на шприц. Операция серьёзная, условия экстремальные, возможно станут ещё экстремальней. Нужно соображать хорошо и быстро. Нужно, чтобы руки не отставали от головы. Похоже, тело всё же придётся подстегнуть — он решает вколоть себе коктейль. Нажав на сенсор шприца, он уменьшает дозировку — должно хватить и четверти, нечего устраивать организму ненужные перегрузки. Даи подносит шприц к вене во второй раз. И в этот момент… Где-то под полом, в подвале что-то будто громко кашляет. Раз. Второй. И тишина... И тут же следом из динамиков системы «Аньшэнь-9» раздаётся: — Сбой сис… — но «Аньшань-9» не договаривает. Внутри неё — короткий, сухой щелчок и тихое шипение. А после она затухает, перестаёт работать, становится просто железом. Красное тусклое аварийное освещение начинает мигать — неровно, сбивчиво, словно аккумуляторам осталось недолго, словно они делают последние жадные вдохи… — Генераторы… — шепчет Ли Чжун-Хе. — Их же было три… Три… И тут же по пространству разносятся щелчки, а сразу после — с тихим шипением открываются все двери сразу. Потом шкафы с инструментами — их створки распахиваются. Пять роботизированных рук операционного стола замирают, а шестая, в которой скальпель… Она будто в агонии, бьётся в конвульсиях… Внутри пациентки. Режет, вгрызается глубже, снова и снова. Кровь хлещет рекой, заливая стол и пол. Вскоре рука замирает — будто изломанный стержень, — так и оставшись в раскуроченном теле. Даи ошалело смотрит на всё это… Выглядит он… Ни жив-ни мёртв. Шприц выскальзывает из его ослабевших пальцев и, глухо стукнувшись о пол, откатывается куда-то в сторону. — Время смерти… — хриплым, будто не своим голосом, произносит он и смотрит на Ли Чжун-Хе. — Который сейчас час? Оба бросают взгляды на электронное табло, на котором обычно показывается время. Но вместо цифр — неполные символы. — Когда ты зашёл в операционную был одиннадцатый час вечера, — отвечает Ли Чжун-Хе надломленным, тоже будто не своим голосом. Даи едва заметно кивает и, будто в трансе, не чувствуя ничего, выходит из операционной. —--------------------------- 1) Сатурация — это показатель насыщенности артериальной крови кислородом. 2) Пуленепробиваемый триплекс — это многослойное пулестойкое стекло. Оно состоит из нескольких листов силикатного или органического стекла, соединенных между собой полимерной пленкой или специальным составом. Такая структура рассеивает энергию пули и сдерживает осколки, не давая им разлетаться при ударе. 3) Геронтохирургия — это раздел медицины, который изучает и осуществляет хирургическое лечение пациентов пожилого и старческого возраста. Направление объединяет хирургию и гериатрию, учитывая возрастные изменения организма, снижение компенсаторных возможностей и сопутствующие хронические заболевания. Геронтология — это более широкая наука, которая изучает сам процесс старения (биологические, социальные и психологические аспекты). Гериатрия — это практический медицинский раздел, который непосредственно лечит пожилых пациентов. 4) Минимально инвазивная хирургия (малоинвазивная) — это современный хирургический подход, при котором операции проводятся через крошечные проколы (обычно до 0,5–1 см) вместо традиционных обширных разрезов. 5) Расслаивающаяся аневризма брюшной аорты (или расслоение) — это критическое, угрожающее жизни состояние, при котором происходит надрыв внутренней оболочки аорты. Поток крови под высоким давлением проникает между слоями стенки сосуда, разрушая ее изнутри и образуя второй («ложный») канал. 6) Интима — это первый внутренний слой стенки кровеносного сосуда. 7) Бифуркация — это точка анатомического или хирургического разделения трубчатого органа (например, кровеносного сосуда, бронха) или анатомической структуры на две ветви. 8) Ложный просвет — это патологический канал, образовавшийся внутри стенки кровеносного сосуда (чаще всего аорты), по которому течет кровь. 9) ИБП — источник бесперебойного питания.