Оленёнок. Путь к счастью.

Pov. Димка. Четверг в нашем доме в Аду ничем не отличался от любого вторника или субботы: на кухне стоял невообразимый чад, Антон пытался выведать у Данни секретный ингредиент его теста, а я с Женей пытался не дать им разнести кухню окончательно. -- Данни, клянусь, если ты опять сыпанул туда адской пыли, я заставлю тебя сожрать это первым! -- ворчал Антон, уворачиваясь от облака муки, которое взлетело в воздух после очередного хлопка дверцей шкафчика. -- Да это не пыль, это для аромата! -- отбивался Данни, судорожно перебирая что то на полке. -- Черт, корица закончилась. Вообще -- ноль. Как мы будем печь пирог без корицы? Это же преступление против кулинарии! -- Жизнь -- это вообще одно большое преступление, -- лениво отозвался Женя, вертя в руках какой-то старый нож. -- Иди на рынок, там вчера привозили свежую партию специй из сектора Увядания. -- Точно! -- Данни тут же просиял, мгновенно забыв про споры. -- Я мигом! Только не сжигайте дом, пока меня нет, я ещё не доел свой завтрак! Он вылетел из дома, как пробка из бутылки, оставив нас в относительном спокойствии. Мы с Женей переглянулись и продолжили лениво помогать Антону, который теперь ворчал на Данни, но уже без прежнего запала. Прошел час, потом другой, естественно про пирог, который мы все-таки засунули в печь, все забыли, увлеченные чем-то новым. и вспомнили о нем лишь тогда, когда из духовки подозрительно начало пахнуть жженой резиной, но это-то дело обычное, настораживало другое: Данни все еще не вернулся. -- Ну, вот и всё, -- пробормотал Антон, выуживая из духовки нечто отдаленно напоминающее угли, -- теперь у нас на завтрак угольный брикет, и где этого придурка носит? Только я открыл рот, чтобы предположить, что Данни, скорее всего, снова ввязался в спор на рынке, как входная дверь с грохотом распахнулась. Данни влетел в гостиную, и я сразу понял случилось что-то серьезное. Он был не просто бледным, он был серым, как пепел, его обычно подвижные руки мелко дрожали, а взгляд был расфокусирован, будто он до сих пор видел что-то, от чего не мог отвести глаз. -- Данни? -- я поднялся с дивана, чувствуя, как внутри неприятно екнуло. -- Что стряслось? Где корица? Он медленно перевел взгляд на меня. В его глазах было столько ужаса, что Антон даже выронил полотенце, которым вытирал руки. -- Там… -- Данни сглотнул, голос его был хриплым и тихим. -- На центральной площади… Оцепление стражи. -- Ну, мало ли что там, — осторожно сказал Женя, подходя ближе. -- Может, кто-то опять что-то поджег. -- Нет, -- Данни помотал головой. -- Они вели Ангела, настоящего, в тяжелых, черных цепях. Ангелов редко сбрасывают вниз, Дима, ты же знаешь… это случается раз в столетие. И он... Его провели прямо мимо меня. Я нахмурился, чувствуя, как по спине пробежал холодок. -- И что? Ты же видел сотни разных тварей, почему ты такой… никакой? Данни сделал шаг ко мне, вцепился в мой рукав, и его пальцы сжали ткань так сильно, что костяшки побелели. -- Когда его вели мимо… толпа расступилась, и я оказался прямо у него на пути. Он споткнулся, охрана его дернула, и он поднял голову. Он посмотрел прямо на меня, Дим. -- И? -- я сглотнул, чувствуя, что мне уже не нравится, куда клонит Данни. -- Дим, у него твои глаза, абсолютно твои. Тот же оттенок, тот же взгляд, даже то, как он прищурился от боли… это был ты. Только он выглядел как перепуганный пятнадцатилетний ребенок, который вообще не понимает, за что его заковали в кандалы, да и что в целом происходит. В комнате стало тихо, слишком тихо для нашего всегда шумного дурдома, только догорающие угли в камине издавали редкий треск. Я почувствовал, как мир вокруг внезапно качнулся, и мне показалось, что я перестал дышать. -- Да нет, -- сказал я, стараясь говорить как можно беззаботнее, хотя сердце забилось где-то в горле, -- это просто случайность. В Аду, как и на земле, много кто может быть похож… -- Это не случайность, -- голос Данни дрогнул. -- У него твоя внешность, Дима. Его лицо похоже на твое до боли, до каждой черточки. И когда стражник ударил его рукоятью меча, чтобы тот шел быстрее… я клянусь, я почувствовал твою старую боль, ту, которую ты прятал все эти месяцы. Я молчал, не зная что ответить, а Данни смотрел на меня с такой смесью страха и сочувствия, что у меня внутри что-то оборвалось. -- Я не знаю, кто он такой, -- прошептал Данни, -- но он не преступник. Он просто… ошибка системы. И его только что отправили на Аллею забвения, место, откуда не возвращаются. Поверь мне, Дим, это самая страшная судьба из всех возможных. В комнате повисла тяжелая, липкая тишина. Я стоял, вцепившись пальцами в край стола так, что дерево жалобно скрипнуло. Слова Данни звучали как бред, но его глаза… в них была такая искренняя, первобытная жуть, что я не мог отмахнуться. -- Аллея забвения? -- переспросил я, чувствуя, как внутри разрастается холодная пустота. -- Что это за чертовщина? Данни, объясни нормально. Это ведь просто тюрьма, да? Женя подошел к окну, плотнее задернул шторы, хотя в Аду и так не было нормального света, и медленно повернулся к нам. Его лицо было серьезным, как никогда. -- Нет, Дима, -- тихо сказал он, это хуже тюрьмы. Тюрьма -- это наказание за грехи и из нее рано или поздно можно выйти. Аллея же -- это пространство, где души людей, застрявших в коме, ищут спасения. Ангелы приходят туда, чтобы предложить им предмет, связанный с жизнью. Если душа выбирает его, она возвращается в тело с миссией, а Ангел становится её проводником. Данни, всё ещё дрожа, опустился на табурет. -- Но этот Ангел… он падший, Дима. Он побывал в Аду, и это навеки заклеймило его. Понимаешь, в глазах тех, кто там обитает, любой, кто коснулся этого места, превращается в монстра. А он… он сильно изуродован пытками, его лицо -- это кровавое месиво, на которое страшно смотреть. Только мне, благодаря моему дару, удалось увидеть сквозь эту пелену боли, что он точная копия тебя, Дим. До того, как его сломали, он выглядел в точности как ты. Я почувствовал, как к горлу подступает тошнота. -- И что? Если он Ангел, он должен выполнять свою миссию? -- В том-то и дело, -- голос Данни сорвался на хрип. -- Он обязан протянуть вещь, которую держит в руках -- ну, цветочек там или игрушку -- и эту вещь должны принять. Но на Аллее все будут видеть в нем лишь чудовище, падшее существо, оскверненное Адом, его будут боятся и ненавидеть, никто, слышишь, никто не осмелится принять его предмет. От него будут шарахаться как от прокаженного. Женя сжал переносицу, его голос звучал глухо: -- Он будет идти по этой чертовой Аллее вечность, Дим. С каждым шагом, с каждым отказом, он будет терять частицу себя. Он забудет всё: свое имя, свою суть, то, зачем он пришел. Он превратится в пустоту, в прозрачный сгусток тумана, который даже не осознает, что когда-то был живым и чувствует только боль. Это не просто смерть, это гораздо хуже. Антон, сидевший до этого неподвижно, вдруг поднял голову. В его глазах отражались догорающие угли камина. -- Он обречен на вечное одиночество, Дим и самое страшное… если он исчезнет там, став просто дымкой, что-то внутри тебя тоже погаснет. Ты ведь чувствуешь это, правда? Ваше сходство не просто визуальное, у вас есть связь. Ты же чувствуешь его страх прямо сейчас, внутри тебя все просто обрывается. Я посмотрел на свои руки, и понимал, что Данни прав. Руки были всё ещё моими, но теперь я видел в них чужую дрожь. Я представил этот бесконечный, туманный коридор, этот серый свет и тысячи душ, которые отворачиваются в ужасе, едва завидев протянутые руки моего изуродованного отражения... Я сжал кулаки так, что костяшки побелели, и внутри, где-то в районе солнечного сплетения, отозвалась пульсирующая, раздирающая на части тоска. Это была не моя боль, но она стала моей частью, моим проклятием. Если я не сделаю шаг сейчас, мое отражение -- этот мальчишка, который, явно был моим родственником, тем, о ком я так долго мечтал, исчезнет навсегда, и в этом будет часть моей вины. Я не могу этого допустить. -- Собирайтесь, -- глухо бросил я, не оборачиваясь. -- Ты рехнулся? -- Антон вскочил со стула, с грохотом опрокинув его. Он понял, что я задумал. -- Дима, это Дайвел, -- взволнованно сказал он. --Ты хоть понимаешь, в чье логово мы пойдём? Он не ведет переговоров, он лишь меняет одну пытку на другую! -- У нас нет выбора, -- отрезал я, накидывая на плечи поношенный плащ. -- Если связь существует, значит, его судьба это моя судьба. Я не позволю ему раствориться в этом тумане. Женя лишь молча кивнул, подхватывая со стола старый нож. В его глазах не было ни тени страха только холодная решимость человека, который знал, что терять нам здесь нечего, кроме своих оков. Ну, а Данни шагнул молча, зачем-то прихватив с собой сгоревший пирог. Дорога к поместью Дайвела лежала через Земли Забытых Огней. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным привкусом серы и несбывшихся надежд. Мы шли молча. Данни то и дело оглядывался, его дыхание было рваным: он всё ещё чувствовал тот могильный холод, который исходил от кандалов Ангела на площади. Поместье Дайвела не возвышалось над землей оно прорастало из неё, как черный гниющий нарост. Огромные ворота из спрессованного обсидиана со скрипом отворились еще до того, как мы подошли к порогу. Он знал, что мы придем и ждал. Мы вошли в главный зал, Дайвел сидел на троне, сотканном из теней и дыма. Он не смотрел на нас, его взгляд был устремлен в зеркальную поверхность стола, где, как в омуте, плавали образы Аллеи. -- Ты пришел, -- голос Дайвела прозвучал негромко, но он заполнил каждый уголок пространства, заставляя стены вибрировать. -- Что ж, твое появление было предсказано еще в тот день, когда первая душа заблудилась в коридорах моего дома, а было это, можешь мне поверить, очень и очень давно. Юный Ангел и юный Демон, оба попали сюда по ошибке -- что ж, так должно было случиться: Равновесия никто не отменял, и порой оно бывает жестоким. Я слушал его разглагольствования и чувствовал, как внутри меня закипает не страх, а яростная, жгучая ненависть ко всей Адской системе, особенно к теории Равновесия. Блядь, это так смешно и лицемерно! О каком Равновесии вообще идет речь? Дайвел сейчас жонглировал нашими судьбами, как дешевыми фишками в казино, только и всего. -- Знаешь, что? -- я сделал шаг вперед, и мой голос, на удивление, звучал ровно, почти ласково. -- Засунь свое равновесие себе в глотку. Я пришел не просить, я пришел забрать то, что принадлежит мне по праву крови. Я понимал: то, что я сейчас делаю, называется коротко -- бунт, но остановиться не мог. И страшно мне отчего-то не было, и парни меня поддержали. Антон за моей спиной глухо зарычал, а Женя демонстративно перехватил нож удобнее, отсекая путь к отступлению. В воздухе запахло гарью -- это моя злость начинала плавить реальность вокруг нас. Дайвел медленно откинулся на спинку трона. Его лицо, сотканное из теней, скривилось в предвкушении. -- Ты полон ненависти, малыш, и в этом твоя ошибка. Ты правда думаешь, что твоя жалкая ярость дает тебе право требовать? -- Я думаю, что всё, что ты построил, держится на трусости тех, кто боится хоть что-то сделать, -- я сократил расстояние, чувствуя, как пол под ногами начинает дрожать. -- Твои порядки, твои «Аллеи», твои стражники -- это всё карточный домик, и сегодня я его разрушу. Мне плевать, что ты там себе напридумывал. Открывай проход к этому пацану, или я клянусь, что этот зал станет последним, что ты увидишь перед тем, как я разнесу здесь всё до самого фундамента. Дайвел подался вперед, его тени метнулись навстречу, словно стая змей, но я не отступил. Я ударил кулаком по массивному столу, и по его зеркальной поверхности, где отражалась Аллея, пошли глубокие трещины. -- Ты не понимаешь, с кем говоришь, -- прошипел Дайвел, и тени в зале сгустились, становясь почти осязаемыми. -- Нет, это ты не понимаешь, -- я перебил его, чувствуя, как во мне просыпается нечто древнее и холодное. -- Я не гость, который пришел умолять тебя о милости, я — это он. И если он исчезнет, исчезну и я, но тогда я утяну за собой всё, что ты так бережно здесь выстраивал. Я не буду играть по твоим правилам, мы перепишем их кровью. Женя сделал резкий выпад в сторону ближайшего столба, поддерживающего свод, и от его ножа посыпались искры -- само пространство начало рваться от этого натиска. -- Выбирай, -- я наклонился к самому его лицу, чувствуя, как его холод обжигает кожу. -- Либо ты открываешь проход прямо сейчас, либо прямо сейчас здесь начинается война, в которой ты проиграешь, даже если сотрешь нас в порошок. Что для тебя важнее: твое величие или этот трон, который начнет рассыпаться, как только я перестану сдерживать то, что во мне клокочет? На мгновение в зале повисла такая тишина, что было слышно, как в камине нашего далекого дома догорают последние угли. Дайвел смотрел на меня, и в его пустых глазницах что-то дрогнуло не страх, нет, скорее осознание чего-то крайне опасного. -- Ты безумен, -- тихо сказал он. -- Ты правда готов сжечь этот мир дотла ради одного призрака? -- Я готов сжечь его ради себя, -- отрезал я. -- Открывай портал, немедленно. Дайвел медленно поднял руку, и воздух в центре зала начал сворачиваться в воронку, открывая вид на бесконечный, пронизанный серой дымкой коридор, где среди тысяч душ одиноко брел истерзанный паренек. -- Иди, -- прошипел Дайвел, и его голос был полон яда.-- Но помни: ты не просто спасаешь его, ты открываешь дверь для того, что никогда не должно было вернуться. Я не стал слушать, молча шагнул в воронку, чувствуя, как реальность сжимается, готовясь нанести ответный удар. То, что я увидел, когда из воронки вышел, меня удивило. Аллея Забвения не была тем серым чистилищем, о котором шептались в Аду. Напротив, это было место ослепительной, почти болезненной красоты. С двух сторон простирались бескрайние, уходящие за горизонт сады, где деревья с листвой из полупрозрачного хрусталя звенели под напором невидимого эфирного ветра. Под ногами стелился мягкий, серебристый мох, а небо переливалось перламутром, даря свет, который не отбрасывал теней. Здесь было тихо, но это была не тишина пустоты, а густой, медовый покой. По мощенным белым камнем дорожкам степенно ступали Ангелы -- величественные, облаченные в безупречно светлые одеяния, с лицами, застывшими в масках бесконечного спокойствия. Они предлагали душам антикварные карманные часы, старые письма, детские игрушки. Стоило душе коснуться предмета, как она исчезала в золотистой вспышке, возвращаясь в мир живых. Но при ближайшем рассмотрении эта благость начинала гнить. Те, кто не сумел выбрать свою миссию превращались в серый пепел, который ветер лениво разносил по идеально подстриженным газонам. Именно здесь, в самом конце этой райской дорожки, я увидел его. Там, где теней от хрустальных деревьев становилось больше, стоял паренек. Его изломанное тело, кровавые раны, лицо, превращенное в страшную маску боли —всё это казалось плевком в лицо этому безупречному миру. Он протягивал прохожим своего мишку -- облезлого, грязного, с единственным стеклянным глазом. Каждый раз, когда чья-то рука отдергивалась от него с брезгливостью, паренек съеживался, становясь еще прозрачнее. Я не знал, кто он, не знал его имени, но в этом бесконечном страдании я увидел зеркало своей жизни. Он был так же одинок, так же сломлен, как и я в свои самые темные часы. Он почувствовал мой взгляд и вскинул голову. Его единственный глаз, полный невыразимой муки, встретился с моими. Он начал идти ко мне, волоча изувеченную ногу. Мир вокруг возмутился: хрустальные деревья задрожали, издавая визгливый звук. -- Смотри на него! -- прошептала Аллея. -- Он ошибка, уродство. Сотри его. -- Ошибка здесь только ты, -- прорычал я и рванул навстречу мальчику. Когда он протянул мне мишку, его ледяные пальцы коснулись моих. Я сжал их, перехватывая игрушку и в тот же миг хрустальные деревья взорвались осколками, превращаясь в острые, как бритва, лезвия. Аллея взвыла. -- Осквернение! -- раздался голос с небес. -- Нарушитель! Стереть! Двое Ангелов синхронно подняли свои артефакты, и из них ударили лучи чистого забвения. -- Не отпускай меня! -- рявкнул я, выдергивая нож. Я рванулся прямо навстречу лучам, полоснув лезвием по пространству. Пространство со стоном разорвалось. Я прорезал дыру прямо в ткани мироздания. -- Прыгай! -- я схватил мальчишку за шиворот и швырнул его в разрыв, но в этот момент один из лучей прошил мне плечо. Боль была чудовищной. Я зарычал, чувствуя, как память начинает уплывать, как имя Дима тускнеет. Нет! Это моё имя! Я впился зубами в предплечье, чтобы боль вернула меня в реальность, и у меня получилось. Я схватил пацана за руку, выдергивая из затягивающей его пустоты, и мы вместе рухнули в разлом. Мы летели сквозь кипящую массу темноты. Тысячи невидимых рук тянулись к нам, пытаясь утащить обратно. -- Дайвел! -- взревел я.-- Ты обещал! С оглушительным грохотом мы врезались в обсидиановый пол зала Дайвела. Мальчишка упал рядом, тяжело дыша. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь шорохом теней. Он приподнялся, прижимая мишку к груди. Его лицо стремительно менялось: раны затянулись, кожа стала белоснежной, а в карих глазах, которые были точной копией моих, вспыхнуло осознание. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было столько жизни, что у меня перехватило дыхание. Дайвел медленно вышел из тени, глядя на нас с плохо скрываемым испугом. -- Ты притащил в мой дом нечто, что давно должно было стать пылью, Дима, --сказал он. -- Надеюсь, ты готов к тому, что Ад не оставит это просто так. Я с трудом сел, держась за кровоточащее плечо, и впервые за долгое время искренне улыбнулся. -- Пусть попробует. Теперь нас двое. Я посмотрел на парня, всё ещё не зная, как его зовут, но уже чувствуя, что он часть меня. -- Как тебя звать-то? -- тихо спросил я, протягивая руку. -- Я Дима. Мальчишка сжал мою ладонь, его пальцы были теплыми и крепкими. -- Артём, -- ответил он, и его голос, чистый и звонкий, эхом разнесся по залу. Дайвел продолжал стоять в тени своего трона, его глаза-колодцы сузились, изучая нас. В зале пахло землёй, жженой бумагой и чем-то древним, тяжелым, как пыль на забытых могилах. -- Вы думаете, что совершили великий побег? -- голос Дайвела шелестел, как сухая листва. -- Вы просто вышли из одной клетки в другую, которая гораздо шире. Аллея не прощает таких краж, Дима. За то, что ты совершил кражу ее собственности, она будет преследовать вас до тех пор, пока не вернет своё. Я поднялся, пошатываясь, и притянул Артёма к себе. Он был худым, почти бестелесным на вид, но от него исходило странное тепло живое, настоящее, не имеющее ничего общего с мертвенным холодом этого зала. Я не собирался слушать угрозы. -- Нам плевать, -- коротко бросил я. -- Мы не вернемся. Парни! -- крикнул я, не оборачиваясь. Из теней колонн бесшумно выступили мои друзья. Антон выглядел так, будто готов был голыми руками разорвать любого, кто подойдет ближе, а Женя держал нож наготове, его глаза сканировали пространство в поисках малейшей угрозы. Данни охранял дверь. Они видели Артёма, видели его изменившееся лицо, которое теперь было зеркальным отражением моего собственного, и в их взглядах я не увидел ни капли страха -- только понимание. -- Уходим, -- сказал я, чувствуя, как Артём невольно вцепляется в рукав моего плаща. Дайвел не пытался нас остановить, он лишь следил за нами своим бездонным, равнодушным взглядом, пока мы не пересекли порог его поместья и не вышли в серые, душные сумерки Земли Забытых Огней. Дорога до нашего дома была выматывающей. Артём шел молча, то и дело озираясь, словно ожидая, что хрустальные деревья Аллеи вот-вот прорастут прямо из асфальта и потянутся к нему своими острыми ветвями. Мишка, которого он всё ещё сжимал в руке, выглядел теперь иначе: шерсть его расправилась, а единственный стеклянный глаз блестел, как драгоценный камень. Когда мы наконец захлопнули за собой тяжелую входную дверь, Антон первым делом задвинул засов. -- Ну, добро пожаловать в Ад, пацан, -- проворчал он, но в его голосе проскользнула мягкость. -- Надеюсь, ты умеешь печь пироги лучше, чем наш Данни. Данни, который до этого молча переставлял на столе чашки, грозно посмотрел на любимого, но ничего не возразил. -- Ты здесь навсегда, -- мягко сказал он мальчишке, -- и у тебя теперь есть целая куча ворчливых старших братьев. Артём осторожно сделал шаг вперед. Он оглядел нашу кухню: обшарпанные стены, кучу разбросанной посуды, догорающий камин -- и вдруг слабо улыбнулся. Это была робкая, почти незаметная улыбка, которая сразу сделала его еще моложе. -- Здесь... так шумно, -- тихо сказал он. -- И здесь пахнет настоящим, не как там. Я подошёл к нему и положил руку на плечо. -- Это наш дом, Артём. Тут никто не будет пытаться тебя стереть. Теперь ты один из нас. Женя подошёл с другой стороны и молча протянул Артёму кружку с горячим напитком. -- Пей, -- коротко бросил он. -- Тебе нужно согреться. Мы тут, конечно, не в раю, но для "ошибки системы" у нас всегда найдется лишний табурет. Я смотрел на них на моих братьев, на Артёма, который наконец-то перестал дрожать, и чувствовал, как впервые за долгое время внутри меня воцаряется тишина. Мы бросили вызов всему мирозданию, мы забрали то, что у нас пытались отнять, и пускай Аллея идет к черту. Сегодня мы просто будем жить. -- А теперь, -- я обвел взглядом своих друзей, -- давайте всё-таки приготовим что-нибудь съедобное. У нас впереди целая вечность, а я жутко проголодался.