Оленёнок. Путь к счастью.

Pov. Дима Я всегда знал, что дед меня ненавидит. Не подозревал, не догадывался, именно знал. Некоторые дети растут с уверенностью, что родители их любят, даже когда ругают, даже когда наказывают. У меня было наоборот. Я с самого детства был уверен, что дед ищет повод меня убить. Пока маленький был — боялся, потом привык. Человек вообще ко всему привыкает, даже к тому, что называют не по имени. Меня, например, всегда звали не Димой, не внуком, а выродком, мразью, уродцем, дармоедом, лишним ртом. Дед вообще был очень щедр на "ласковые" прозвища. Последнее кстати звучало особенно часто "лишний рот" Любимое дедово выражение. Всё своё детство я только и слышал: -- Опять жрёшь? -- Дед, я только маленький кусочек взял, -- отвечал я, пытаясь запихать кусок хлеба в рот как можно быстрее, -- я проголодался! -- Жрёшь, значит, -- констатировал он, -- а ты этот кусок заслужил? Заработал, выродок ты малолетний? И все, разговор был окончен, и кончался он чаще всего побоями. Я никогда не понимал, почему он меня так ненавидит, серьёзно. Что я ему сделал? Родился? Так это, вроде, не я решал... Иногда мне казалось, что дед просто смотрит на меня и видит кого-то другого, не меня, а какого-то врага, причину всех своих бед, сломанной карьеры, неудачной жизни, спившейся старости. Будто я появился на свет специально, чтобы всё это устроить, но ведь это же было не так! Когда мне было лет десять, я заболел, сильно, температура под сорок, лежал пластом. Помню, мама куда-то ушла, тётки тоже, а дед сидел на кухне, пил чай. Я тогда еле дошёл до двери и попросил воды, просто воды. Он смотрел на меня поверх кружки, долго, очень долго, а потом сказал: -- Подохнешь меньше проблем будет. И продолжил пить чай. Странно, но именно тогда я окончательно перестал ждать от него чего-то хорошего, и мне стало легче, наверное. К семнадцати годам я уже работал, учился, таскал мешки, копал огород, колол дрова, чинил сарай, ухаживал за скотиной, делал всё, что скажут, потому что, если не сделаю — будет хуже, гораздо хуже. В тот день всё началось из-за ерунды, как всегда. Не из-за двойки, не из-за драки, не из-за привода в полицию, что тоже, каюсь, бывало, все началось из-за еды. Смешно. Человек прожил семнадцать лет и умер из-за куска колбасы, какая горькая ирония судьбы. Утром дед отмечал чей-то день рождения, притащил друзей и накрыл богатый стол. Мясо, колбасу, салаты, бутылки, много бутылок, одним словом все, чего в обычной жизни мы не видели никогда. Я всё это время крутился рядом и постоянно слышал: "Подай, унеси, принеси, убери", -- всё как обычно, в общем. А потом они ушли курить во двор, и я остался один перед столом полным еды. Голод накрыл внезапно, до дрожи, до боли. Я не ел со вчерашнего утра, не специально, просто сначала меня наказали и я не мог есть, потом работа, огород, скотина -- и есть мне было уже некогда, ну, а потом я просто вырубился. Я смотрел на кусок сервелата долго, минуты две, может, три, смотрел будто он был золотым, потом быстро схватил, откусил и зажмурился, потому что было вкусно, очень вкусно. И тут же услышал: -- Ах ты, тварь. Голос прозвучал за спиной, и я замер, понимая, что попал и пощады не будет. Дед стоял в дверях, пьяный, красный, с перекошенным лицом и смотрел на меня так, словно застал за убийством. -- Людскую еду жрёшь? -- рявкнул он. -- Ах, ты ж, сука! Я хотел объяснить, правда хотел, но уже понимал: бесполезно. Первый удар сбил меня со стула, второй пришёлся по спине, третий по плечу. Я закрыл голову руками, не потому что надеялся защититься, просто рефлекс. -- Нахлебник! -- орал он. -- Дармоед! Сдох бы лучше! В какой-то момент я перестал слышать слова, остался только глухой звон и боль, очень много боли. Я лежал на полу, свернувшись клубком, а дед всё бил, будто пытался вытравить из меня сам факт моего существования. И вдруг в голове появилась совершенно нелепая мысль, настолько нелепая, что мне захотелось смеяться. "А ведь завтра контрольная по алгебре." Я даже хрипло фыркнул, кровь попала в рот, солёная, тёплая. Последний удар пришёлся по виску, мир качнулся, пополз в сторону. Я увидел окно, кусочек синего неба, облако, белое-белое, красивое, а потом подумал: Наконец-то. И тьма сомкнулась над моей головой. Смерть оказалась разочаровывающе скучной, вот честно. Никаких тоннелей, никаких ангелов, никаких покойных бабушек, встречающих с пирожками, просто темнота, бесконечная, тягучая, плотная, словно меня бросили на дно чёрного озера и забыли там. Не знаю, сколько это продолжалось, минуту, час или год. В темноте время вообще перестаёт существовать. А потом кто-то больно пнул меня под рёбра. -- Эй! Я вздрогнул и слабо пошевелился. Боже, неужели все это был сон и меня зовёт дед? Так нет, голос не его. -- Эй, дохляк! Ещё один пинок. -- Не притворяйся мёртвым, у тебя плохо получается. Я открыл глаза и первое, что увидел — чужие босые ноги, очень грязные, потом рваные джинсы, растянутый чёрный свитер и, наконец, лицо. Веснушки, много веснушек, это первое что бросилось в глаза, ярко-рыжие волосы, совершенно невозможные зелёные глаза и наглая ухмылка. Парень сидел на корточках возле меня и внимательно изучал, так обычно дети рассматривают новую зверушку. Он смотрел с интересом и лёгким сомнением. -- О, -- он радостно оскалился.-- Проснулся наконец, а я уж думал, ты всё. -- Где я? -- тихо спросил я, уже зная ответ. -- В Аду. -- Понятно, -- холодно ответил я. Парень моргнул. -- Ты какой-то неправильный, -- озадаченно сказал он. -- Я таких и не видел никогда. -- Почему это я неправильный? -- Обычно орут, рыдать начинают, а ты молчишь Я подумал, прислушался к себе и констатировал: -- Орать сил нет, да и смысла тоже. Раз попал сюда, наверное, заслужил. Парень несколько секунд смотрел на меня, а потом неожиданно расхохотался, звонко, совершенно по-мальчишески. -- Ой, не могу! -- он согнулся пополам. -- Первый раз такое вижу! -- Что именно? -- Человека, который узнал, что умер и попал в Ад, и отреагировал на это, как пенсионер в очереди за хлебом. Я пожал плечами. Честно говоря, меня мало что могло удивить: после семнадцати лет жизни с дедом-садистом эмоциональный диапазон заметно сокращается. Только теперь я начал осматриваться. Мы находились посреди огромной каменной равнины, небо было тёмно-красным, без солнца, без звёзд, без луны. Вдалеке возвышались чёрные башни, кривые, острые, будто кто-то воткнул в землю гигантские осколки стекла. Ветер нёс запах дыма и чего-то ещё, гари, пепла, старой крови. От этого запаха хотелось поморщиться. Но почему-то не получалось. -- Значит, я умер, -- тихо сказал я. -- Умер, -- подтвердил рыжий, -- ты мертвее мертвого сейчас, потому что умер молодым. -- Ну, класс, -- неожиданно улыбнулся я, -- хоть отмучился. Рыжий неожиданно замолчал, потом тихо спросил: -- Больно было? Вопрос застал меня врасплох, он был с странный, совсем не тот, который ожидаешь услышать от беса. Я задумался. -- Да, -- наконец признал я, -- очень. -- Долго? -- Не знаю, вроде нет, боль кончилась вместе с жизнью. -- Понятно. Он опустил глаза, и вдруг стал выглядеть намного младше, лет на шестнадцать, не больше. -- А тебя как зовут? -- спросил он, видимо, долго молчать -- вообще не в его характере. -- Дима, -- ответил я, радуясь, что смерть не забрала у меня память. -- А я Женя, - он протянул руку, совершенно по-человечески, будто мы встретились не в Преисподней, а где-нибудь в школе. Я осторожно пожал её, она была тёплая, живая. -- Странно, -- сказал я, -- я думал, бесы другие, страшные. Женя закатил глаза. -- О, Сатана, вот откуда вы, люди, это берёте? -- Ну... Не знаю, из книжек, наверное. -- Рога показать? -- неожиданно спросил Женька. -- У тебя есть рога? -- Конечно. Он откинул волосы. И действительно, из рыжей шевелюры выглядывали два небольших изогнутых рожка, совсем маленьких, почти милых. Я неожиданно фыркнул. -- Они смешные. -- Чего?! -- Ничего. -- Да пошёл ты! -- рявкнул Женька. -- Я с тобой личным поделился, а ты смеяться? Потом внезапно успокоился и как-то жалобно вздохнул. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга, потом Женя вдруг уселся рядом, совсем близко и подтянул колени к груди. -- Знаешь... --тихо сказал он. -- Что? -- Ты первый человек за последние лет двадцать, который не начал орать при виде меня. -- А надо было? -- Обычно, да. -- Извини, не знал, честно. -- Не извиняйся. Он улыбнулся и улыбка у него оказалась удивительно красивой, светлой, совсем не адской. В этот момент я впервые заметил странную вещь, на фоне красного неба и чёрных скал рыжий бес выглядел... неправильным, слишком живым, слишком ярким, словно кто-то случайно потерял здесь кусочек солнечного света. -- Пошли, -- неожиданно заявил он. -- Куда? -- Ко мне, -- просто ответил Женька. -- Зачем? -- Не могу же я оставить тебя тут. -- Почему? Женя посмотрел на меня так, будто вопрос был совершенно идиотским. -- Потому что ты один. Я замер, просто замер, охренев, наверное, потому что никто и никогда в моей жизни не говорил подобного. -- Ну так что? Он поднялся на ноги и протянул руку. --Идёшь? Я смотрел на его ладонь, на зелёные глаза, на россыпь веснушек, смешные маленькие рожки и вдруг понял, что за все семнадцать лет жизни ни один человек не предлагал мне пойти с ним просто потому, что не хотел оставлять меня одного. Осознав это, я молча вложил свою руку в его и впервые после смерти почувствовал что-то очень странное. Не страх, не боль, не отчаяние, а надежду. Хотя, казалось бы, где её искать, если ты уже попал в Ад. Я никогда не думал, что Ад может пахнуть выпечкой, нет, серьёзно. Когда Женя привёл меня к себе, я ожидал увидеть что угодно. Пещеру с костями, цепи, огненные реки, да хотя бы череп на палке, но точно не маленький домик на склоне чёрного холма. Кривой, перекошенный, с заросшим плющом забором и светящимися окнами. А ещё из распахнутых настежь окон пахло корицей, самой настоящей. Я даже остановился. -- Ты чего? -- удивился Женька. -- Здесь кто-то живёт? Женя посмотрел на меня как на идиота. -- Нет. Мы тут коллективно призраками прикидываемся. -- Я серьёзно. -- И я серьёзно. Пошли уже. Внутри было шумно, очень шумно. Я ещё не успел переступить порог, как услышал вопль: -- Женька, если ты опять притащил сюда бездомного адского енота я тебя убью! -- Это не енот! -- Тогда кто?! -- Человек! Повисла тишина, абсолютная, а потом кто-то уронил стул и из кухни выглянули двое. Первый — высокий худой парень с длинными чёрными волосами и янтарными глазами. Второй — светловолосый бес с хитрой улыбкой и кривой чёлкой. Оба уставились на меня так, словно я был редким музейным экспонатом, честное слово. -- Охренеть, реально человек! -- черноволосый аж на тумбочку, стоящую при входе, присел. -- Ну, да, обычный человек, -- пожал плечами Женька, -- и что здесь такого? -- Живой? -- Уже нет. -- Жалко, -- вздохнул блондин и промокнул глаза полотенцем. -- Очень, -- серьёзно согласился Женька, -- но с этим уже ничего не поделаешь. -- Это Данни. Женя ткнул пальцем в чёрноволосого. -- А это Антон. -- Привет, - немного неловко ответил я. -- Здрасьте. -- Не бойся нас. -- Особенно Данни. -- Да пошёл ты! Парни выпалили это практически хором и расхохотались Почему-то именно тогда я впервые за весь день улыбнулся, совсем чуть-чуть, краешком губ, но всё-таки улыбнулся. Потом были дни, много дней и недель и месяцев. В Аду время текло странно, иногда медленно, иногда быстро. Я привыкал, очень осторожно, как дикий зверёк, которого слишком часто били. Сначала не мог спать, каждую ночь просыпался в холодном поту, слышал дедов голос, снова чувствовал удары, видел кровь, снова и снова умирал, а потом понимал, что кто-то сидит рядом. Обычно Женя, иногда Данни, иногда Антон. Они ничего не спрашивали, ничего не говорили, просто сидели, пока я не засыпал снова. Однажды ночью я не выдержал. -- Почему вы это делаете? -- спросил я. Женя оторвался от книги. -- Что именно? -- Возитесь со мной. Он удивлённо моргнул, будто вопрос был странным. -- Потому что, ты наш, -- спокойно ответил он. Всего два слова, но они ударили сильнее любого костыля, потому что никто, никогда, ни разу в жизни не говорил мне такого. "Ты наш" -- всего два слова, но они внушили мне веру в человечество. Они не говорили, что я лишний, выродок, проблема, они сказали, что я -- часть их компании, и это было так удивительно и прекрасно... Я тогда отвернулся, сделал вид, что смотрю в окно, потому что глаза почему-то начало щипать, кажется, я плакал. И, кажется, впервые в жизни не стыдился этого, потому что знал: здесь меня не осудят. В комнате повисла тишина, но на этот раз тёплая, спокойная, такая, какой раньше в моей жизни никогда не было. Я смотрел на красное небо за окном и вдруг поймал себя на странной мысли. Мне не страшно, вообще, ни капли. Никто не кричит, не требует бежать работать, не ищет повод ударить, не смотрит на меня так, словно моё существование — ошибка. Просто... Мне сейчас хорошо, настолько хорошо, что даже непривычно. Я уже собирался сказать что-нибудь умное и значимое, как вдруг со стороны кухни раздался оглушительный грохот, потом что-то упало, ну а потом мы услышали вопль.. -- Данниииии! -- Это не я! --мигом открестилось это недоразумение. -- Ты поджёг стол, а теперь говоришь что это не ты? -- Я ничего не поджигал! -- Да ты охренел что ли? Как это не поджигал? Стол вон вовсю пылает! -- Да, наверное, ты его и поджёг, а теперь на меня свалить пытаешься. -- Да почему сразу я! -- взвыл Антон -- Потому что ты подозрительный! -- Я значит подозрительный, а сам-то ты какой? Нахрена было этот ритуал проводить? -- Да какой там ритуал я просто суп варил! -- обижено пробормотал Данни. -- И каким же образом при варке супа загорелся потолок? Я вздрогнул, а Женя тяжело вздохнул и закрыл лицо ладонью. -- О, Сатана! -- сказал он. -- С кем мне приходится жить... -- Что у них там происходит? -- Обычный вторник. -- Сегодня пятница, окончательно обалдел я. -- Для них это не имеет значения, у них каждый день вторник. В следующую секунду дверь распахнулась, в комнату влетел Данни, весь в саже, с безумными глазами и с горящей шваброй в руках. -- Димка, Женька, бегите! -- заорал он. -- Ну и с какой стати мы должны бежать? -- лениво поинтересовался Женька. -- Потому что я не знаю, как потушить эту долбанул швабру! -- Зачем ты её вообще поджёг? -- Это не я честно, не я её поджигал, она сама как-то... Следом ворвался Антон с кастрюлей наперевес -- Нет, главное воду не лейте! -- заорал Женька, поддаваясь всеобщему безумию. -- Почему? -- хором спросили Данни и Антон. -- Я не знаю, -- устало вздохнул Женька, -- но это звучит правильно и, кажется, даже научно. Потом он медленно повернулся ко мне. -- Видишь? -- Что? -- Теперь ты наш. -- С чего такие выводы? -- удивился я -- Потому что только член нашей семьи способен спокойно сидеть рядом с горящей шваброй и даже не удивляться. Я посмотрел на швабру, на Данни, на Антона, на рыжего беса с зелёными глазами и неожиданно рассмеялся, громко, от души, так, как никогда не смеялся раньше. И почему-то именно тогда понял окончательно. Да, я умер, и моя жизнь до смерти была ужасной. Да, прошлое никуда не денется, но оно больше не сможет меня догнать, потому что теперь у меня есть дом, пусть и в Аду, и есть друзья, пусть они и бесы. А ещё у меня теперь есть будущее, очень странное, шумное, судя по всему, ещё и крайне пожароопасное, но впервые в жизни — моё. Утром меня снова разбудили звуки спора. -- Нет. -- Да. -- Нет. -- Да. -- Нет! -- Да! Я вышел на кухню и увидел, что парни обмениваются такими взглядами, что впору был лезть под кровать, жаль, что её на кухне нет, а до спальни можно было и не добежать. Я тяжело вздохнул и как можно более мирно поинтересовался. -- Можно узнать, из-за чего вы орёте в этот раз? Три пары глаз немедленно уставились на меня, будто только сейчас вспомнили о моём существовании. -- Скажи ему! -- возмущённо ткнул пальцем Данни в сторону Жени. -- Нет, ты скажи! -- Нет, ты! -- Да заткнитесь оба, -- вмешался Антон.-- Димка, рассуди нас. Я уже заранее чувствовал подвох, очень большой подвох, но также и понимал что от роли миротворца мне никуда не деться. -- Что случилось? -- медленно и спокойно словно говорил с завсегдатаями психушки, спросил я. -- Женя утверждает, что если засунуть адский перец в пирог, получится вкусно. -- Получится, -- мгновенно завёлся Женька. -- Не получится! -- отреагировал Данни. -- Получится, я говорю. -- Не получится! -- Получится! Я посмотрел на них, потом на стол, потом снова на них. -- Парни могу я задать вопрос? Сколько вам лет? -- Семьдесят два, -- спокойно ответил Антон. -- Сто девятнадцать, -- это уже Женька. -- Восемьдесят семь, -- чуть насупившись ответил Данни. -- А почему такие вопросы, ты что на ком-то из нас жениться собрался? Ты уж тогда уточни на ком именно, потому что лично я замуж точно не собираюсь, тем более за такого малолетку, как ты, педофилией никогда не страдал, уж прости. -- Да какой жениться, я просто хочу сказать, что вы ведёте себя как пацаны, выбравшиеся из песочницы, честное слово. Испеките вы тот пирог, и всё узнаете. Через полчаса пирог был готов и выглядел вполне нормально, даже аппетитно. Румяный, красивый, с ароматной корочкой. Ничто не предвещало беды, абсолютно ничто. Первый кусок откусил Данни, пожевал, нахмурился, пожевал ещё и вдруг побагровел. -- Водыыыыы! -- заорал он. -- Что такое? -- удивился Женя. -- Водыыыы!!! -- Так вкусно же. -- Я тебя убью!!! Антон заржал первым, следом, потом уже и сам Женя начал смеяться, хотя Данни в этот момент выглядел человеком, который пережил личную встречу с концом света. -- Между прочим, -- прохрипел он, запивая пирог третьим стаканом молока, -- если я умру, виноват будешь ты. -- Ты уже умер, -- невозмутимо отреагировал Женя. -- Тогда умру ещё раз! -- Прости, но это невозможно. Ты точно не сподобишься стать первым бесом, умудрившимся помереть второй раз, да ещё и из-за куска пирога всего лишь. От смеха я едва не свалился со стула, и внезапно понял: Я смеюсь, опять, всё чаще и чаще, раньше я вообще смеяться не умел, не было причин, да и желания тоже, а сейчас... Сейчас мне было хорошо, просто хорошо, без всяких условий. Я посмотрел на Женьку, рыжий сидел на подоконнике и довольно болтал ногами. Антон спорил с Данни о том, что считается кулинарным преступлением, Данни грозился кого-нибудь проклясть, причём всех сразу, чтоб остальным неповадно было, и мне было так тепло и уютно, как никогда не было при жизни. И вдруг меня посетила очень странная мысль. Наверное, если бы ещё пару лет назад кто-нибудь показал мне эту картину, я бы не поверил. Не поверил бы, что однажды окажусь в месте, где никто не кричит на меня за лишний кусок хлеба, что кто-то будет ждать моего возвращения домой, что друзья вообще существуют... -- Димка. Я поднял голову, оппаньки, вот это я задумался, меня спалили, ой как нехорошо вышло. -- Да, -- голосом хорошего мальчика ответил я. -- Чего улыбаешься? -- В голосе Жени слышалось искреннее, доброе любопытство. -- Ничего, так, вспомнилось кое что... -- Врёшь. -- Вру, -- легко согласился я. Легко признаваться во лжи, зная, что никто не кинется за ремнем, и не начнёт орать как потерпевший. Женя прищурился, а потом неожиданно улыбнулся, так, словно прекрасно всё понял и ничего больше не спросил. А я подумал, что иногда счастье выглядит вовсе не как великое чудо. Иногда счастье — это просто сидеть на кухне в Аду, есть пирог, слушать, как твои друзья ругаются из-за какой-то ерунды и знать, что завтра будет ещё один такой день. Самое главное для меня: знать, что эти сумасшедшие бесы со мной, и видеть игривые огоньки в невозможных зелёных глазах, потому что я, кажется, начинаю влюбляться, и, кажется, это взаимно.