Оленёнок. Путь к счастью.

Pov. Дима Прошло, кажется, несколько месяцев. Или вечностей? В Аду время — понятие растяжимое, как старый свитер, который Женя постоянно натягивает до подбородка, когда задумывается. Но я перестал считать дни. Зачем? Чтобы знать, сколько прошло с момента того самого куска колбасы? Нет уж, спасибо. Теперь у меня есть другие критерии времени: количество испечённых пирогов, количество сгоревших швабр и количество моментов, когда я ловил себя на мысли, что наконец-то счастлив. Жизнь здесь оказалась не просто спокойной, она была невероятно шумной, хаотичной и удивительно уютной. Мои бесы оказались худшими соседями в истории человечества и лучшими друзьями, которых я мог пожелать. -- Димка, ну скажи ему! -- Данни, чьи волосы всё ещё торчали в разные стороны после вчерашнего взрыва в «лаборатории» (то есть на кухне), ткнул в меня пальцем. -- Антон утверждает, что облака в Аду должны быть фиолетовыми, потому что это стильно! Антон, лениво развалившийся в кресле и перелистывающий какую-то старинную книгу, даже не поднял головы. -- Это не стиль, это эстетика, -- пробормотал он. -- А фиолетовый гармонирует с нашими чёрными башнями города Скорби. -- Фиолетовый -- это цвет незрелой сливы, -- отрезал Женя, который как раз старательно зашивал дырку на моём рукаве. Он делал это с таким сосредоточенным видом, будто спасал мир, а не просто приводил в порядок мою единственную толстовку. Я сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и просто наблюдал. В такие минуты мне казалось, что если я сейчас закрою глаза, то проснусь в той самой комнате, в том же доме, где дед будет орать про лишний рот, и я не закрывал глаза, я смотрел на своих бесов, так, на всякий случай. Женя поднял взгляд, поймал мой, и уголки его губ поползли вверх. В этих зелёных глазах — ярких, почти фосфоресцирующих на фоне вечного адского полумрака — всегда читалось что-то, от чего у меня внутри разливалось тепло. -- Эй, мечтатель, -- тихо сказал он, откладывая шитьё. — Ты опять улетел. О чем думаешь? -- О том, что вы невыносимые, -- честно ответил я, чувствуя, как на лице сама собой появляется улыбка. -- О, это мы можем! -- радостно отозвался Данни, мгновенно забыв про спор. --Антон, слышал? Мы невыносимые! Это высшая похвала от человека. -- Я вообще-то собирался обидеться, — буркнул Антон, хотя в его янтарных глазах плясали смешинки. Мы не делали ничего великого, мы просто были вместе. Иногда мы устраивали вылазки к окраинам, где небо становилось чуть светлее, и Женя показывал мне всякие диковинки — например, цветы, которые растут из пепла, если их подпитать правильной эмоцией. Оказывается, Ад — это не только гарь и крики грешников. Это место, которое очень зависит от того, кто в нём находится. Если рядом правильные люди — ну, или бесы — то даже адская равнина начинает напоминать дом. -- Слушай, -- Женя вдруг пересел ко мне на пол, оказавшись совсем близко. От него пахло корицей и чем-то неуловимым, похожим на озон после грозы. -- Тут скоро будет праздник Первого Пепла. Все местные собираются на главной площади. Идёшь? -- Праздник? -- я чуть приподнял бровь. -- Это где все будут драться на горящих швабрах? -- Ну, если Данни дорвётся до инвентаря, то может быть, -- Женя усмехнулся и коснулся моей ладони. Его пальцы были прохладными и невероятно живыми. -- Но вообще там танцуют и едят что-то, что не пытается сжечь тебе пищевод. -- Я пойду, -- сказал я, накрывая его руку своей. -- Куда угодно пойду, лишь бы вы были рядом. Женя на секунду замер, его улыбка стала мягкой, почти нежной. Он подался вперёд, и я почувствовал, как сердце, которое раньше в груди только ныло от боли, теперь бьётся ровно и спокойно. -- Мы всегда будем рядом, Димка, -- тихо ответил он. Где-то на кухне снова что-то грохнуло, кажется, Антон всё-таки решил сварить свой фирменный фиолетовый суп, и в комнату вбежал Данни с криком: -- Бегите, оно ожило! Я рассмеялся, обнял Женю за плечи и понял: дед когда-то хотел стереть меня в порошок, хотел, чтобы меня не стало. Но он ошибся. Он не понимал, что иногда, чтобы по-настоящему начать жить, нужно пройти через самое худшее, чтобы в итоге оказаться в самом странном, шумном и пожароопасном месте, которое наконец-то сможешь назвать своим. И я ни на что на свете не променял бы этот наш безумный, вечный вторник. Грохот на кухне, который обычно сопровождался воплями, ругательствами и попытками спасти потолок, вдруг сменился пугающей тишиной. Мы с Женей переглянулись. Антон, который до этого с пафосным видом листал книгу, захлопнул её и настороженно прислушался. -- Тишина, -- прошептал Антон, приподнимаясь с кресла. -- Это опаснее, чем пожар. Мы осторожно двинулись в сторону кухни. Данни сидел на полу, прислонившись к старой, закопченной плите. Рядом валялась перевернутая кастрюля, из которой медленно вытекала непонятная фиолетовая жижа, но он даже не пытался её убрать. Он смотрел в одну точку, обхватив колени руками, и выглядел так, словно из него разом выкачали всю энергию. -- Данни? -- я сделал шаг вперёд, чувствуя, как внутри привычно ёкнуло. -- В моей прошлой жизни такая тишина означала, что сейчас начнётся буря. -- Ты чего? Он вздрогнул, но не поднял головы. Обычно после неудачного эксперимента он начинал огрызаться или винить в случившемся всех вокруг, но сейчас он просто молчал, сжавшись в комок. Его обычная яркая, язвительная ухмылка исчезла, словно её стёрли ластиком. Женя, который обычно первым бросался разряжать обстановку шуткой, остановился, нахмурившись. Его рожки чуть заметно вибрировали, что всегда случалось, когда он чувствовал сильную эмоциональную бурю. -- Эй, бро, -- Женя присел рядом с ним на корточки, не нарушая личного пространства. -- Ты чего притих? Ты же должен был сейчас орать, что это Антон подсыпал тебе не тот ингредиент. Данни медленно поднял голову. В его тёмных глазах, обычно сверкающих озорством, сейчас плескалась какая-то глухая, тяжёлая тоска. -- Я просто... я вспомнил, -- глухо сказал он. -- Что вспомнил? -- осторожно спросил я, садясь рядом с ними на грязный пол. Данни помолчал, глядя на свои ладони, испачканные в саже. -- Раньше, когда я был живым, мой отец всегда говорил, что я всё порчу. Даже самые простые вещи. Я пытался готовить, чинить, помогать... а всё заканчивалось вот так, -- он кивнул на залитый фиолетовым пол. -- Я думал, здесь всё по-другому. Думал, что здесь я не тот неудачник, который портит всё, к чему прикасается. А оказалось... Ничего не изменилось. Антон, который стоял чуть в стороне, тихо вздохнул и подошёл ближе, опускаясь на колено рядом с Данни. -- Данни, ты идиот, -- сказал он, и в его голосе не было привычной издёвки, только странная, почти мягкая грусть. -- Ты правда думаешь, что мы терпим тебя здесь из-за твоих кулинарных способностей? -- Если бы мы зависели от твоей готовки, мы бы сдохли ещё лет пятьдесят назад, -- фыркнул Женя, и его рука легла на плечо Данни, поддерживая его. Данни слабо улыбнулся, но в этой улыбке не было радости. -- Я просто... иногда мне кажется, что я всё ещё там. Что сейчас откроется дверь, и мне скажут всё то же самое. Что я лишний. Я вдруг почувствовал, как внутри меня что-то сжалось. Эти слова ударили по мне сильнее, чем когда-либо били при жизни. Я слишком хорошо знал это чувство — когда прошлое, как липкая грязь, тянется за тобой даже в другое измерение. -- Слушай, -- я протянул руку и коснулся его плеча. -- Знаешь, что я понял, пока жил с дедом? Что если кто-то говорит, что ты неудачник, это говорит лишь о том, что этот человек не умеет видеть ничего, кроме собственных ошибок. Ты не неудачник, Данни. Ты — тот, кто пытался что-то создать, даже когда вокруг всё рушилось. И здесь, -- я обвел рукой нашу кухню, -- ты не просто портишь вещи. Ты делаешь это место живым. Данни посмотрел на меня, потом на Женю и Антона. В комнате повисла тишина, но уже не та, давящая, а какая-то тёплая и поддерживающая. -- Я просто сегодня сильно устал, -- тихо признался он, вытирая лицо тыльной стороной ладони. -- И эта кастрюля... она как-то слишком сильно напомнила мне о доме. -- Да плевать на кастрюлю, -- Женя решительно встал и протянул Данни руку. -- Мы сейчас всё уберём, а потом... потом ты расскажешь нам самый смешной случай из своей жизни, а мы расскажем свои. И если кто-то из нас посмеет сказать, что ты что-то портишь, он будет драить этот пол зубной щёткой. Идёт? Данни посмотрел на протянутую руку, заколебался, а потом ухватился за неё. Его глаза снова начали оживать, хоть и оставались немного влажными. Идёт, — прошептал он. -- Только чур Антон моет пол, он больше всех жаловался! -- Размечтался! -- возмутился Антон, и в воздухе снова запахло привычной перепалкой. Я сидел на полу и смотрел на них, чувствуя, как тревога отступает. У нас не было идеальной жизни, не было солнца, и мы жили в Аду. Но в этот момент, глядя на то, как мои "бесы" вытягивают друг друга из тьмы прошлого, я понял: мы справимся. Потому что мы — команда. И больше никто из нас не останется один на один со своими призраками. Мы убирали эту чёртову фиолетовую лужу около часа. Данни, уже окончательно пришедший в себя, подкалывал Антона, заставляя того оттирать самые сложные пятна, а мы с Женей просто старались не попадаться под горячую руку (и швабру). Когда кухня наконец-то перестала напоминать место преступления инопланетного слизня, мы переместились в гостиную. Антон, который обычно держался особняком, вдруг оживился, что было для него прямо скажем странно. Он заварил нам чай — тот самый, который, по его заверениям, не отравит, а исцелит и подозрительно долго возился с кружками. Я сидел на диване, наблюдая за ними, и вдруг меня осенило. Данни, не унимаясь, уселся на пол прямо перед креслом Антона, бесцеремонно положив голову ему на колено, чтобы лучше видеть, как тот листает книгу. Он что-то оживленно рассказывал, размахивая руками, и случайно задел локтем книгу, едва не выбив её из рук Антона. Обычно Антон бы уже трижды язвительно прокомментировал его неуклюжесть. Но сейчас он просто... замер. Его пальцы, которые должны были сжать края книги, мягко легли на плечо Данни, чтобы тот не упал, а взгляд — этот пронзительный, вечно насмешливый янтарный взгляд — стал каким-то пугающе тёплым. Антон посмотрел на Данни с таким выражением, будто перед ним было не шумное, вечно взрывающее кухню существо, а что-то невероятно хрупкое, что он боялся раздавить одним неосторожным словом. Я переглянулся с Женей. Тот как раз пристраивался рядом со мной, и я увидел, как он едва заметно усмехнулся, подняв брови в немом вопросе: "Ты тоже видишь?" Я чуть кивнул. Да, это было невозможно не заметить. Антон, наш «эстет» и всезнайка, влюбился по уши. И судя по тому, как он сейчас пытался придать своему лицу выражение "мне на всё плевать", делал он это максимально неуклюже. -- Слушайте, -- подал голос Женя, невинно потягиваясь, -- Антон, ты же у нас эксперт по всему «стильному». Как думаешь, Данни пойдёт фиолетовый шарф? Ну, под цвет его сегодняшней... э-э... кулинарной неудачи? Антон дернулся, чуть не уронив книгу. -- С чего бы это? — пробурчал он, стараясь не смотреть на Женю. -- Ему и без шарфов хватает... Харизмы. Данни, который ничего не заметил, рассмеялся, откинув голову назад, и чуть не заехал затылком Антону по подбородку. Тот вздрогнул, но даже не отодвинулся. -- Да брось, Антон! -- Данни повернулся к нему, всё ещё лежа у него на коленях. Их лица оказались до неприличия близко. -- Ты вчера так долго смотрел, как я выбирал ингредиенты для супа, что я решил — ты просто восхищаешься моим творческим подходом. -- Я не восхищался, я молился, чтобы ты не спалил наши запасы корицы, -- отрезал Антон, но его голос предательски дрогнул. Он поспешно отвернулся, делая вид, что очень увлечён изучением какой-то страницы. Я тихонько толкнул Женю локтем в бок и прошептал: -- Кажется, наш эстет сейчас самовозгорится от смущения. Женя придвинулся ближе, его плечо приятно грело моё. -- Да уж, -- тихо ответил он, наблюдая за тем, как Антон кончиками пальцев совершенно неосознанно поправил выбившуюся прядь волос у Данни. -- Смотри, он даже не пытается скрыть это от нас. Он просто... боится, что Данни его раскусит. Мы сидели в этой странной, уютной тишине. Казалось, что весь остальной мир (и наш Ад, и тот, другой, где меня когда-то не ценили) перестал существовать. Остался только этот мягкий полумрак, запах чая и наши бесы, которые оказались гораздо человечнее многих, кого я встречал при жизни. Антон наконец захлопнул книгу и, не выдержав пристального взгляда Данни, поднялся. -- Хватит глазеть, -- буркнул он, направляясь к выходу из гостиной. -- Я пойду... поищу новые специи для нашего праздничного ужина. И не смейте поджигать шторы, пока меня нет! Данни проводил его удивленным взглядом, а потом перевел его на нас. -- Чего это он? -- спросил он, почесывая затылок.-- Говорил же, что хочет отдохнуть... Мы с Женей переглянулись и одновременно рассмеялись. Данни так и не понял, что только что стал центром самой нежной и скрытной драмы в истории Ада. -- Он просто очень заботливый, -- сказал я, улыбаясь. — Иногда даже слишком. -- Да, подхватил Женя, -- обнимая меня за плечи. Иногда самое очевидное -- это то, что мы отказываемся замечать. Но не переживай, Дан. Думаю, Антон нам ещё всё расскажет. Когда будет готов. Я прикрыл глаза, чувствуя невероятный покой. Наш безумный вторник продолжался, и в этом маленьком, пропитанном любовью и запахом корицы месте, я точно знал: всё будет хорошо. Даже если ради этого придётся терпеть фиолетовые супы и вечные споры о том, какой цвет в Аду самый трендовый. Мы никуда не спешили, у нас впереди была целая вечность, чтобы разобраться с чувствами, с прошлым и, конечно, с очередной порцией кулинарных экспериментов. А что ещё нужно для счастья в самом сердце Ада? После того как Антон хлопнул дверью, в комнате стало непривычно тихо, но эта тишина не давила. Наоборот, она была наполнена чем-то мягким, почти осязаемым предвкушением чего-то хорошего. Женя придвинулся ко мне, положив голову на моё плечо. Его волосы щекотали мне шею, и я невольно улыбнулся. -- Знаешь, -- прошептал он, глядя в сторону двери, за которой скрылся Антон, -- он так старается быть холодным и отстранённым, что скоро превратится в ледяную статую. А Данни... Данни -- просто Данни. Он видит мир через розовые очки, даже если вокруг сплошной серый пепел. Я хмыкнул, перебирая пальцами край его свитера. -- Может, в этом и есть их проблема? Один боится показать свою любовь а другой слишком занят тем, чтобы закомфортить Артема, но не видит самого главного? Данни, который до этого момента сидел, задумчиво разглядывая остатки фиолетовой лужи на своих ботинках, вдруг вскочил. -- Слушайте! -- воскликнул он, его глаза снова загорелись тем самым азартом, который я так любил. -- Если сегодня праздник Первого Пепла, то нам нужно... украсить дом! Или хотя бы оттереть следы катастрофы до блеска! Раз уж я такой «неудачник» на кухне, то в декоре я буду королём! Он бросился в дальний угол комнаты, где у нас хранились сокровища -- всякий хлам, который мы таскали с вылазок: светящиеся камни, старые, чудом уцелевшие виниловые пластинки и даже обрывки чьих-то снов, которые иногда просачивались в Ад. Я наблюдал, как Данни с энтузиазмом принялся развешивать на стенах гирлянды из переливающихся кристаллов. Он был таким искренним в своём желании сделать наш маленький ад чуть уютнее, что у меня сжалось сердце. Он действительно забыл о той боли, что накрыла его на кухне, или, по крайней мере, спрятал её подальше ради нас. Через полчаса дверь снова открылась. Антон вернулся, выглядя так, будто ничего особенного не произошло, хотя его плечо было слегка припорошено серым адским пеплом. Он прошёл в комнату, даже не глядя в нашу сторону, и направился к столу. -- Я принёс... ну, это было по пути, -- буркнул он, бросая на стол небольшой, тускло светящийся цветок. Это был тот самый цветок из пепла. Редкая штука. Чтобы он распустился, нужно было долго ухаживать за ним, подпитывая эмоциями, но Антон каким-то образом умудрился добыть его уже цветущим. Данни, который возился с гирляндой на стене, замер. Он спрыгнул с табурета и подошёл к столу, с благоговением разглядывая лепестки, которые переливались мягким янтарным светом — точь-в-точь как глаза Антона. -- Антон... это же редчайший сорт! -- Данни поднял взгляд на своего ворчливого соседа. -- Где ты его взял? Ты же говорил, что они не растут в этом секторе! Антон отвернулся, делая вид, что очень занят расстановкой книг на полке. -- Просто увидел. Рос, никому не нужный, я и решил, что к нашему праздничному столу это подойдет, чтобы скрыть запах твоей сгоревшей стряпни. Данни просиял. Он не стал спорить, не стал спрашивать, почему Антон потратил время на поиски цветка, который растет только на удаленных скалах. Он просто подошёл к нему со спины, на секунду замешкался, а потом порывисто обнял за плечи. -- Спасибо, -- тихо сказал он. Антон замер. Я увидел, как напряглись его плечи, как он глубоко вдохнул, а потом, очень медленно, накрыл ладонью руку Данни, лежащую на его груди. Секунда — и он снова отстранился, поправляя воротник. -- Не прижимайся, ты весь в пыли, -- пробормотал он, но в его голосе не было ни капли злости, только смущение, которое он даже не пытался скрыть от нас с Женей. Я посмотрел на Женю, и мы оба рассмеялись. Вечер обещал быть долгим, шумным и чертовски уютным. И я знал: какой бы хаос ни творился в этом месте, пока мы рядом, у нас всегда будет дом. На главной площади Ада творилось безумие. Небо, обычно цвета запекшейся крови, сегодня переливалось глубоким индиго — в честь Первого Пепла, символа обновления. Повсюду горели холодные факелы, чьё пламя не обжигало, а лишь приятно покалывало кожу, напоминая о лете, которого большинство из присутствующих никогда не знало.Местные бесы танцевали что-то дикое, сбиваясь в вихри, похожие на смерчи. Музыка здесь не имела мелодии это был ритм самой земли, глухой, пульсирующий, заставляющий сердце биться в такт. -- Держись ближе, -- Женя крепче сжал мою руку, когда мимо пронеслась компания чертей на огненных шарах. -- Тут легко потеряться, а если Данни решит попробовать праздничный пунш, нас ждёт катастрофа планетарного масштаба. Данни, который был в ударе, уже успел ввязаться в какой-то конкурс по метанию ледяных осколков. А Антон... Антон был сам не свой. Он не ворчал, не делал едких замечаний о неэстетичности происходящего. Он просто шёл следом, неотрывно смотрел на Данни, словно боялся, что тот исчезнет в толпе и никогда уже не вернется. Приключение началось, когда кто-то из старожилов Ада перевернул чан с каким то праздничным пойлом. По площади разлилась густая, светящаяся субстанция, которая, вопреки всем законам физики, начала... поднимать всё в воздух. Мы все разом оторвались от земли. -- О, круто! -- завопил Данни, барахтаясь в воздухе. -- Я лечу! Антон, смотри, я лечу! Антон, который парил рядом, попытался ухватиться за какой-то парящий камень, но промахнулся. Его рука в полете нашла ладонь Данни. И вместо того чтобы отдернуть её, он сжал её с такой силой, будто это был его единственный якорь в этом хаосе. Нас разбросало в разные стороны. Я почувствовал, как Женя притянул меня к себе, прижимая к своей груди, защищая от летящего вокруг мусора. Мы оказались на небольшом выступе скалы, куда нас выбросило потоком воздуха, а на другой край, приземлились Антон и Данни. Их вынесло в нишу -- узкий проход, скрытый за завесой светящегося тумана. Мы с Женей затаились, наблюдая. Нам было неловко подглядывать, но уйти мы не могли вихрь ещё не улёгся. Данни сидел на земле, смеясь, его волосы были перепачканы светящейся жижей, которая делала его похожим на упавшую звезду. Антон стоял над ним, тяжело дыша. Его привычная невозмутимость исчезла. Он выглядел уязвимым. -- Ты... -- Антон прерывисто вздохнул, его пальцы всё ещё не отпускали руку Данни. -- Ты когда-нибудь перестанешь вести себя так, будто бессмертие это игра? Данни затих. Он посмотрел на их сцепленные руки, потом на Антона. -- А ты когда-нибудь перестанешь прятаться за своими книгами, когда хочешь просто сказать, что тебе не всё равно? -- тихо спросил он. Антон дернулся, словно от удара. -- Я не прячусь. Я просто... мне сложно. В этом месте, среди этого хаоса... ты единственный, кто кажется мне настоящим. Иногда это... пугает. -- Пугает? Данни поднялся на ноги. Он был выше Антона, и сейчас, в этом магическом свете, их фигуры казались двумя тенями, сливающимися в одну. -- Да, -- выдохнул Антон, и вдруг, нарушая все свои правила, сделал шаг вперёд, нарушая личное пространство Данни. -- Пугает, потому что, если с тобой что-то случится... если ты снова испортишь что-то в своей жизни, я просто не найду себе места. Данни, ты не неудачник. Ты единственный, кто делает этот Ад похожим на что-то, ради чего стоит существовать. В воздухе повисла звенящая тишина. Даже праздничный шум снаружи казался далеким гулом. Данни медленно, почти нерешительно, положил вторую руку на плечо Антона. Тот вздрогнул, но не отстранился, наоборот подался навстречу, прижимаясь лбом к плечу Данни. —Это было твоё признание? -- прошептал Данни, и в его голосе дрогнула неуверенность. Антон издал короткий, нервный смешок, в котором было столько облегчения, что даже мне стало неловко. —Это было моё поражение, -- буркнул он, уткнувшись носом в шею Данни. — Я проиграл самому себе, впервые влюбившись. Надеюсь, ты доволен? Данни рассмеялся тихо, счастливо, и обнял его так крепко, что Антон, кажется, перестал дышать. -- Доволен, -- выдохнул Данни. -- Очень. Я почувствовал, как Женя нежно целует меня в макушку. -- Ну вот, -- прошептал он мне на ухо. -- Кажется, наш эстет больше не будет жаловаться на отсутствие стиля. Мы тихонько сползли с выступа, решив оставить их наедине с их первой, такой неловкой и такой настоящей вечностью. В конце концов, в Аду тоже случаются чудеса, нужно просто дождаться правильного праздника. Мы вернулись домой, когда праздничная суматоха на площади уже начала утихать. Ад возвращался к своему привычному, монотонному ритму жизни, но в воздухе что-то неуловимо изменилось. Словно сам пепел, падавший с неба, стал мягче, а вечный полумрак перестал казаться тюремным: теперь он напоминал уютный, глубокий сумеречный час, в который так и хочется сладко заснуть. Антон и Данни вернулись чуть позже. Антон шёл с таким видом, будто совершил государственную измену, но его пальцы до ужаса предсказуемо и трогательно были переплетены с пальцами Данни. Тот сиял так, что, казалось, мог заменить собой все потухшие факелы города. Мы не стали ничего спрашивать. Никаких подколов, никаких "ну что, наконец-то?". В этом и была наша негласная сделка: здесь, среди теней и огня, мы уважали право друг друга на любовь. Женя подбросил в камин полено, и комната наполнилась золотистым треском. Мы расселись на старом ковре, сгрудившись вокруг тепла, словно в самом центре мира. Антон, чуть поколебавшись, позволил Данни положить голову к себе на плечо. Впервые за всё время, что я их знал, в позе Антона не было напряжения только спокойная, тихая радость признания. -- Знаете, -- нарушил молчание Данни, глядя на пляшущие искры. -- Раньше я думал, что Ад это конец пути. Место, где тебя забывают, потому что ты больше никому не нужен. Он сжал ладонь Антона, и тот прикрыл глаза, едва заметно улыбнувшись. -- А оказалось, что это просто место, где тебя наконец-то находят, -- добавил он. Женя обнял меня, притягивая ближе, и я прислонился виском к его плечу. Мы сидели так долго: четверо парней, прошедших через Ад на земле, но нашедших друг друга на самом дне вечности. Наши тени на стенах сплетались в одно большое, тёплое пятно. В камине догорали угли, по комнате разливался едва уловимый аромат корицы и чего-то сладкого, похожего на ожидание рассвета. Здесь, где не было настоящего солнца, мы стали светом друг для друга. Я закрыл глаза, вслушиваясь в спокойное дыхание Жени, в мерный треск огня и в тихий, почти неразличимый шепот Антона и Данни. Где-то там, наверху, люди строили планы, торопились и боялись опоздать. А здесь, в нашем шумном и пожароопасном доме, время остановилось. Это был мой Ад. И я бы не променял его ни на какой рай, потому что здесь, в окружении этих невыносимых, любимых, бесконечно живых существ, я был дома. Мы были дома. И вечность, которая раньше пугала своей пустотой, теперь казалась лишь долгим, уютным вечером, который никогда не закончится.