Поле Боя

Дорога до Академии казалась бесконечным, изнуряющим кошмаром. Поезд шёл трое суток, почти не останавливаясь, пробиваясь сквозь серые туманы северных провинций Оригамии. Внутри теплушки стоял полумрак. Пахло сырой соломой, потом, оружейным маслом и холодными консервами, которые парням швыряли раз в день на остановках. Лишенные окон стены вагона глушили звуки внешнего мира, оставляя кадетов наедине с монотонным, бьющим по ушам стуком железных колес. Этой ночью Эбби проснулся от собственного беззвучного крика. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее, а лоб покрылся холодной испариной. Ему снова снился тот день: грохот артиллерии, уносящий жизнь отца, и страшный, неестественный хруст дерева в момент несчастного случая, унесшего мать. В темноте вагона стук колес поезда показался ему взрывами снарядов Чернилии. Дыхание перехватило, горло сдавило судорогой — паническая атака накрыла его с головой. Эбби судорожно залез трясущейся рукой под воротник огромной шинели и нащупал холодную сталь. Это был военный жетон его отца — единственное, что у него осталось в память о семье. Парень сжал металлический кругляк так сильно, что острые края больно въелись в ладонь, и уткнулся лицом в колени, пытаясь сдержать рвущиеся наружу слезы. — Эй, гляньте на него, психованный опять завыл, — раздался из темноты язвительный, сонный голос Оливера. Он приподнялся на своем матрасе, недовольно морщась. — Мы тут третьи сутки из-за этого сироты спать не можем. Эй, Эдвард, слышишь его? Его надо было к Чернильным выкинуть прямо на ходу, он бы там своим писком всех монстров распугал. Эдвард, сидевший неподалеку и крутивший в руках какую-то гайку, тихо и злорадно хмыкнул: — Да ладно тебе, Оливер. Его Мисс Циркуль в первый же день на ремни порежет. Брак в чистом виде. — Заткнитесь. Оба, — Энгель мгновенно поднялся со своего места. Его массивная фигура заслонила Эбби от хулиганов. В полумраке вагона глаза Энгеля недобро блеснули. — Еще одно слово в его адрес, Оливер, и я выбью твои идеальные зубы прямо здесь. Мне плевать, кто твой отец. Оливер резко вскочил, готовый пойти на рожон, но из дальнего угла вагона раздался леденящий, абсолютно равнодушный голос Скелла. Он даже не поднялся, просто приоткрыл один глаз: — Если вы, придурки, не закроете рты через три секунды, я выкину в окно вас двоих. Я хочу спать. А ты, Кевин, перестань шептаться. Кевин, который в это время пытался успокоить тихо дрожащего рядом Робби, пересказывая ему наизусть параграфы из учебника геометрии, послушно замолчал. В вагоне снова повисла тяжелая, звенящая тишина. Эбби, всё еще сжимая жетон на шее, уткнулся носом в суконный рукав. Его пугливость никуда не делась. Он безумно боялся Оливера, боялся темноты, боялся будущего. До появления настоящей смелости были еще долгие месяцы страданий, и сейчас он чувствовал себя самым слабым существом на земле. Поезд остановился глухой ночью, посреди бескрайнего, черного хвойного леса. Остановка была настолько резкой, что парни повалились друг на друга. Секундой позже тяжелые деревянные двери теплушки с грохотом разъехались в стороны, и внутрь ворвался шквал ледяного ветра вместе с каплями проливного дождя. — Вылазь, бумажный брак! Быстро! В шеренгу по два на перроне! — взревели снаружи голоса конвоиров. Парней буквально вытряхивали из вагонов, подгоняя ударами прикладов по деревянным бортам. Эбби вывалился на скользкий, мокрый дощатый перрон, едва не упав в грязную лужу. Энгель вовремя подхватил его за лоток, удерживая на ногах. Перед глазами кадетов предстало зрелище, от которого кровь стыла в жилах. Прямо перед ними, прорезая ночную тьму лучами мощных прожекторов, высились циклопические, монолитные стены Военной Академии Оригамии. Серый бетон, колючая проволока под высоким током на вершинах стен и пулеметные вышки через каждые пятьдесят метров. Это была не школа. Это была неприступная фабрика по производству солдат. На перроне, скрестив руки на груди под проливным дождем, стояла Мисс Циркуль. На ней был безупречно чистый тактический плащ старшего инструктора, а на плече висела тяжелая черная винтовка. Её бледное лицо со шрамом на щеке казалось каменным в свете прожекторов. — На колени! В грязь! Все! — скомандовала она. Её голос перекрыл шум грозы и ливня. Парни послушно повалились на мокрую землю. Эбби, дрожа от холода, опустился на колени, чувствуя, как ледяная жижа пропитывает его кадетские брюки. Вода заливала глаза, но он продолжал судорожно сжимать сквозь ткань шинели отцовский жетон на груди, ища в нем хоть какую-то опору. Оливер, чья дорогая шинель мгновенно вымазалась в грязи, не выдержал. Его избалованное эго взбунтовалось против такого унижения. Он приподнял голову и громко крикнул: — Это возмутительно! Мой отец — высокопоставленный чиновник министерства снабжения! Я требую перевода в офицерский корпус! Мы не должны стоять в грязи как... Мисс Циркуль не дослушала. Она оказалась рядом с Оливером за долю секунды — бесшумно и пугающе быстро. Её тяжелый армейский сапог с силой наступил Оливеру на плечо, втаптывая его лицом прямо в грязную лужу. Парни вокруг замерли, боясь даже дышать. Эдвард, сидевший рядом с Оливером, резко втянул голову в плечи и уставился в землю, мгновенно растеряв всю свою хулиганскую спесь. — Слушай меня сюда, кадет, — тихо, но так, что услышал каждый, произнесла Мисс Циркуль, наклоняясь к Оливеру. — Твой отец далеко. А здесь твой бог, твой закон и твой палач — это я. С этого секунды у вас нет имен, нет статусов и нет прошлого. Вы — необработанное сырье. Брак. И моя задача — сделать из вас патроны для фронта. Тот, кто проявит слабость или неповиновение, пойдет на утилизацию как бракованный лист бумаги. Вопросы? Ответом ей был лишь стук капель дождя по стальным каскам охраны. Оливер, тяжело дыша и отплевываясь от грязной воды, больше не проронил ни слова. Его гордость была растоптана в первые же минуты. Их загнали в ледяное, пахнущее хлоркой и дезинфекцией помещение бани. Там, под безжалостный стрекот механических машинок, парней постригли наголо. Эбби смотрел на падающие на пол темные пряди своих волос и чувствовал, как вместе с ними исчезает последняя крупица его прежней, гражданской жизни. Когда он взглянул в мутное, треснувшее зеркало на стене, он не узнал себя. Из стекла на него смотрел бледный, изможденный подросток с огромными, полными первобытного страха глазами и тощей шеей, на которой тускло поблескивал стальной армейский жетон отца. Он по-прежнему оставался тем самым испуганным Эбби, но внешне система уже стерла его индивидуальность, превратив в безликого рекрута. После бани им швырнули комплекты одинаковой серой формы и загнали в казарму. Это был огромный, гулкий зал с длинными рядами двухъярусных железных коек. На окнах не было штор — только голые стекла, за которыми шумел глухой ночной лес Оригамии. Судьба или злой умысел распределителей распорядились так, что койки парней оказались друг напротив друга. Оливер и Эдвард заняли места прямо напротив Эбби и Энгеля. Кевин, Робби и Скелл расположились в соседнем ряду. Эбби со стоном бессилия повалился на жесткий матрас, который пах сыростью и дезинфекцией. Натянув до подбородка колючее шерстяное одеяло, он повернулся на бок. Прямо напротив него, через узкий проход казармы, на своей койке сидел Оливер. Тот не спал. Из темноты на Эбби смотрели злые, полные затаенной обиды и ненависти глаза хулигана. Оливер не простил своего унижения на перроне и явно собирался выместить всю злость на самом слабом — на Эбби. Эбби инстинктивно сжался под одеялом, чувствуя, как к горлу снова подкатывает страх. Он крепко зажал в кулаке жетон отца. Смелости в нем еще не было ни капли. Впереди их ждали четыре долгих года в этих холодных стенах, и Эбби понимал: его личная война за выживание со своими страхами и старыми врагами началась прямо сейчас, в этой темноте.