Поле Боя

1 августа 1914 года. Центральный вокзал Оригамии. Сталь, мазут и сырая шерсть. Этот удушливый, едкий коктейль запахов Оригамии навсегда врезался в память четырнадцатилетнего Эбби, став личным ароматом конца его детства. Сквозь закопченную, покрытую слоем многолетней пыли стеклянную крышу Центрального вокзала пробивались блеклые, почти болезненные лучи утреннего солнца. Они неохотно освещали уходящую вдаль панораму: длинные брезентовые спины военных грузовиков, бесконечные ряды серых вагонов-теплушек и людское море, скованное общим, парализующим страхом. На перроне стоял сплошной, оглушительный гул. Надрывно, с металлическим хрипом кричали привокзальные репродукторы, транслируя марши, перемежающиеся сухими приказами. Офицеры комендатуры в тяжелых стальных касках, низко надвинутых на глаза, и длинных кожаных плащах безжалостно сверяли списки, выкрикивая фамилии и штампуя повестки грубыми чернильными печатями .На каждом столбе, на каждой кирпичной стене висели свежие, еще пахнущие типографской краской плакаты. С плотной белой бумаги на толпу смотрело строгое, лишенное эмоций лицо маршала Грейс. Лозунг под ее портретом гласил: «Каждый лист — на защиту границ! Война с Чернилией объявлена». В этой огромной толпе практически не было женщин. Согласно новому, спешно принятому закону о тотальной мобилизации, под призыв попадали исключительно мужчины, начиная с четырнадцати лет. Девочек оставили в глубоком тылу, на оборонных заводах и швейных фабриках — совет обороны посчитал, что сырые, грязные окопы не предназначены для хрупкой бумаги женских тел. Для парней это означало лишь одно: они были полностью оторваны от всего, что любили. Эбби сидел на холодном деревянном ящике из-под артиллерийских патронов, судорожно сжимая в худых ладонях лямки своего единственного вещевого мешка. Его мелко, непрерывно трясло. Новая кадетская шинель из грубого серого сукна, выданная ему на призывном пункте полчаса назад, была откровенно велика — плечи свисали, а длинные рукава приходилось подворачивать. Она пахла складской сыростью, нафталином и чужой, казенной жизнью. В голове Эбби стоял невыносимый, давящий шум. Разум четырнадцатилетнего подростка, и без того хрупкий и надломленный после недавней трагической гибели матери в нелепом несчастном случае, сейчас балансировал на самой грани тяжелой панической атаки. Оглушительные свистки паровозов, грохот кованых сапог по перрону, крики разлуки — всё это болезненным эхом отзывалось в его сознании, возвращая к старым воспоминаниям об отце. Его отец был кадровым военным, офицером, который погиб в приграничном сражении несколько лет назад. Тогда Эбби казалось, что война — это далекое чудовище, которое забрало отца и успокоилось. Оказалось, нет. Чудовище пришло и за ним. Теперь у Эбби не осталось никого. Ни единого родного человека во всем мире. Но хуже всего было гнетущее чувство абсолютного одиночества среди сотен таких же испуганных призывников. Больше не было их старой, шумной школьной компании, которая раньше казалась нерушимой крепостью. Навсегда в прошлом остались теплые дни, когда они прятались за школой после уроков. Не было Клэр, чья мягкая улыбка всегда действовала на парней умиротворяюще, особенно когда нужно было успокоить вспыльчивого Энгеля. Не было Бабл — весёлой, гиперактивной девчонки, которая была настоящей душой компании и могла одной глупой шуткой разрядить самую тяжелую обстановку. И, что сильнее всего ранило Эбби, рядом не было Ланы. Лана... его лучшая подруга, которая знала о нем абсолютно всё. Она была единственной, кто умел распознавать приближение его ментальных срывов по одному лишь взгляду. Лана знала, как тихо взять его за руку, как заставить дышать глубже и прогнать навязчивые страхи. Теперь Лана осталась где-то там, за колючей проволокой тыла. Ее ладонь больше не согреет его пальцы. — Эй... тише. Слышишь меня? Дыши. Я здесь, Эбби. Тяжелая, теплая рука аккуратно опустилась на дрожащее плечо Эбби, слегка сжав его, заземляя и выдергивая из водоворота паники. Эбби вскинул голову и встретился взглядом с Энгелем. Из всей их старой дружеской компании под мобилизацию попали только они двое. Энгель — высокий, крепкий, с не по годам серьезным лицом — держался увереннее остальных. В школе он всегда был тем, кто заступался за слабых, и сейчас, несмотря на то, что в его собственных глазах читалась глухая, глубокая тоска по оставшейся в тылу Клэр, он находил в себе силы поддерживать друга. Энгель понимал: если сейчас Эбби сломается на глазах у патрулей, ничем хорошим это не кончится. Чуть дальше по перрону, у самого края железнодорожной платформы, топталась вторая школьная группа, которой тоже не повезло оказаться в этих расстрельных списках. Кевин, местный гений математики, которого в классе все беззлобно дразнили ботаном, судорожно, почти ежесекундно поправлял сползающие на нос очки. Его лицо было мертвенно-бледным. Он то и дело вздрагивал, когда мимо с воем сирен проезжали санитарные бронеавтомобили, и пытался занять свой сверхрациональный мозг хоть чем-то — например, подсчетом заклепок на теплушках или вычислением скорости движения эшелона. Рядом с ним, вжав голову в плечи, стоял испуганный Робби, то и дело озираясь по сторонам, словно ожидая удара в спину. Чуть позади них, прислонившись спиной к железобетонной опоре навеса, застыл мрачный Скелл. Он угрюмо молчал, низко надвинув кепку на глаза, засунув руки глубоко в карманы брюк и лениво пиная пустую консервную банку под ноги проходящим патрулям. Скелл всегда, сколько его помнили в школе, предпочитал одиночество и держался особняком. Однако старая привычка — штука сильная; даже здесь, на пороге отправки в неизвестность, он инстинктивно держался поближе к Кевину и Робби. Они трое выглядели потерянными, лишенными привычного школьного ритма жизни, но старались не показывать слабости. Однако самым паршивым во всей этой ситуации было присутствие третьей компании. Чуть в стороне, у вагонов первого класса, стояли Оливер и Эдвард. Школьные хулиганы, гроза младших классов и вечная головная боль учителей. Оливер, облаченный в сшитую на заказ, идеально сидящую шинель, брезгливо отряхивал дорогие кожаные перчатки от угольной пыли, летящей от паровоза. Он раздраженно и громко ворчал на давку, грязь вокруг и отвратительные условия транспортировки, явно считая себя выше всей этой «серой массы». Эдвард стоял рядом, скрестив руки на груди, и с циничной ухмылкой наблюдал за суматохой. В школе с ними всегда была Зип, и эта троица представляла собой слаженный механизм по издевательствам над сверстниками. Больше всего удовольствия им приносило доводить до слез именно слабого, пугливого Эбби. Теперь Зип осталась в тылу, но Оливер и Эдвард никуда не делись. Они сохранили свою спесь даже здесь. Заметив, как Эбби трясется на деревянном ящике под защитой Энгеля, Оливер гадко, прищурившись, усмехнулся. Он демонстративно толкнул Эдварда локтем в бок и кивнул в сторону своей старой школьной жертвы, что-то шепнув товарищу. Эдвард тихо хмыкнул. Даже перед лицом депортации в суровое военное училище они не собирались оставлять Эбби в покое. Для них он оставался идеальной мишенью для вымещения злости. — По вагонам! Живее, бумажный мусор! Проверить жетоны на груди! С вещами на выход! — взревел командный, грубый голос сержанта у дверей ближайшей теплушки. Толпа дрогнула и пришла в движение. Офицеры начали грубо заталкивать кадетов внутрь душных, темных вагонов. Энгель крепко взял Эбби за плечо, заставляя его подняться с ящика, и мягко, но настойчиво подтолкнул вперед, загораживая своей широкой спиной от злых, многообещающих смешков Оливера и Эдварда. Кое-как, цепляясь ботинками за скользкие металлические ступени, Энгель помог Эбби забраться внутрь холодного вагона. Внутри пахло сухой соломой и старым железом. Когда последний подросток оказался внутри, тяжелая деревянная дверь с оглушительным, металлическим грохотом закрылась, отрезая внутреннее пространство от внешнего мира. Вагон погрузился в полумрак, нарушаемый лишь узкими полосками света из щелей в досках. Этот стук закрывающейся двери стал финальной точкой. Он окончательно отрезал парней от девчонок, от родных домов, от школьных парт и всей их прежней, мирной жизни. Поезд с резким, тяжелым рывком тронулся. Колеса медленно, но верно застучали по рельсам, увозя их прочь от столицы, в глухие леса северной провинции, где располагалась Военная Академия закрытого типа. Ни один из семерых парней еще не знал, что ждет их за этими монолитными стенами под присмотром Мисс Циркуль и других инструкторов. Им предстояло провести в этом запертом, жестоком мире ровно четыре года. Четыре года, чтобы повзрослеть, научиться ненавидеть, ломать себя на изнурительных тренировках и ежедневно выживать лицом к лицу со своими прошлыми страхами и старыми врагами. Поезд увозил их навстречу войне, из которой вернутся далеко не все.