Про чай и сливовый пирог

Баки стоял у мемориала Соковии. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным памятью о падении и пеплом неискупленной вины. Холодный ветер слабо обдувал лицо, проникал под куртку, вызывая липкую дрожь где-то под кожей. Странно… Даже в худшие свои дни Баки не помнил, что бы ощущал настолько неприятный холод. А может, вовсе не в холоде дело. Он увидел знакомый силуэт спины, ветер игрался с мехом на его воротнике. Баки даже не сомневался, когда шел сюда, он знал, что найдет Земо именно здесь. Барон ждал его, Барнс отчетливо помнил слова, брошенные ему и Сэму: «Я слышал, что стало с Соковией. Ее сожрали соседи еще до того, как с земли убрали обломки, и она исчезла с карты. Полагаю, никто из вас не удосужился посетить мемориал? Конечно, нет. Зачем вам это?». Что это было? Упрёк? Злоба? Или обида за неуважение к его родине? Так или иначе, теперь Джеймс был здесь. Внутренняя дрожь растекалась по всему телу, пока пальцы судорожно впивались в рукоять Jericho. Баки помнил взгляд Земо. Это был не тот Земо, что играл в изощренные шахматы чужими жизнями, не барон с ядовитой усмешкой и глазами, полными расчётливого льда. Теперь в этих глазах… Не было и тени хитрости, лишь глубокая, бездонная усталость. И смирение. Баки слишком хорошо знал этот взгляд. Он сам смотрел на себя так же, когда наконец вырвался из лап Гидры. Хотя было ли это освобождением – еще предстояло понять. Но в глазах Земо было нечто большее, чем это странное, почти неестественное принятие. Взгляд был прозрачен, открыт, и читался в нём не вызов, а… просьба. Немая мольба, обращенная прямо в душу Баки: «Сделай это. Покончим с этим». Он помнил, как слышал от Т'Чаллы про неудачную попытку самоубийства Земо. Джеймс даже помнил, как мысленно жалел, что попытка эта обернулась неудачей. Ему было за что ненавидеть Земо, но корни этой ненависти были глубже и запутанней, чем могло показаться на первый взгляд. Они не были просто врагами. В Земо Баки видел всё то, с чем сам отчаянно пытался покончить. Ещё при первой встрече Земо сознательно использовал его уязвимость и боль как оружие для своих целей, причинив Баки ещё больше страданий и отбросив назад его хрупкие попытки исцеления. «Это не было личным, Джеймс». Барнс не забыл. Но он знал – Земо тоже не забыл. И они не простили. Ни тех, кто обрёк их на страдания. Ни даже себя. В особенности – себя. В этом они были похожи. Барнс ощущал, как липкий холод заставлял мелко дрожать руку, которой он целился в барона. Пусть даже прицеливаться не было смысла, их разделял лишь один шаг. Палец Баки нащупал холод металла курка. Сознание вопило «Нет!», пока глаза Земо неумолимо твердили: «Да!». Но что-то было не так. Что-то… БА-АХ! Грохот выстрела разорвал повисшую тишину. Раскатистое эхо, как удар камня по льду, отрикошетило от каменных плит мемориала и покатилось по неподвижной водной глади. Земо не вздрогнул. Совсем. Он просто осел на землю с глухим, влажным стуком. Точно кукла, чьи натянутые до предела нити кукловод перерезал одним резким движением – избавляясь от износившегося тряпья. Но ведь барон не был тряпьем, а Баки далеко не кукловод. Он вытащил его из тюрьмы не для того, чтобы застрелить. Барнс даже разрядил обойму или же… Нет. Не может быть. Он вдруг ощутил ледяной укол в висках, осознав, что вибраниумная рука, беспомощно сжатая в кармане все это время не чувствовала гильз. Он выдернул руку, пальцы судорожно скользили поверх одежды, не в силах поверить в произошедшее. Но карманы были пусты, а все его внутренности внезапно смешались в единый противный ком. Чертов барон! Баки замер. Время будто растянулось в одну ужасную секунду. Взгляд скользнул по неподвижному телу, леденящая волна ужаса пронзила спину. Никогда. Никогда еще убийство не выворачивало его наизнанку так, как сейчас. Он не должен был так реагировать, учитывая, что убитый им никто иной как Хельмут Земо – террорист и преступник. Ему… Точнее, тому, кем он был, – Зимнему Солдату – приходилось стирать с лица земли людей куда невиннее. Так почему же сейчас его рвет на части? Сделав несколько осторожных шагов, Барнс опустился на корточки около тела барона. Он пристально рассматривал это лицо, будто в знакомых чертах могли скрываться ответы на его вопросы; могло найтись противоядие тому состоянию, что так противно сковывало его тело. Глаза Земо, приоткрытые, стеклянные, уже ничего не отражали. Ни боли. Ни удивления. Ни страха. Ни-че-го. На высоком, всегда горделивом лбу – аккуратная темная отметина. Маленькая, раковая точка. И кровь. Алая, почти черная не просто растекалась. Она расплывалась. Быстро и неумолимо образуя странную, почти идеально круглую форму. Как нимб. Земо святым не был, вот и ореол его святости был соответствующим, из крови. Как иронично. Лицо бледное, как мрамор, утратило последний румянец. И на этих белых, застывших чертах красовалась полуулыбка. Не торжествующая, скорее умиротворенная. Тонкая дуга губ, застывшая в долгожданном, почти блаженном покое на долю секунды вызвала у Баки щемящее любопытство. Что же Земо увидел в свой последний миг? Какая мысль пронеслась у него в голове сквозь щель между жизнью и вечностью? Увидел ли он… их? Свою жену и сына, к которым шагнул без тени сожаления, о чем, наверное, и говорила эта застывшая улыбка. Порыв ветра снова всколыхнул мех на его воротнике, но тело у ног Баки оставалось неподвижным. Этот намек на мир, на обретенный покой должен был принести хоть каплю облегчения палачу. Но нет. Холод сдавливал горло, выгоняя судорожные вздохи из легких. Голова будто наполнялась свинцом, Барнс из последних сил вскинул лицо к серому небу. Пистолет задрожал в руке пуще прежнего, став вдруг невыносимо тяжелым, до невозможности терпеть раскаленным, но даже этот жар не согревал его тело, он просто обжигал руку. Клеймил. «Я обещал…» – пронеслось сквозь мутную пелену сознания, словно обрывок забытой молитвы. «Поклялся не убивать…». Он хотел доказать, что способен быть чем-то иным, чем просто оружие. Обещание, данное самому себе, тот хрупкий мост к искуплению, который он строил с таким трудом – все было разрушено одним нажатием пальца. Он переступил черту. Он стал тем, кого боялся больше всего – Зимним Солдатом. Бездушным исполнителем. «Что я наделал?..» – эхом отозвалось внутри, заглушая гул крови в ушах. Он чувствовал, буквально чувствовал, как лед нарастает у него за грудиной. Выдох рассыпался белым паром. Дышать становилось все труднее. Знакомое чувство. Прямо как… в криокамере. Верно. Задание выполнено. Солдат исполнил приказ. Теперь можно отдохнуть. Перед глазами снова всплыла та полуулыбка на лице барона. Почему-то сейчас, когда он задыхался и коченел, она казалась не свидетелем покоя Земо. Она превратилась в вечный, немой укор. Барнс убил. Не в бою. Не защищаясь. Он казнил человека. Казнил. Холод жгучим обручем сдавил горло, выдавливая из легких короткие, судорожные всхлипы. – Зе…мо… – превозмогая спазм в горле, прохрипел Баки. Это не могло быть правдой. Барон мог подстроить все, надурить его. Он был способен даже на такое, если того требовало достижение его собственных целей. – Очнись… – Баки хотел прокричать это, но из груди вырывались лишь жалкие хрипы. Вдох… Выдох… Легкие болезненно трещали от попыток сделать следующий вздох. Перед глазами один лишь холод и темнота. Неужели это конец?..

***

Джеймс проснулся резко, всем телом дернувшись навстречу несуществующему свету. Горло сжато невидимой удавкой, он задыхался. Воздух. Где чертов воздух? Холод паркета под тонким пледом и его твердость отрезвляли. И все равно сердце колотилось, грозя выпрыгнуть из груди. В висках гулкий набат паники. Тошнота. Кислая, клубящаяся волна подкатила к самому горлу. Не удержать. Баки рванулся с пола, пошатываясь, как пьяный, слепо нащупывая путь в знакомой темноте. Ноги заплетались. Ванная. Дверь. Кафель, леденящий босые ступни. Он обрушился на колени перед унитазом, сухие, мучительные спазмы выворачивали пустой желудок. Лишь горькая желчь обожгла язык. Голова тяжело свисала, густая, липкая пелена сна медленно отступала, уступая место ясному сознанию. Кошмар. Это был всего лишь кошмар. Он не убивал Земо. Он помнил мемориал. Палец на спуске и сжатые челюсти. Короткий, едва заметный кивок Земо. Холостой выстрел. Грохот, разорвавший тишину и его собственную ярость. И лицо Земо. Маска, та самая, непроницаемая маска расчетливого барона треснула. На миг. Мгновение подлинного шока. Искреннее удивление, словно он ждал пули, но совсем не ожидал… Пощады? Потом вакандцы и мгновенная нейтрализация. Перед тем, как Дора Миладже его увели, Барнс заметил: от трещины в маске Земо не осталось ровным счетом ничего. Но взгляд… взгляд был все равно странным, лишенным привычной язвительности. – Прощай, Джеймс. «Прощай, Джеймс». Баки прислонился виском к прохладному кафелю, пытаясь поймать ровный ритм дыхания. Страх и тошнота отступали, оставляя после себя ватную слабость и горький привкус стыда. И злость. Ага, прощай. Чертов аристократичный ублюдок. Даже сидя в подводной клетушке, умудряется выносить мозги. Его прощание звучало как последний аккорд в проклятой симфонии; крючок, намертво засевший в памяти. Он провел пальцами по влажным волосам. Хриплый, беззвучный смешок сорвался с губ. Кошмар был ужасен. Но осознание, что Земо жив и способен вот так, одним словом, из прошлого, ввергать его в ад… было почти хуже.

***

Баки поднялся с холодного кафеля. Все тело словно вывернули и собрали заново. Избавившись от остатков одежды, он шагнул под ледяные струи душа. Вода обжигала кожу, смывая липкий пот кошмара, но не касалась того, что сидело глубже – комка стыда. Он стоял, вжав голову в плечи, позволяя воде хлестать по затылку, по шее, пытаясь сбить навязчивый голос рассудка. Джеймс вышел из душа, капли стекали по вибраниумным пластинам и живой коже, оставляя темные следы на потертом полотенце, которое он наспех обернул вокруг бедер. Он остановился перед зеркалом, запотевшим густым туманом. Рука сама потянулась, чтобы стереть пар, увидеть свое отражение. Но она замерла в сантиметре от стекла. Нет. Он не хотел видеть. Не хотел встречаться с тем взглядом, который сейчас будет смотреть на него из зеркала, уставший и полный множества вопросов, на которые по сей день ищет ответы. На умывальнике лежала бритва. Взяв ее, провел большим пальцем по лезвию. Мысль об этом намеке на нормальность, на рутину, вдруг казалась притворной, будто он хотел убедить себя, что внутри все спокойно. Все хорошо. И это было ложью. Он швырнул бритву обратно в стакан. Не сегодня. Барнс вышел из ванной в полумрак комнаты. Воздух был спертым, насыщенным пылью, которая серебрилась в слабом свете. Она лежала везде: на спинке старого кресла, на корешках книг, которых он почти не открывал, практически на всех видимых и невидимых поверхностях. Вот к чему приводят дни, прожитые на автопилоте, между походами к доктору Рейнору и борьбой с кошмарами. Уже одевшись Баки пришел на кухню. Тиканье часов резало тишину. Четыре утра. Бруклин за окном еще спал, укутанный в сизую предрассветную дымку. Он машинально поставил кофе вариться. Старая турка досталась ему от прежних хозяев. Пока кофе закипал на маленькой конфорке, он стоял у окна. Город просыпался медленно. Где-то далеко проехал мусоровоз, где-то захлопнулась дверь. Серость утра постепенно разбавлялась грязно-желтым светом фонарей, гаснущих один за другим. Городской пейзаж за окном был размытым, нечетким, как и его планы на сегодняшний день. Кофе получился крепким, обжигающе горьким. Он пил его стоя, прислонившись к столешнице, чувствуя, как тепло напитка растекается по пищеводу, пытаясь прогнать остатки привкуса утреннего кошмара. Взгляд блуждал по кухне. Пыль... Она была повсюду. В его жизни. В его голове. Чашка опустела. Горечь осталась на языке, но внутри что-то сдвинулось. Неясное, но настойчивое желание. Движение. Действие. Хоть что-то, чтобы не сидеть с этой липкой тишиной. Он поставил чашку в раковину. Решительно шагнул обратно в ванную, где в углу стояла швабра и лежала тряпка, купленная в порыве давно забытого намерения «навести порядок». Уборка началась почти яростно. Он выхватил швабру, налил в ведро воды с таким щедрым количеством чистящего средства, резкий химический запах мгновенно заполнил комнату, перебивая запах пыли и старого дерева. Первый взмах шваброй по полу был резким, почти агрессивным. Пыль, собранная в серые катышки, поползла по полу. Баки давил на рукоять, вкладывая в движение всю накопившуюся злость – на Земо, на кошмар, на себя, на эту вечную неопределенность. Он тер пол, как будто стирал следы, как будто мог выскоблить дочиста не только паркет, но и память. Когда с полами было покончено, Барнс выхватил тряпку поменьше. Пыль со стола, с полок, с подоконника. Каждое движение было четким, он вытирал поверхности очень тщательно. Пальцы живой руки впивались в ткань тряпки. Корешки книг были протерты, дерево шкафа, стола и полок блестело влажным темным пятном. Весь процесс был молчаливым, сосредоточенным. Только скрип швабры, шуршание тряпки, его собственное дыхание. Он не думал. Он действовал. Сметал. Вытирал. Уничтожал видимый хаос. Каждая чистая поверхность была маленькой победой, крошечным островком контроля в океане внутреннего шторма. Через два часа с уборкой было покончено. Пол блестел, поверхности сияли чистотой. Баки стоял посреди этого сияющего порядка, опершись на швабру, как на посох. Он провел ладонью по лицу, смахивая капли пота. За окном Бруклин окончательно проснулся. Зазвучали голоса, гудки машин, грохот где-то вдалеке. Баки вздохнул. Глубоко. Несмотря на запах моющего средства, казалось, дышать стало чуть легче. Ненамного, но достаточно, чтобы перевести дух. Достаточно, чтобы продолжать жить. Даже здесь. Даже сейчас.