Про чай и сливовый пирог

После того, как Баки сдал Земо в руки Ваканды, а те, в свою очередь (конечно, не без его участия), передали экс-террориста в РАФТ, и последующих не самых приятных событий, он вернулся в Бруклин. Мадрипур и вся эта беготня за Флагодрабителями знатно его измотала, правда, больше психологически. За этот короткий срок он успел многое обдумать и многое натворить, но Джеймс был рад, что по итогу все закончилось хорошо. Относительно хорошо. Маленькая квартирка встретила хозяина толстым слоем пыли, пустым холодильником и мертвой тишиной. Баки порой казалось, что, если бы кто-нибудь решил его ограбить, взломщик посчитал бы квартиру бесхозной и наверняка расстроился бы зря потраченному времени. Впрочем, эта мысль была недалека от истины. Дома в этом районе были старыми, и многие хранили в себе следы прошлого. Вот и здесь, в углу гостиной, стоял старый стационарный телефон, а рядом притулился небольшой шкафчик с музыкальными кассетами. Кто-то другой посчитал бы это ненужным хламом, но не Баки. Для него эти вещи были живыми якорями, связывающими прошлое, когда он действительно жил, с настоящим, в котором ему приходилось уживаться. Барнс никогда не стремился как-либо обустроить свое жилье. Стены не излучали ощущения дома, вероятно, потому что и сам он не вложил в них ни капли тепла. Судя по немногим оставшимся следам прежних обитателей, эта квартира ждала человека, спешащего с работы; ждала того, кто с любовью расставит мебель и развесит картины, наполнит пространство жизнью и памятью. Оставит свой след. Она ждала хозяина, готового вложить в нее частичку души. Но судьба отвела ей Джеймса Бьюкенена Барнса. Человека, израненного прошлым, сражающегося с призраками; человека, чья внутренняя пустота странным эхом отражалась в запустении этих стен. Он медленно двигался по квартире, щелкая выключателями, внимательно оглядывая все, будто впервые за долгое время решил рассмотреть собственное пространство. Стоит уточнить, что при переезде сюда Барнс обшарил каждый угол в поисках жучков и прочих следящих устройств. Иначе было нельзя, только так он мог унять паранойю. Но сейчас он не искал камеры или прослушивающие устройства, сейчас он просто смотрел. Оценивал эти жалкие квадратные метры своего существования. Спустя долгих двадцать минут свет горел почти везде. Такое было впервые на его памяти, обычно Баки старался лишний раз не зажигать свет. Совсем не из страха перед большим счетом за коммуналку, а опять же из-за той самой паранойи. К концу своего мини-осмотра Джеймс сделал некоторые выводы, которые тут же решил внести в блокнот. По привычке он открыл страницу с именами. Взгляд невольно зацепился за перечеркнутое имя Земо. Земо. Потом поднялся к другому, более болезненному имени, которое ему еще предстояло зачеркнуть. Накаджима. Как было бы проще, если бы не нужно было ничего говорить; если бы Йори мог так же, как и Земо, стащить его блокнот и вычеркнуть свое имя; если бы Йори мог прочувствовать то сожаление и выжигающее Баки изнутри чувство вины; если бы Йори мог хотя бы раз побывать в его кошмаре. Если бы… Если бы Йори смог простить его. Из мыслей Баки отвлек раздавшийся за окном грохот. Он медленно проморгался, будто приходя в себя после транса, и так же медленно осмотрелся. За окном было темно и барабанил ливень. Сколько же он стоял с этим проклятым блокнотом в руках? Что он вообще собирался сделать? Он тяжело выдохнул, устало протирая переносицу. Ему нельзя думать, нельзя надолго оставаться без дела, нельзя… Черт.

***

Небо время от времени сверкало, грома почти не было слышно. Дождь был сильным, но не холодным. Он нещадно струился по грязным стеклам, превращал асфальт в черное зеркало, в котором тускло отражались неоновые вывески и огни редких машин. Воздух пропитался запахом влажного бетона, выхлопных газов и какой-то вечной городской усталости. Обычно Барнс не обращал внимания на погоду, но сейчас, шагая по тротуару, пока дождь выстукивал дробь по капюшону, он чувствовал странное и давно забытое тепло. Как отголосок прошлого, вырезанный грубо, без хирургической аккуратности. И вдруг память, яркая, как молния, выжгла картину… Стены их старой гостиной дрожали под натиском стихии. Оглушительный грохот по крыше сливался в сплошной рокот. За окном мир превращался в черно-белый всполох, ослепительные молнии выхватывали из мрака мокрые, гнущиеся под ветром деревья, а громовые раскаты, тяжелые и гулкие, сотрясали самый воздух, будто небо лопалось по швам. На небольшом диванчике с выцветшей обивкой, укрывшись общим пледом, сидел десятилетний Баки, который старался казаться невозмутимым, но пальцы то и дело впивались в край пледа, а взгляд приковало к бушующему за стеклом хаосу. Трехлетняя Ребекка прижалась к его боку, большие глаза, полные немого страха, не отрывались от сверкающего окна. Каждый удар грома заставлял ее вздрагивать. Мама, их тихая гавань в любую бурю, сидела рядом. Ее рука сразу легла на аккуратно заплетенные волосы Бекки, пальцы нежно водили по детским прядкам. Второй рукой она приобняла Джеймса, чувствуя его напряжение. Желтоватый свет торшера, тетин подарок, отбрасывал теплые тени, создавая хрупкий островок спокойствия посреди разбушевавшейся ночи. Пахло плавившимся воском свечи, мамиными духами и резкой свежестью грозы, пробивающейся сквозь щели. — Видите, как ярко? – мягко заговорила мама, ее голос, обычно такой ровный, теперь звучал загадочно, почти шепотом, пробиваясь сквозь шум ливня. Ребекка робко кивнула, не сводя глаз с очередной ослепительной вспышки за окном. Баки лишь глубже вжался в спинку дивана. — Это не просто молнии, мои милые. Это фонари «Небесного Странника». Она сделала паузу, дав словам проникнуть сквозь грохот. Девочка медленно повернула голову к маме, ее испуганный взгляд сменился робким любопытством. — Далеко-далеко, выше самых высоких туч, где воздух кристально чист и холоден, плывет огромный, дивный корабль, – начала мама, и ее слова, смешиваясь с шелестом дождя, начали создавать картины. – Не из дерева он, а из сплетенных ветров и серебристых облачных нитей. А паруса у него огромные лоскуты самой темной грозовой тучи. И зовут его Небесным Странником. Оглушительный грохот потряс дом. Ребекка вскрикнула и прижалась к маме. Баки же невольно сжал кулаки. — Слышите? Это не гром, — успокаивающе прошептала мама, крепче прижимая к себе дочь. – Это скрип могучих мачт Странника, когда он поворачивает свои паруса-тучи, ловя попутные ветра высот. Старые, мудрые мачты поют свою песню, когда корабль меняет курс. А ветер гудит в его снастях таким воем за окном. Еще одна молния ослепительно блеснула, освещая комнату на долю секунды. — А искры? – прошептала Ребекка, ее страх уже боролся с интересом. — Это фонари, милая, – улыбнулась мама. – На носу и корме горят огромные фонари, ярче тысячи звезд. Они пробивают тучи своими лучами, чтобы капитан корабля мог видеть путь сквозь непроглядную тьму бурь. Вот эти лучи и есть наши молнии. Они освещают путь в ночи. — А кто капитан? – спросил Баки, уже не скрывая интереса. Его взгляд блуждал по потолку, будто он пытался разглядеть очертания корабля сквозь крышу. — Капитан – самая мудрая и добрая из всех небесных бабушек, – сказала мама, и в ее глазах мелькнула теплая искорка. – У нее седые, как лунный свет, волосы, заплетенные в длинную косу, и лицо в морщинках, по которым путешествуют звезды. Она стоит у огромного штурвала, обитого облачным небосводом, и смотрит вперед своими ясными глазами, которые видят сквозь любую непогоду. А когда корабль в пути, она... Вяжет. — Вяжет? – удивилась Ребекка, и страх в ее глазах почти угас. — Да! Она вяжет. И каждый стежок на ее спицах – это капелька дождя, что потом падает на землю, чтобы напоить поля и леса. Ливень – это ее пряжа, бегущая с небесных спиц. Она вяжет для всех, чтобы реки были полны, чтобы цветы пили. Гроза бушевала, но внутри их круга света царило странное спокойствие. Джеймс уже не съеживался, а прислушивался к раскатам, пытаясь различить в них скрип мачт и гул ветра в снастях. Ребекка, успокоенная, устроилась у мамы на коленях, ее взгляд теперь следовал за вспышками. Она представляла добрую бабушку-капитана, чьи спицы создавали знакомый стук дождя по крыше. Конечно же, по мере взросления Баки узнал об атмосферном электричестве и акустических ударных волнах. Но глубоко в душе его существа, там, где живут самые первые и самые прочные сказки, по-прежнему плыл величественный корабль из облаков и ветра. Он слышал не грохот грома, а песню старых мачт. Видел не слепые разряды, а могучие фонари. И знал, что стук дождя, это бег ее спиц, вяжущих жизнь для земли. Мама рассказала им не просто историю, она соткала из грозы волшебный покров, под которым страх растворился, уступив место удивлению и странному утешению. И иногда, глядя на особенно яркую вспышку, взрослый Баки вспоминал, как маленькая Ребекка шептала: «Бабушка вяжет...». Эти слова навсегда сохранились в его памяти. Вздрагивая от внезапного гудка такси, Баки очнулся. Воздух был резким, влажным. Бруклин под дождем выглядел суровее, но живее. Несмотря на непогоду и ночь, улицы были все еще оживлены. По мокрым тротуарам спешили люди, прячась под зонтами или просто подняв воротники. Грохот проезжающих автобусов, резкие гудки такси, сливающиеся в общий гул голоса, все это создавало фон, в котором Баки растворялся, становился частью потока. Он шел мимо витрин, отражавших его силуэт и сверкающее затянутое тучами черное небо, мимо кирпичных домов с пожарными лестницами, темными от влаги, мимо забегаловок, откуда даже сейчас, из-за нюха суперсолдата, ему тянуло запахом жареного лука и кофе. Супермаркет, в который Джеймс выбирался по мере крайней необходимости, был небольшим. Баки двигался вдоль полок автоматически, кладя в корзинку самое необходимое: хлеб, яйца, молоко, пара банок пива – чисто ради удовольствия. Все просто, без изысков и заморочек с готовкой. Обычно он просто заказывал какую-нибудь доставку, чаще пиццу. Он даже не забыл прихватить коробку с лампочкой, потому что помнил, что в ванной свет так и не включился, как бы он ни щелкал выключателем. Но сейчас Баки обнаружил себя стоящим около прилавка с чаем. Как его вообще сюда занесло… Земо. Имя, а точнее фамилия этого человека слишком часто всплывала сегодня у него в голове. Пора бы с этим что-то делать. Он упрямл махнул головой и направился к кассе, оставив позади эту призрачную затею с покупкой чая. Стараясь избегать взглядов других покупателей, он действовал точно и быстро. Кассирша бросила на него беглый, безразличный взгляд и, к счастью Барнса, быстро пробила покупки. На обратном пути его внимание привлекло теплое сияние из небольшой витрины в углу следующего квартала. Пекарня. Небольшая, уютная, пахнущая ванилью и свежей выпечкой даже сквозь стекло и запах дождя. Баки уже прошел мимо, как делал это всегда, но сегодня что-то заставило его замедлить шаг. Он остановился, развернулся. В витрине, среди булок и багетов, красовался пирог. Не гламурный торт, а простой, домашний сливовый пирог. Темные, почти черные сливы утопали в румяном тесте, сверху легкая сахарная пудра. Что-то в нем было... Успокаивающее. Знакомое? Или просто контраст на фоне серого, сложного дня. Баки колебался секунду, потом резко толкнул дверь. Колокольчик звякнул слишком громко. Теплый, густой воздух, пропитанный ароматом дрожжей и корицы, окутал его. Он быстро подошел к прилавку, поздоровался, не глядя на продавщицу и сразу же озвучил свой заказ. — Пирог сливовый, — произнес он глуховато. — Один кусок. Через минуту он уже был снова на улице, держа в руке не только пакет с продуктами, но и маленькую картонную коробку, перевязанную бечевкой, и упакованную в целлофановый слой, чтобы вода не намочила картон. Он не знал, зачем купил его. Может, просто потому что пирог выглядел как кусочек чего-то нормального, чего-то теплого и несложного, чего ему сейчас так отчаянно не хватало. Или потому, что в этом простом жесте, купить себе что-то просто так, был крошечный, почти незаметный шаг против той пустоты, что жила и в нем, и в его квартире. Шаг, который казался неожиданным даже ему самому. Дождь уже моросил, когда он шел домой, чувствуя странную тяжесть в картонной коробке, тяжесть чего-то необъяснимо лишнего и, возможно, необходимого.

***

Наконец-то оказавшись в квартире, он вдруг почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Какая бы суперсыворотка ни текла по его венам, пренебрегать базовым минимумом обычной жизни не хотелось. К тому же сегодня он и так сделал много странных и непривычных для него вещей. Положив пакеты на кухонный стол, Баки пошел проверять отопление, заодно меняя перегоревшую лампочку в ванной. Вернувшись, он сразу же принялся ставить чайник. Пустой холодильник гудел в тишине навязчивым и упрекающим басом, призывая Барнса побыстрее разобраться с продуктами. Убрав пустой пакет в кухонный ящик, он внимательно смотрел на упакованную коробку с десертом. Почему-то именно сейчас, под урчание маленького холодильника, тихие скрипучие звуки закипающей воды, барабанной дробью дождя за окном, теплотой, медленно, но верно заполняющей квартиру, Баки вдруг подумал, что чай был бы как никогда кстати, особенно с пирогом.