Королевский путь / Royal Road / 簪缨问鼎 / Часть 3 / Главы 201-300

В эту эпоху хуские монахи действительно не были чем-то редким. Ведь буддийское учение изначально пришло из Западных краёв: из Тяньчжу, Парфии, Кангюя, Да Юэчжи — отовсюду прибывали монахи, преодолевая дальние пути, чтобы распространять сутры. А поскольку буддизм ещё не достиг своего расцвета, среди учеников многих наставников также было немало выходцев из варварских земель. Поэтому появление какого-нибудь хусца-монаха вовсе не казалось удивительным. Но удивительным было другое — этого человека привели монахи из храма Хуайэнь. Неужели сегодняшняя просьба о встрече связана именно с ним? Эта мысль лишь мелькнула в голове Лян Фэна, но лицо его осталось спокойным. Он пригласил обоих сесть, велел подать чай и только после этого произнёс: — Не ожидал, что наставник Нянь Фа сегодня нанесёт визит. Мы с настоятелем тоже давно не виделись. Мне следовало самому явиться с визитом. Так принято: люди поддерживают друг друга и оказывают взаимное уважение. А слова, сказанные правителем целой области, были для храма Хуайэнь весьма лестными. Нянь Фа сложил ладони в приветствии: — Господин цыши лишь недавно прибыл в Цзиньян, наверняка у вас множество государственных дел, требующих внимания. Это я проявил дерзость. Однако сегодня действительно есть важное дело, о котором необходимо доложить вам. С этими словами он слегка повернулся и представил своего спутника: — Этот почтенный наставник — Чжу Фада, личный ученик чаньского учителя Чжу Фаху. Он только что прибыл из Чанъаня. Чжу Фаху?! Раз уж он носил имя сына Будды, Лян Фэн не мог позволить себе ничего не знать о нынешнем состоянии буддизма. Наставник Чжу Фаху был самым известным великим монахом эпохи Цзинь. Его предки происходили из Юэчжи, сам он поколениями жил в Дуньхуане и принял в учителя индийского монаха. Ради изучения и распространения Дхармы он странствовал вместе со своим наставником по государствам Западного края, владел более чем тридцатью языками, а позднее поселился в Чанъане, где переводил сутры и распространял учение. Можно сказать, что до Кумарадживы он был величайшим переводчиком буддийских текстов. Как же ученик такого святого мужа оказался в Цзиньяне? На лице Лян Фэна появилось лёгкое удивление. — Не думал, что имею дело с учеником великого наставника. Прошу простить моё невежество. Но я слышал, что учитель Чжу Фаху проповедует в Чанъане. Почему же наставник Чжу Фада прибыл именно сюда? Хуский монах сложил руки и произнёс молитвенное приветствие: — Именно этот вопрос и является причиной моего прибытия. За последние полгода Чанъань несколько раз переходил из рук в руки из-за мятежных войск. Храм, где почитают моего учителя, также пострадал от военных бедствий. Поэтому мы хотим покинуть Чанъань и найти другое место. Хотя перед ним стоял человек из варварских земель, говорил он на удивительно чистом наречии Лояна — без малейшего оттенка гуаньчжунского акцента. Но смысл его слов был совсем не прост. Выходит, эти монахи хотят переселиться в Цзиньян! Неужели из-за его славы как сына Будды? Как и ожидалось, монах лишь ненадолго замолчал, увидев, что Лян Фэн не отвечает, и продолжил: — Мой учитель намеревался вернуться на родину, в Дуньхуан, и продолжить там перевод сутр и распространение Дхармы. Но я считаю, что, покинув Срединную землю, мы всё же потеряем основу для передачи учения. Этот мятеж неизвестно сколько лет будет длиться, и никто не знает, когда порядок вновь вернётся. Разве не лучше сменить город, сохранить этот маленький огонь истины и не дать ему погаснуть? Не знаю, сможет ли господин цыши принять нас? Лян Фэн нарочно задумался, помолчал несколько мгновений и лишь потом спросил: — Осмелюсь уточнить: сколько человек сопровождает наставника? — Не более тысячи, — спокойно ответил Чжу Фада. Тысяча человек! И это тысяча последователей буддизма! Такая сила вполне могла изменить религиозную картину не только Цзиньяна, но и всей области Бинчжоу — особенно если она получит поддержку самого цыши. Брови Лян Фэна слегка нахмурились. — Не ожидал, что вас так много. Цзиньян уже год находится в осаде, а сюнну лишь ждут возможности нанести удар. Боюсь, это место не слишком подходит для постоянного проживания. Чжу Фада словно заранее предугадал такой ответ. Он лишь слегка улыбнулся: — Возможно, господин цыши считает нас обузой. Но в Бинчжоу ханьцы и варвары живут вперемешку. Разве нельзя с помощью Дхармы обратить сердца различных варваров? Взгляд Лян Фэна тут же стал острым. Смысл слов монаха был совершенно ясен. Он собирался использовать знамя буддизма, чтобы расколоть лагерь сюнну! Под властью Лю Юаня было бесчисленное множество смешанных племён варваров. Их положение было невысоким — по сути, они являлись слугами и зависимыми людьми сюнну. После того как Лю Юань основал своё государство и начал борьбу за власть, именно они превратились в тех, кого бросали в первые ряды как пушечное мясо. Они жили в Бинчжоу тридцать, пятьдесят, а то и сто лет. Давным-давно смешались с ханьцами и переняли их обычаи. Так почему же они должны сражаться ради интересов сюнну? Наверняка так думали многие. А если воспользоваться буддийским учением — и даже отправить самого Чжу Фаду для переговоров с этими племенами, — вероятность того, что они вернутся под власть Цзинь, была бы немалой. Когда простые люди начнут уходить, основа государства Хань сюнну пошатнётся, и мечта о захвате Бинчжоу станет пустым сном. Это был удар прямо по корню. В отличие от большинства чиновников Цзинь, Лян Фэн не относился к варварам с презрением и не стремился поработить или подавить их. Если поступить так же, как некогда Лян Си: устранить племенных вождей, растворить их среди населения и силой навязать ханьские обычаи — возможно, через десять или двадцать лет они стали бы ничем не отличимы от окружающих ханьцев. Подобный метод Лян Фэн уже опробовал на цзе из отряда И Яня. Результат оказался неплохим. И если применить это культурное превосходство к другим народам, эффект мог оказаться не слабее. Если этот хуский монах действительно сможет сделать то, что обещает, вся политическая ситуация в Бинчжоу может измениться. Но с другой стороны — что если он приведёт сюда варваров, а затем сам использует религию как инструмент для достижения собственных целей? Лицо Лян Фэна стало холоднее. — То, что говорит наставник, возможно, осуществимо. Но разве не может повториться случай Цзо Жуна из Сюйчжоу? Человек, способный читать сутры и проповедовать на китайском, конечно же, должен был знать историю прошлого. Цзо Жун был как раз тем примером, который навсегда остался в летописях. Он жил в конце эпохи Хань, в годы Троецарствия. Он был щедр, любил раздавать имущество и глубоко верил в буддизм. Когда вспыхнуло восстание Жёлтых повязок, он привёл несколько сотен земляков и присоединился к правителю Сюйчжоу Тао Цяню. Тот оценил его способности и сам благосклонно относился к буддизму, поэтому поручил ему управление перевозкой налогов из Гуанлина, Сяпи и Пэнчэна. Но никто не ожидал, что этот человек построит в Сяпи буддийский храм, возведёт пагоду и устроит грандиозный праздник омовения статуй Будды. Изваяния покрывали золотом, тысячи людей вместе читали сутры, а пиры длиной в десятки ли были открыты для всех желающих. Более того, чтобы привлечь больше последователей, он освободил верующих от повинностей и налогов — и буддизм в Сяпи и всей Сюйчжоу начал стремительно распространяться. Но этот же человек был жестоким и беспощадным злодеем. Когда жители Сюйчжоу возненавидели его и он был вынужден бежать, он один за другим убил правителей Гуанлина и Юйчжана, захватил их земли и продолжил тратить богатства на буддийские дела. В конце концов его разбил губернатор Янчжоу Лю Яо, а сам он был убит горными жителями. Такой человек, полный крайних противоречий, оставил яркий след в истории. Можно сказать, что именно с него началась традиция особого почтения к буддизму в последующие века. Был ли он буддистом? Никто не станет отрицать. Но верующий человек не обязательно является добрым человеком. То же самое в ещё большей степени проявилось у Чжан Цзяо — основателя движения Тайпиндао. Если амбиции становятся слишком велики, религия не только перестаёт быть ограничителем, но может сама превратить человека в демона и властителя, позволив ему управлять толпой последователей и захватывать всё большую власть. Слова эти были довольно опасны, но лицо Чжу Фады осталось спокойным. — Мы пришли к господину цыши именно потому, что знаем о его славе как сына Будды. «Алмазная сутра» во сне была написана столь возвышенным образом и должна быть широко распространена. Без вашей славы и авторитета боюсь, даже я не смог бы убедить варваров подчиниться. Это было косвенным признанием статуса Лян Фэна как воплощения Будды. Одной поддержки храма Хуайэнь было мало — теперь даже ученик Чжу Фаху собирался встать на его сторону? Однако этот божественный образ мог стать и их опорой. Чем сильнее становилась власть Лян Фэна, тем легче им было бы развивать религию. Подобно лозе, обвивающей могучее дерево: незаметно она пускает корни, вытягивает питательные соки и сама становится крепче. Для настоящего верующего или честолюбца этой эпохи такой путь действительно был бы весьма разумным. Но Лян Фэн не был ни тем, ни другим. Его пальцы дважды легко постучали по столу. Наконец он заговорил: — Учение Будды прекрасно. Но, на мой взгляд, монах не должен вмешиваться в мирские дела. Только приняв обеты и уйдя из мирской жизни, можно приблизиться к истинной сути буддизма. А настоящий монах — это не тот, кто просто сбрил волосы. Он должен постичь сутры, пройти множество испытаний и лишь тогда получить право называться монахом. Если человек не способен отказаться от мирских желаний и внешних благ, как же он сможет достичь плода истинной Дхармы? Разговор неожиданно свернул в совершенно иное русло. С виду небрежно, но бровь Чжу Фады едва заметно дёрнулась. Неужели этот цыши Бинчжоу собирается поставить буддийские храмы и монахов под государственный контроль? Именно простота пути была причиной того, что буддизм столь быстро укреплялся. Он позволял множеству людей уйти в монахи, избегая тягот воинской повинности и налогов. Но если теперь для получения статуса монаха потребуется проверка со стороны властей, регистрация в специальных книгах, словно обычного подданного? А требование отказаться от всего мирского и вовсе было крайне опасным. Неужели монахам нельзя будет занимать должности, владеть землёй, возводить статуи Будды? Чжу Фада был человеком весьма честолюбивым. Он отличался от своего учителя и старших братьев по школе — те всем сердцем отдавались переводу сутр и распространению учения. А ему, помимо текстов и проповеди, хотелось большего: чтобы буддизм получил сильную поддержку верховной власти, подобно даосизму, который благодаря расцвету учёных бесед уже имел значительное влияние. Но добиться этого в одиночку было невозможно. Значит, ему требовался надёжный покровитель — человек, который искренне интересовался бы Дхармой и при этом обладал настоящими способностями. По здравому размышлению, таким человеком должен был стать Лю Юань. Сюнну сами были варварами, многие из них благосклонно относились к буддизму. Если бы удалось получить поддержку правителя государства Хань, разве не смогло бы учение Будды расцвести? Но действительно ли государство Хань сможет завоевать Поднебесную? Даже будучи выходцем из варваров, Чжу Фада в это не верил. Эта Срединная земля, эта огромная страна — в конце концов она всё равно вернётся к своим людям. Так было с Великим Цинь, так было с Великим Хань, так происходит теперь с Великим Цзинь. Огонь наследия передаётся из поколения в поколение. А если временно примкнуть к одному варварскому правителю, то после падения его недолговечной династии, возможно, вместе с ней исчезнет и сам буддизм, а новый цыши Бинчжоу явно был человеком не одной лишь области. После того как Чжу Фада увидел сцену, когда весь город вышел встречать Лян Фэна, он окончательно принял решение. Этот Лян Цзыси — человек, которому можно довериться, и человек, способный возвысить буддийское учение. Однако, выложив всё, что было у него на руках, он всё равно не увидел в глазах собеседника ни малейшего движения. Напротив — тот сразу провёл чёткую границу и обозначил правила. Следовать им или отказаться? Но Чжу Фаде потребовалось лишь мгновение, чтобы принять решение. — Господин цыши совершенно прав. Великая Цзинь всё же не является страной Будды, а Бинчжоу не сможет вместить в себя царство Будды. Эти слова — «не страна Будды» — означали всё. Буддизм не был религией завоевания. Любое государство, где вся страна целиком обращалась к буддийской вере, в конце концов погибало под копытами захватчиков. Некогда могущественная империя Кушан стала именно таким примером. Основание Великой Цзинь — это конфуцианский порядок. А положение Бинчжоу тем более не позволит Лян Фэну отказаться от оружия. Нужны войны, нужны налоги, нужны люди. Всё это означало одно: модель «страны Будды» здесь невозможна. Требуя, чтобы монахи уходили от мирских дел, он на самом деле хотел, чтобы простой народ оставался в мире. И только контролируя условия входа и выхода, можно было добиться этого. Это был удар по самому корню проблемы. И одновременно способ удержать паству под контролем, не позволяя ей бесконтрольно разрастаться. Такой подход означал ограничения, но вместе с тем — признание со стороны власти, а именно это и требовалось Чжу Фаде. Он никогда не надеялся добиться всего одним шагом. Неожиданно этот хуский монах с одной фразы попал прямо в цель. На лице Лян Фэна появилась улыбка. — Наставник действительно мудр и проницателен. Не зря вы ученик великого монаха. Если слова наставника окажутся правдой, я с радостью приму тех, кто постиг Дхарму, чтобы они молились за благополучие народа Цзиньяна. Это было вторым условием. Сначала — обратить варварские племена. А уже потом говорить обо всём остальном. Как мог Чжу Фада не понять смысл этих слов? Он сложил руки. — Господин цыши милосерден. Этот монах приложит все силы. Вот в чём преимущество разговора с умными людьми. Всё необходимое было сказано. Чжу Фада не стал задерживаться и поднялся, чтобы попрощаться. Нянь Фа также встал, однако прежде чем они успели выйти, Лян Фэн произнёс: — Наставник Нянь Фа, прошу остаться. У меня есть слова, которые я хотел бы передать настоятелю. Это было уже не то, что мог услышать Чжу Фада. Он благоразумно покинул кабинет. Нянь Фа же почтительно поклонился: — Что желает сказать господин цыши? Лян Фэн слегка улыбнулся: — Я лишь хотел спросить настоятеля: если учитель Чжу Фаху прибудет в Цзиньян, где он будет жить? На лице Нянь Фа тоже появилась лёгкая улыбка. — Об этом мой учитель уже распорядился. Разумеется, он поселится в храме Хуайэнь. Эта одна фраза раскрывала очень многое. Кто такой старый настоятель? Каков статус Чжу Фаху? Если такой великий человек прибудет в Цзиньян, давление на храм Хуайэнь будет немалым. Особенно учитывая, что Хуайэнь следовал учению махаяны, а Чжу Фаху был крупнейшим переводчиком текстов махаяны. При таких обстоятельствах кто окажется главным? Кто бы мог подумать — старый монах не только стал посредником для хусца, но и позволил им поселиться в собственном храме. Разве он не боялся, что чужие займут его место? Но ответ Нянь Фа как раз и выражал позицию настоятеля. Он не боялся. Более того — можно сказать, что старый монах хотел использовать эту волну перемен, чтобы занять более выгодное положение. Поглотить и переварить тысячу новых последователей. И даже включить самого Чжу Фаху в систему Хуайэнь. Этот ответ показал: две группы монахов вовсе не были едины, а именно это Лян Фэну и требовалось узнать. Если бы обе стороны действовали сообща, пришлось бы опасаться чрезмерного роста религиозной силы. Но если между ними есть соперничество и скрытая борьба, тогда он, находясь между ними как признанный обеими сторонами «сын Будды», сможет усилить собственный контроль и добиться настоящего равновесия. Неудивительно, что старый настоятель так старательно помогал ему торжественно войти в Цзиньян. Неудивительно, что в первый же день после вступления в должность цыши Нянь Фа привёл Чжу Фаду и помог им установить связь. Это была не что иное, как новая инвестиция храма Хуайэнь — демонстрация верности. Если бы Лян Фэн сам не спросил, они наверняка всё равно нашли бы способ намекнуть ему, чтобы успокоить его. На самом деле Лян Фэн не боялся людей с амбициями. Пока амбиции проявлялись разумно, всегда можно было найти способ их контролировать. А эти несколько монахов перед ним — каждый обладал умом, способным просчитать семь ходов вперёд. Он слегка улыбнулся и кивнул: — Тогда поблагодарю настоятеля. Когда освободится время, я сам наведаюсь в храм и послушаю наставления. Нянь Фа снова выразил благодарность и почтительно удалился. Рядом Дуань Цинь тяжело вздохнул: — Господин действительно собирается использовать буддизм? Это действительно означало огромный поворот в его позиции. Когда знамя было поднято по-настоящему, всё уже не ограничивалось нынешним использованием имени «сына Будды». — Можно использовать буддизм, можно использовать даосизм, можно использовать конфуцианство. Главное — применять каждое там, где оно уместно. Лян Фэн наконец всё обдумал. Этот мир всё ещё находился на ранней стадии развития. Даже великие учёные, прочитавшие множество книг, смотрели на мир лишь через призму конфуцианского представления. Разве идеи единства человека и природы так уж сильно отличались от Будды или Лао-цзы? Если даже учёные не могли выйти за пределы своего времени, то что говорить о простых людях, которые не знали даже письменности? Этот мир ещё не был миром науки и истины. Напротив — религия оставалась вечной основой. Поэтому контролировать религию было лучше, чем позволить ей расти бесконтрольно. Если превратить религию лишь в часть воспитания народа, она тоже сможет помогать управлять обществом. Это было похоже на религиозное управление в будущих эпохах: внешне все верования равны и свободны, но фактически государство всё равно осуществляет контроль. Даже в древности всё было не так уж иначе. Китайская ситуация была слишком особенной: любая религия, стремящаяся уйти от мира, не могла сравниться по жизнеспособности с конфуцианством, которое действовало внутри общества. Можно спорить о мировоззрении и методах, но в конечном счёте всё решает сила — кто крепче держит власть, у кого больше средств, кто лучше приспособлен к развитию общества. Даже Дуань Цинь, услышав такие слова, почувствовал, как холодок пробежал по сердцу. Но нельзя было не признать: такая ясная и холодная рассудительность была куда лучше слепой доверчивости. — Если этот монах действительно сможет поколебать варваров под властью сюнну, это будет хорошим делом, — наконец тихо сказал Дуань Цинь. Разумеется. В любое время разрушить силы врага и укрепить собственные — всегда повод для радости. После целого дня государственных дел Лян Фэн устало потёр висок. — Остаётся лишь надеяться, что Чжу Фада обладает способностями Су Циня и Чжан И. Увидев, что лицо Лян Фэна стало бледным, Дуань Цинь обеспокоенно сказал: — Господин слишком долго был в пути, слишком много сил потратил. Не стоит больше вредить здоровью. Лучше как можно скорее отдохнуть. Может быть, пригласить господина Цзян Цзиэня? Лян Фэн немного помолчал, затем покачал головой. — Не Цзиэнь… позови лучше… Боюаня. Если вызвать И Яня, то в девяти случаях из десяти речь снова пойдёт о делах. Но как мог Дуань Цинь позволить Лян Фэну снова откладывать отдых? Тяжело вздохнув, он молча вышел.