Лимб

«Gravitas non vincit, qui supra se videt».

Onus — бремя

***

      Маленькая настольная лампа дрожит, бросая унылые тени на серые стены. Всё вокруг сгустилось, погружаясь в едва проглядную темноту. Воздух казался тягучим и неестественно чистым, будто только закончили влажную уборку, когда вода уже испарилась, но на полу и стенах остался слой хлорки. Дышать было тяжело, слегка щипало в носу, и хотелось вдыхать только через рот.       Она сидела, вцепившись пальцами в собственные колени так, что костяшки побелели, а ткань пошла складками. Тонкие ручейки слёз стекали сами собой, не меняя застывшего выражения лица. Глаза уставились в одну точку и не моргали, отчего белки покраснели и стали влажно блестеть. Губы шевелились беззвучно, она явно произносила какие-то слова снова и снова. Она судорожно выдыхала с тихим хрипом, закусывая нижнюю губу, словно пыталась затолкать этот звук обратно. Пальцы на коленях мелко подрагивали — сначала один, потом все, а плечи пошли крупной дрожью, но она продолжала сидеть прямо, не позволяя себе согнуться, будто если она позволит себе больше, то всё рухнет окончательно.       Плечи резко опали, и она медленно, с ощутимым скрипом, начала сгибаться вперёд, будто её невольно складывали пополам. Голова тяжело упала в ладони, пальцы вцепились в волосы у самых корней. Послышался ломаный выдох, почти беззвучный, а потом из груди вырвался негромкий, но надрывный всхлип, который, казалось, разрывал что-то внутри. Следом ещё один, громче. Рыдания хлынули наружу беспорядочно, то тонкий, скулящий вой, то грубый, гортанный звук, похожий на кашель. Она уже не пыталась их сдержать, рот был открыт, губы тряслись, а слёзы заливали подбородок и капали вниз.       Тело её начало раскачиваться, сначала едва заметно, будто ветка на слабом ветру, а потом всё сильнее. Она качалась вперёд-назад, вперёд-назад, продолжая держать корни собственных волос, и сквозь рыдания пробивался скомканный шёпот. Слова бесследно тонули в соплях и слюне, превращаясь в бессвязный лепет: что-то про «этого не может быть», про «зачем», про то, что было или чего не случилось, разобрать было невозможно. Она повторяла одно и то же снова и снова, качаясь, сжимая голову, и казалось, что внутри неё завелась какая-то бесконечная пластинка, которая не может остановиться.       Движения становились то слишком быстрыми, то вдруг замирали на секунду, будто она спотыкалась о собственное отчаяние. И тогда сквозь всхлипы начали проступать слова. Сначала неразборчиво, будто она пережёвывала их вместе с воздухом.       — Господи… за что?       — Ты ведь видишь? Ты ведь всё видишь! — Голос сорвался, и она заговорила быстрее, сбиваясь, глотая окончания. — Помоги... помоги, я прошу тебя…       Глаза её распахнулись широко, почти до боли, зрачки заметались по комнате: вверх, вниз, в сторону, снова вверх, будто она искала кого-то на потолке, в углах. Белки покраснели, набухли, и казалось, что они вот-вот лопнут от напряжения. Взгляд скакал с предмета на предмет, не задерживаясь ни на чём дольше секунды, она словно искала выход, но не находила.       Она резко замерла, и всё вокруг погрузилось в тягучую тишину. Глаза уставились в одну точку, и лицо на секунду стало пустым.       — Господи, помоги же… — Шёпот был судорожным, прерывистым, буквы сливались в одну липкую массу. Она беспорядочно касалась пальцами груди, лба, плеч, рисуя крест не в тех местах, будто забыла, как это делается.       — Господи, я прошу тебя! — Эхо крика ударилось о стены, и тут же, будто испугавшись собственного голоса, она снова перешла на шёпот. — Боже, помилуй…       Голос её метался, то взлетал до истеричного визга, то падал в низкий, надтреснутый шёпот, похожий на бормотание одержимой. Она хваталась за волосы то одной рукой, то двумя, то тянула их вниз, будто хотела вырвать с корнем. Пальцы дрожали так сильно, что она не могла удержать их на месте, они скользили по лицу, по шее, снова в волосы.       — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... — шептала она, раскачиваясь. — Господи, помилуй…       Голос снова взорвался всхлипом, и она завыла, закрыв глаза, сложившись пополам, и начала глухо биться головой о собственные колени.       Она поднимает голову и глядит вперёд, нижняя губа судорожно трясётся, а по щекам продолжает литься град из слёз.       — Я не уйду, маленький мой… — она берёт его руку и прижимает к своей щеке. — Слышишь? Я не уйду.

***

      Серые облака затянули бескрайнее небо влажной пеленой, скрывая за собой лучи палящего солнца. В келье стало сумрачно, и даже привычный мягкий свет, пробивающийся сквозь приоткрытое окно, казался тусклым и каким-то неестественным. Воздух внутри комнаты успел застояться и прогоркнуть за ночь.       Руслан отрешённо сидел на стуле, поджав под себя ноги, и смотрел в одну точку на противоположной стене, не в силах заставить себя моргнуть. Спина его была сгорблена, плечи опущены, а руки безвольно лежали на коленях. Голова гудела навязчивой болью, как старый дребезжащий мотор, который завели и забыли выключить.       На столе уже привычно стоял деревянный поднос. На нём восседала тарелка с какой-то кашей, которая успела застыть и покрыться тонкой, бледной плёнкой, а рядом кружка с травяным чаем, остывшим до комнатной температуры. Ломтик хлеба лежал отдельно, сухой, с заветрившимися краями, будто его нарезали ещё вчера и забыли принести.       Руслан молча буравил взглядом пищу, так и не собираясь к ней прикасаться. Он смотрел на кашу так долго, что края тарелки начали расплываться в глазах, превращаясь в размытое пятно, и только спустя несколько секунд, когда он снова сфокусировал зрение, до него дошло — он просто пялится в одну точку уже приличное количество времени.       Шатен бегло глянул на противную массу и жалобно поморщился, роняя голову на собственные колени. Лоб коснулся ткани брюк, и он на мгновение замер, чувствуя, как грубая поверхность впивается в кожу. Веки тяжело опустились, и он замер, стараясь ни о чём не думать, просто дышать ровно и глубоко, пока в груди медленно разрасталась давящая тяжесть.       Кусок в горло не лез, и от вида пищи становилось тошно. Мало того, что ночь выдалась беспокойной — он крутился весь вечер туда-сюда как юла, сбивая простыни, после такого голова на утро болит так, будто по ней несколько раз кувалдой долбанули, так ещё он не помнил, что ему снилось, но после пробуждения остался противный осадок.       Он поднял голову и снова посмотрел на поднос. Рука медленно потянулась к ложке, и пальцы сомкнулись вокруг холодной деревянной ручки. Шатен аккуратно помешал содержимое. Масса была густой, комковатой, с противно-скользкой плёнкой на поверхности. Ложка упала в тарелку с глухим стуком, ударяясь о край посуды, и Руслан моментально отдёрнул руку.       — Не могу, — сказал он в пустоту. Голос прозвучал хрипло, почти беззвучно, и он даже не понял, сказал ли это вслух или просто подумал.       Шатен обхватил кружку ладонями, чай был каким-то противно-тёплым, почти комнатной температуры. Руслан сделал глоток. Напиток оказался травяным, горьковатым, с лёгким привкусом мяты и чего-то ещё. Он поморщился, отставляя кружку обратно и отодвигая поднос подальше от себя.       Руслан замер, глядя на свои руки. Пальцы чуть заметно дрожали, когда он задерживал руку на весу. Пульс глухо бился где-то в горле, и каждый удар отдавался в затылке короткой болью.       Под рёбрами навязчиво закололо чувство, которое он сначала не смог идентифицировать — это была не боль, точно не голод и не отчаяние. Что-то, что в один момент появляется и не покидает долгое время, прицепляясь как клещ. Оно преследует тебя везде, где бы ты ни был и что бы ты ни делал. Особенно это чувство обостряется, когда ты ничего не помнишь, буквально ничего из собственной жизни.       Пустота. Просто пустота. Она ощущается как разлитый клей, который не сохнет, а только тянется, вязко заполняя всё пространство изнутри, затекая в каждую щель. Она не давит — она просто перманентно шумит где-то на периферии. Будто внутри него выключили свет, и там, где раньше что-то жило, просто погибло от нехватки витаминов. Пустота, которая не имеет ни формы, ни цвета, ни запаха, но которую чувствуешь каждой клеткой — это как зияющая дыра там, где должно было быть что-то важное. Это не тоска, может, в какой-то мере и апатия, но главное — это отсутствие того, чего он даже не помнил.       Руслан моргнул, пытаясь избавиться от наваждений, и дёрнул плечом, будто пытаясь сбросить с себя невидимый груз. Он раздражённо провёл ладонью по лицу, размазывая несуществующие слёзы, и глубоко вздохнул, медленно поднимая голову, чувствуя, как затекли мышцы шеи. Мир перед глазами поплыл: стены начали медленно вращаться, стол накренился, а перед взором заплясали мелкие, чёрные мушки. Они метались из стороны в сторону, застилая взгляд тёмной пеленой. Он зажмурился, сжимая глаза так сильно, что под веками вспыхнули оранжевые круги, но мушки не исчезли — они продолжали мельтешить где-то внутри, за глазными яблоками, словно выжженные на сетчатке.       Он судорожно вздохнул, вцепившись пальцами в край стола, чтобы не упасть. Дерево было шершавым, с мелкими зазубринами, которые впивались в подушечки пальцев. Руслан заставил себя открыть глаза и сфокусироваться на чём-то одном — на своей руке, лежащей на столе. Пальцы дрожали, сначала едва заметно, потом сильнее, будто внутри него включили какой-то вибрирующий механизм, который не мог остановиться.       Маленькая, тесная комнатка с жёлтыми обоями в цветочек и старой газовой плитой, на которой всегда стоял закопчённый чайник. Он сидел на табуретке, поджав под себя ноги, и смотрел в стену ровно так же, как сейчас. На столе лежал телефон, экран загорелся светом, оповещая, что пришло уведомление — одно короткое сообщение, после которого мобильник вновь погас. Он не хотел его открывать. Он и так прекрасно знал, что там. Руслан продолжал сидеть, глядя в пустоту, чувствуя, как внутри него что-то медленно обрывается, как натянутая нить, которая в конце концов всё же лопнула, разрываясь на несколько частей.       «Бабушка умерла».       Два слова. Они всплывали и монолитом стояли перед глазами.       Руслана стало потряхивать сильнее. Дрожь началась с пальцев, поднялась к запястьям, прошла до локтя и поползла к предплечьям, добираясь до плеч, и он не мог её остановить. Она била его мелко, будто он стоял на морозе без одежды. Он сжал кулак другой руки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь унять внезапный озноб, но не помогало. Губы его дрогнули, и он почувствовал, как к горлу подступает что-то горячее.       Сладковатый, маслянистый запах жареной выпечки разносился по всей маленькой квартире, забиваясь в щели между старой мебелью и выцветшими шторами. Он сидел за кухонным столом, свесив ножки со стула и беспорядочно болтая ими, наблюдая, как махонькая старушка колдует у плиты в застиранном фартуке с вышитыми по краю цветами. Она оборачивалась, улыбалась ему своей тёплой, чуть виноватой улыбкой и говорила: «Сейчас, сейчас, внучок, потерпи ещё чуть-чуть». А потом ставила перед ним тарелку с румяными, пухлыми сырниками, посыпанными сахарной пудрой, и он скорее накалывал кусочек на вилку, быстрее отправляя в рот, обжигая язык, потому что не мог ждать.       Шатен не помнил её лица, но всплывало лишь отчётливое ощущение тёплой ладони и мягкий, чуть хрипловатый голос, который называл его «внучок». Она каждый раз покупала ему мороженое, даже когда тот был уже взрослым, и каждый раз она звонила по воскресеньям, чтобы спросить, как дела, а он всегда говорил «нормально», потому что не знал, что ещё сказать.       Руслана затрясло сильнее, на этот раз так, что стул под ним жалобно скрипнул. Он не понял, когда это произошло, но внутри него, там, где расползалась противная пустота, вдруг что-то глухо треснуло, как ломается сухая ветка под ногой. Он видел перед собой не комнату, не стол и даже не проклятый поднос с противной пищей — перед глазами усердно пытался нарисоваться образ открытого гроба. Сознание пыталось вынести фрагменты того, как небольшой гроб опускали в землю, как левая рука загребала три раза землю и кидала в могилку, но всё было тщетно. Никаких образов не всплывало, словно этого никогда не было.       Руслан сидел на стуле, сжимая край стола так, что костяшки побелели, и чувствовал, как внутреннее чувство перетекает во что-то вязкое, что поднималось из груди в горло, сжимая его всё сильнее и не отпуская. Дрожь не проходила. Она не становилась сильнее, но и не ослабевала, просто держала его в своих тисках, будто кто-то невидимый тряс его за плечи, не собираясь останавливаться и уж тем более отпускать. Воздух вокруг него становился плотным, лёгкие сжимались, не давая возможности сделать вдох, и он судорожно хватал ртом кислород, но его всё равно было мало. Он задыхался в этой маленькой келье, в этом спёртом воздухе, в этой тишине, которая давила на уши, заполняя их тупым, пульсирующим звоном.       Руслан попытался вдохнуть глубже, специально, с усилием, но мышцы груди свело судорогой, и вместо глубокого вдоха у него вырвался короткий, хриплый выдох, похожий на всхлип. Сердце сбивчиво колотилось где-то в горле, и он слышал каждый удар, каждый толчок.       Шатен вновь сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, надеясь, что боль приведёт его в чувства, но снова не помогло. Он в очередной раз попытался вдохнуть и снова не смог. Грудную клетку будто сдавило стальным обручем, который не давал расправиться лёгким, и он почувствовал, как холодный липкий пот выступает на лбу и стекает по вискам тонкими струйками. Вещи вокруг начали снова терять чёткость — стол расплылся, каша стала размытым пятном, а стены поплыли в стороны. Он зажмурился, пытаясь остановить это вращение, но веки дрожали, и через них пробивались оранжевые круги, вспыхивающие и гаснущие в такт с каждым ударом сердца.       «Успокойся, успокойся…» — тараторил про себя Руслан, повторяя одно и то же слово из раза в раз.       Он попытался дышать медленно, считая про себя, но цифры сбивались, дыхание срывалось, и он чувствовал, как паника закипает где-то внутри, поднимаясь из пустоты, которая обжилась у него под рёбрами. Она была горячей, заливала его изнутри, заставляя тело покрываться мурашками, а пальцы бессильно скользить по столу, не находя опоры.       Тушенцов с трудом оттолкнул стул и поднялся. Ноги дрожали, колени подгибались, но он заставил себя сделать шаг. Потом ещё один. Комната перед глазами качнулась, и он выставил руку вперёд, чтобы не упасть, ладонь коснулась холодной перекладины у изножья постели, и Руслан на мгновение замер, чувствуя, как прохлада под пальцами немного приземляет его, возвращая ощущение реальности. Он осторожно двинулся дальше, словно шёл по тонкому льду, который мог проломиться в любой момент.       Рука сама собой вытянулась вперёд, нащупывая шершавую поверхность подоконника, и пальцы вцепились в край с такой силой, что костяшки побелели, а ногти впились в старое, потрескавшееся дерево, оставляя на нём бледные полулуния.       Створка окна была прикрыта неплотно, и сквозь щель пробивался тонкий, едва уловимый поток свежего воздуха. Руслан судорожно нащупал деревянную ручку с выщербленным краем и попытался сжать её пальцами, но те дрожали так сильно, что он не мог ухватиться как следует. Он сжал их сильнее, почувствовав, как по ладони пробегает острая, колючая боль от занозы, которая впилась в подушечку пальца. Он перехватил ручку поудобнее, сжал её что было сил, дёрнул створку на себя, но та не поддалась с первого раза. Тогда Руслан упёрся плечом в раму и рванул снова, на этот раз она поддалась, отворившись с глухим, протяжным скрипом, который разнёсся по тихой келье, отскочив от стен.       Холодный, влажный воздух хлынул в лицо, ударив по щекам, проникая под одежду и оставляя на коже приятные, колючие мурашки. Он судорожно вдохнул его полной грудью, будто человек, который долго пробыл под водой и наконец вынырнул на поверхность. Лёгкие наполнились свежестью, смешанной с запахом мокрой листвы и влажной земли. Ветер ласково коснулся его лица, пошевелил влажные волосы на лбу, и Руслан зажмурился, чувствуя, как прохлада постепенно остужает горячую кожу.       Он стоял так несколько тягучих мгновений, вцепившись в подоконник, и просто с усилием дышал, но с каждым новым вдохом воздух проходил всё глубже, разгоняя тот липкий ком, который сжимал горло и не давал дышать. Сердце всё ещё колотилось где-то в груди, но уже не так бешено, и шум в ушах понемногу стихал, уступая место тишине. Он медленно открыл глаза и уставился в серое, низкое небо, висящее прямо над монастырём. Тяжёлые облака клубились над головой, набухая влагой, и казались почти осязаемыми, будто их можно было потрогать рукой.       Дрожь, которая держала его последние минуты, начала стихать. Сначала перестали трястись пальцы, потом плечи, а потом и всё тело, медленно возвращаясь в своё обычное, спокойное состояние. Он дышал ровно, чувствуя, как с каждым выдохом из него выходит та горячая паника, которая заполняла его изнутри. Пальцы на подоконнике постепенно разжались, и он позволил себе просто стоять, глядя в это серое, безрадостное небо, в котором не было ни единого просвета.       — Нужно уходить отсюда, — тихо выдохнул Руслан.       Ветер то постепенно стихал, то вновь выл резким порывом. Руслан медленно перевёл взгляд вниз, на двор, который расстилался прямо под его окном, и вдруг понял, что ни разу толком не рассматривал его, только мельком, когда выходил на улицу или возвращался с работы.       Он подался вперёд, упираясь локтями в подоконник, и вытянулся наружу по пояс, чувствуя, как прохладный воздух касается лица и шеи. Двор был пуст, ни монахов, ни суеты, только плиты, по которым ещё недавно стекали капли дождя, и редкие лужицы, в которых отражалось хмурое небо.       Руслан перевёл взгляд левее, и сердце его на мгновение замерло. Ворота. Массивные, деревянные, обитые почерневшим от времени железом. Он видел их раньше, но только сейчас, глядя с высоты второго этажа, оценил их масштаб. Они высокие, без единой щели, как неприступная стена, которая отделяла его от всего, что было снаружи. Он вглядывался в них так пристально, будто пытался найти какую-то слабину, но ворота стояли неподвижно, и даже ветер не шевелил их тяжёлые створки.       Шатен наконец оторвался от ворот, и взгляд его упал на то, что находилось прямо напротив него — величественная церковь. Каменная, с золотыми куполами, которые даже в серый, пасмурный день слабо мерцали, отражая скудный свет. Стены церкви были сложены из крупного, грубо обработанного камня, кое-где тронутого мхом и временем, но казались такими прочными, что могли простоять ещё не одно столетие. Руслан задержал взгляд на её очертаниях, осознавая, что ещё ни разу не был внутри, хотя звуки колоколов будили его каждое утро, и теперь ему казалось нелепым, что он проходил мимо неё столько раз, даже не заглянув внутрь.       Руслан перевёл взгляд правее, туда, где за жилым корпусом начиналась узкая, вымощенная камнем дорожка, уходящая в сторону сада. По этой кладке он шёл с отцом Эдуардом к Илье, где они работали под раскидистыми деревьями. Сад был скрыт от его глаз, поскольку находился по большей части за жилым корпусом, но он знал, что там, тянутся ровные ряды деревьев, мокрые от дождя, с тяжёлыми, ещё зелёными яблоками, которые уже начали наливаться соком. Он вспомнил, как они с Ильёй стояли под старой раскидистой яблоней, как пахло влажной землёй и прелой листвой.       В голову болезненно что-то ударило, и он мгновенно помотал головой, стараясь отогнать лишние раздумья. Взгляд зацепился за трещину в подоконнике, и он аккуратно коснулся её кончиком пальцев.       «Почему я не могу выйти за пределы кельи без разрешения? Почему меня насильно отправляют обратно в комнату, как только я пытаюсь хоть немного освоиться?» — Руслан болезненно выдохнул, поморщившись.       Ответов не было, да и приходить они не особо хотели.       Отец Эдуард всегда выглядел спокойным и рассудительным. Он говорил мягко, ровно, но за этой мягкостью чувствовалась железная сталь. Сталь, которая не гнулась и не ломалась. Сталь, которая решала, кому можно выходить, а кому сидеть взаперти. Шатен сжал зубы так, что челюсти заныли.       Илья? Он добрый, открытый, с лёгкой улыбкой и тёплым взглядом, но он никогда не говорил о том, что происходит за стенами монастыря. Он никогда не рассказывал, как попал сюда. Он никогда не спрашивал, хочет ли Руслан уйти. Он просто принимал всё как данность — работу, молчание и изоляцию. Будто так и должно быть. Будто отец Эдуард решает, что им делать.       В груди вновь разрасталось тяжёлое напряжение, которое грозило выплеснуться наружу криком, но он заставил себя глубоко дышать, раз за разом пробиваясь сквозь давящий ком в горле.       «Почему меня держат здесь? — мысль билась в висках, пульсируя в такт сердцу. — Почему они не хотят, чтобы я видел других? Почему я должен сидеть в этой комнате, есть эту пресную еду, смотреть в это окно и делать вид, что всё в порядке?»       — Ну не мог я сам добровольно сюда прийти, — тихо прошептал Тушенцов, отталкиваясь от окна и закрывая створку.       Внутри него разрасталось ровное пламя, которое не обжигало, но грело так, что кожа на руках покрывалась мурашками, а в груди становилось тесно. Он не знал, что делать с этим пламенем, но знал, что оно не даст ему сидеть сложа руки, пока его держат в этой клетке. Шатен не знал, как сможет выбраться отсюда, не знал, что его ждёт за этими стенами, но знал одно — он обязательно найдёт выход.       Руслан шагнул к двери, не глядя на поднос, на остывшую кашу, на книгу, которая так и лежала на постели. Он знал, что если сейчас остановится, если позволит себе замешкаться хотя бы на секунду, то не выйдет. Он снова сядет на этот проклятый стул, уставится в стену и будет ждать, пока кто-то решит за него, что делать дальше, но он не хотел ждать.       Рука легла на холодную ручку, пальцы сжались вокруг неё, и он потянул дверь на себя. Она поддалась с тем же протяжным скрипом, который уже успел стать привычным, и Руслан шагнул в коридор, прикрыв за собой дверь так тихо, как только мог. Сердце колотилось где-то в горле, и он замер на мгновение, прислушиваясь к тишине, которая обступила его со всех сторон. Коридор был пуст, ни шагов, ни голосов, только редкие масляные лампы, развешанные через равные промежутки, отбрасывали на каменный пол тусклые, дрожащие пятна, которые колебались от малейшего движения воздуха.       Он бесшумно выдохнул и двинулся вперёд. Шаги его были лёгкими, но в этой неестественной тишине каждый шорох казался громким, как удар колокола. Он старался ступать на пятки, потом перекатываться на носок, как учили когда-то в детстве, и сам не знал, откуда в голове всплыло это воспоминание. Ковёр под ногами был старым, вытертым, с въевшейся пылью, и он заглушал звуки. Руслан шёл медленно, стараясь не смотреть по сторонам, но краем глаза замечал череду одинаковых дубовых дверей, которые тянулись вдоль стен, и каждая из них казалась ему ловушкой, готовой распахнуться в любой момент и выпустить наружу кого-то, кто задаст вопросы, на которые у него нет ответов.       Он добрался до лестницы и начал спускаться, держась за шершавую стену, чтобы не оступиться. На полпути он остановился, прислушиваясь к тому, что происходило внизу. Неразборчивые голоса доносились откуда-то издалека, возможно, из кухни, и он замер, вглядываясь в полумрак, пытаясь понять, не идут ли они к лестнице. Но голоса стихли, и через несколько долгих, тягучих секунд Руслан продолжил спуск, чувствуя, как внутри него нарастает странное, почти детское облегчение от того, что его не заметили.       Он вышел во двор, и прохладный, влажный воздух ударил в лицо, смешиваясь с запахом мокрой земли и прелой листвы. Небо всё ещё было серым и казалось, что оно нависает над монастырём, как огромная мокрая простыня, готовая упасть в любой момент. Руслан остановился на мгновение, привыкая к свету, и огляделся. Двор был так же пуст, ни монахов, ни суеты, только редкие лужицы на каменных плитах, в которых отражалось хмурое небо, и мокрые кусты, поникшие под тяжестью дождя.       Он сделал шаг в сторону церкви, откуда доносилось тихое, мерное пение, которое разносилось по двору. Шатен уже почти дошёл до церковных дверей, с каждым шагом приближаясь к пению, но вдруг остановился. Что-то острое дёрнулось внутри, заставляя замереть на месте. Рулсан посмотрел на высокие двери, на золотые купола, которые даже в серый день слабо мерцали, и вдруг понял, что он не хочет туда. В одно мгновение весь интерес к этому месту пропал.       Тушенцов развернулся и пошёл в другую сторону между садом и жилым корпусом, туда, где виднелась высокая каменная стена, которая опоясывала монастырь со всех сторон. Он сам не знал, зачем идёт именно туда, но ноги несли его сами, будто знали что-то, чего не знала его голова. Он шёл по мокрым плитам, чувствуя, как холодная вода просачивается сквозь подошвы кедов, и старался не обращать внимания на то, что с каждым шагом в груди становилось все тревожнее.       Забор сложенный из крупного серого камня, возник перед ним неожиданно, который кое-где был тронут мхом и временем. Он казался неприступным, и Руслан, подойдя к нему вплотную, задрал голову, разглядывая его вершину, которая терялась где-то в сером, низком небе. Камни были плотно пригнаны друг к другу, без единой щели, без единой трещины, которая могла бы дать маленькую надежду разглядеть, что же там, за пределами. Он пошёл вдоль стены, медленно, почти касаясь её плечом, и вглядывался в каждую трещину, в каждый выступ, в каждый камень, который казался чуть более выступающим, чем остальные. Где-то на уровне его головы он заметил небольшую выемку, в которую могла бы поместиться ступня, но она была слишком мелкой, слишком ненадёжной, чтобы дать опору. Он попробовал ухватиться за край следующего камня, но тот был гладким, отполированным до блеска, и пальцы соскользнули.       Шатен продолжал идти, не останавливаясь, и вглядывался в каждую деталь, как в загадку, которую нужно разгадать. В груди его разрасталась решимость, которая не давала ему остановиться, не давала вернуться в келью и снова сесть за стол, уставившись в стену. Он знал, что где-то здесь, в этой каменной кладке, обязательно должна быть слабина, должна быть трещина, которая даст ему выход. Он просто должен приложить больше усилий и в конце концов её найти.       Шатен всё шёл вдоль забора стараясь не обращать внимание на мелкий дождь, что вновь начал моросить. Он уже прошел два угла, как вдруг взгляд его упал на что-то, что заставило его замереть на месте. Деревянные, обитые почерневшим от времени железом, ворота, они возвышались перед ним, дразняще отделяя его от всего, что было снаружи. Он остановился в нескольких шагах от них, чувствуя, как внутри него разрастается странное, почти липкое волнение, которое заставляет сердце биться быстрее, а дыхание становиться глубже.       Руслан подошёл ближе, почти касаясь носом грубого дерева, и поднял руку, проводя ладонью по поверхности. Доски были шершавыми, с глубокими трещинами, в которых застряли капли дождя, и пахли они старой древесиной, смешанной с запахом сырого железа и влажной земли. Он провёл пальцами по краю одной из обивок, нащупывая неровности, и почувствовал, как железная полоса, холодит кожу. Он надавил на неё, но она не поддалась. Руслан попробовал толкнуть ворота плечом, но они стояли неподвижно, как вросшие в землю, и даже не дрогнули. Он отступил на шаг, разглядывая их снизу доверху. Ворота были высокими, выше его роста раза в три, и казались такими тяжёлыми, что их не смог бы сдвинуть и десяток человек. Он прищурился, вглядываясь в замочную скважину, она была глубокой и в ней не видно было ключа. Шатен попытался заглянуть в щель между досками, но они были пригнаны так плотно, что даже свет не проходил сквозь них. Он стоял, вглядываясь в эту тёмную стену, и чувствовал, как внутри него медленно закипает глухое раздражение, смешанное с отчаянием и злостью.       — Ну и что ты тут рассматриваешь?       Голос раздался прямо за его спиной, и Руслан вздрогнул, резко оборачиваясь. Сердце пропустило удар, а затем сбивчиво забилось где-то в горле. Перед ним стоял парень, его русые волосы, небрежно падающие на лоб, слега намокли от дождя, спокойные, немного усталые глаза, и брови, что сползли к бровям. Он был одет в такую же белую рубаху, как и сам Руслан, но рукава её были закатаны до локтей, открывая худые, жилистые руки.       — Куда это ты собрался? — спросил он, скрестив руки на груди.       Руслан опешил. Он смотрел на незнакомца, чувствуя, как внутри него нарастает растерянность, смешанная с паникой. Он не знал, что ответить, и слова застряли где-то в горле, не находя выхода. Шатен замялся, переведя взгляд с парня в сторону и обратно.       — Никуда. Я просто… смотрю.       Парень усмехнулся, но усмешка была невесёлой, почти горькой, и он шагнул ближе, протягивая руку и хватая того за рукав. Пальцы его были сильными и он потянул его в сторону, оттаскивая от ворот, как ребёнка, который слишком близко подошёл к опасному месту.       — Знаю я, что никуда, — сказал он, и голос его стал чуть громче. — Проходили уже. Нечего там делать.       Тушенцов выдернул руку, чувствуя, как в груди закипает раздражение, смешанное с любопытством. Он нахмурился, глядя на незнакомца.       — А если я уйти хочу?       Тот отрицательно покачал головой, как будто слышал это уже тысячу раз.       — Бессмысленно это. Монастырь тебя просто так не отпустит. Даже если переступишь за порог, пойдёшь по лесной дороге, либо потеряешься и не вернёшься, либо дорога сама тебя обратно выведет. — русый пожал плечами.       Шатен стоял, чувствуя, как чужие слова врезаются в него, как стрелы, которые по подают четко в яблочко и не дают собраться с мыслями. Он смотрел на него, пытаясь понять, шутит он или говорит серьёзно, но лицо незнакомца было спокойным, даже немного усталым, и в нём не было ни капли насмешки.       — Ну бредятина, — выдавил из себя Руслан, закатывая глаза.       Тот снова пожал плечами, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на иронию.       — Ну-ну, не верь. Не так давно один человек у нас так ушёл и больше его не видели. Может, и правда ушёл. А может… — он замолчал, не договорив.       — Ты вообще кто такой?       — Иван я. Трудник. — русый усмехнулся, откинув челку в сторону. — Но ты, смотрю, новенький, да? Почему тебя на службе сегодня не было?       — Меня в келье заперли. — Руслан махнул рукой в сторону жилого корпуса, чувствуя, как внутри него снова закипает раздражение. — В трапезную ходить нельзя, на службы, по всей видимости, тоже. Один раз только к Илье в сад напросился, и всё.       — Понятно. — Ваня молча покачал головой и разочарованно вздохнул. — Отец Эдуард?       Руслан кивнул, чувствуя, как внутри него продолжает шевелиться странное, почти дикое любопытство.       — А за ворота вообще выйти нельзя?       Бессмертных снова нахмурился, глядя на него, как смотрят на человека, который собирается совершить какую-то глупость и не собирается слушать предостережения.       — Думать об этом забудь. За ворота выйти можно, скотина там, за ними, но монастырь даёт возможность выйти не всем. Он, — Ваня замялся на мгновение, подбирая слова, — как будто чувствует, кто и зачем. Если попробуешь убежать, ему это не понравится и тогда будет хуже.       Тушенцов нахмурился, слушая этот бред. Всё это казалось ему абсурдным, почти смешным — это место, которое «чувствует» и «не пускает». Он стоял, глядя на Ивана, и в какой-то момент ему захотелось истерично рассмеяться, но он сдержался.       — Монастырь может разозлиться? Ты сам-то слышишь, что говоришь?       — Слышу и тебе советую прислушаться. Ладно, проехали, — русый вскинул брови, наконец расслабившись. — тебя то хоть как звать?       — Руслан я.       Бессмертных дружелюбно протянул руку вперед и шатен несколько секунд потупил, глянув на распростертую ладонь, но все таки на жест ответил, ради приличия.       Ваня ушёл так же внезапно, как и появился. Просто развернулся, бросил короткое «Ладно, бывай» и двинулся в сторону церкви, не оглядываясь. Его фигура быстро растворилась в серой пелене мелкого дождя, и через несколько мгновений Руслан остался один. Он снова перевёл взгляд на массивные, деревянные ворота, они стояли перед ним, как молчаливое напоминание о том, что он здесь — не гость, а пленник. Шатен смотрел на них, и в голове его снова и снова звучал голос Ивана.       «Бессмысленно это. Монастырь тебя просто так не отпустит. Дорога сама тебя обратно выведет».       Руслан сжал зубы так, что челюсти заныли, и внутри закипало упрямство, которое не давало ему сдаться. Он не хотел верить, но где-то глубоко внутри, в той части сознания, которую он не мог обмануть, Руслан почему-то знал — Иван не врал. В его голосе не было ни грамма лжи.       Он стоял, глядя на ворота, и чувствовал, как внутри него продолжает разливаться предательское раздражение — не на Ивана, не на отца Эдуарда, а на самого себя. На то, что он позволил себе поверить в эти бредовые слова, который появился из ниоткуда и исчез так же внезапно. Руслан развернулся и пошёл прочь от ворот, не зная, куда направляется, но точно зная, что в келью он сейчас не вернётся. Он не мог снова сесть на этот проклятый стул, уставиться в стену и делать вид, что ничего не произошло.       Ноги сами понесли его вдоль стены, мимо мокрых кустов, мимо лужиц, в которых отражалось серое небо. Он шёл, не разбирая дороги, и в голове его одна за другой проносились обрывки мыслей, которые не хотели сопоставляться. Слова Ивана о том, что лес не отпускает. Лицо отца Эдуарда, спокойное и бесстрастное, с глазами, которые смотрели сквозь него. Илья, который никогда не задавал вопросов, никогда не пытался выяснить, что происходит за стенами монастыря. И ворота. Эти проклятые, массивные ворота.       Шатен продолжал идти, не замечая, как холодный ветер касается его лица, как мелкий дождь оседает на волосах и плечах. Он шёл и продолжал мусолить тему, что всё это похоже на какой-то жестокий сон, из которого он никак не может проснуться и что самое страшное — он не знал, хочет ли он проснуться. Потому что если этот сон был реальностью, то что тогда было реальностью до него?       Руслан остановился, чувствуя, как голова начинает кружиться, и понял, что стоит перед калиткой, ведущей в сад. Он толкнул дверцу, и та поддалась с глухим, протяжным скрипом, который разнёсся по тихому саду. Руслан шагнул внутрь, чувствуя, как под ногами хлюпает влажная земля, и остановился на мгновение, привыкая к тишине, которая обступила его со всех сторон. Сад был пуст и казался таким же покинутым, как и двор. Только старые яблони, поникшие под тяжестью дождя, стояли в ряд, их ветви касались друг друга, создавая причудливые тени на влажной траве.       Старая деревянная лавочка стояла под раскидистой яблоней, чьи ветви спускались почти до земли, скрывая её от посторонних глаз. Он подошёл, чувствуя, как ноги гудят, и опустился на мокрое дерево, не обращая внимания на холод, который проникал сквозь одежду. Шатен сел, опёрся локтями о колени, и уставился в одну точку перед собой, пытаясь собраться с мыслями.       Мелкий дождь оседал на его плечах и волосах, и в голове его одна за другой проносились обрывки мыслей, которые он не мог остановить. Руслан сжал пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Он понимал, что скорее всего, Иван не врал, но он также знал, что не может просто сдаться. Он должен был хотя бы попытаться.       Тушенцов поднял голову, глядя на мокрые ветви яблони, и мысль, которая зародилась где-то в глубине сознания, начала обретать форму. Ваня сказал, что лес возвращает обратно, что дорога всегда ведет обратно, но он не сказал, что это единственный путь. Он не сказал, что нет других дорог. Руслан перевёл взгляд на стену, которая виднелась сквозь ветви, и почувствовал, как внутри него что-то шевельнулось.       «Что, если выход не в воротах? Что, если он где-то ещё?»       Он вспомнил, как Ваня сказал, что за воротами есть лес, и что лес не отпускает, но что, если не идти по дороге? Что, если уйти в сторону, обойти лес? Он не знал, есть ли там дорога, но мысль засела в голове, как заноза, и не давала покоя. Он сидел, глядя на стену, и в голове его рождался план.       Шатен не знал, сработает ли это. Не знал, сможет ли он найти выход, но знал одно: если он не попытается, то никогда не узнает, и эта мысль грела его изнутри, не давая остановиться. Он поднялся, чувствуя, как затекли ноги, и медленно пошёл обратно к калитке. Теперь у него была цель.