Лимб

       «Inter vitam et mortem spatium est, ubi tempus aliter fluit».

Casus — падение

***

      Вечерние лучи лениво стекали по верхушкам вековых деревьев, бросая причудливые, изломанные тени на влажную землю. Могучие стволы устремлялись к самому небу, их кроны терялись в синеве, создавая ощущение бесконечной высоты. Высокая трава цеплялась за одежду, влажно шурша под ногами.       Тушенцов уже около получаса пробирался по едва заметной, давно заброшенной дорожке, по которой, судя по всему, в последний раз ступала нога человека пару лет назад. Рюкзак на спине казался с каждым шагом всё тяжелее, от чего плечи начали ныть, но останавливаться было нельзя, поскольку солнце неумолимо клонилось к закату, и успеть заснять монастырь при красивом освещении — было вопросом принципа.       Он снова поправил лямки, матерясь сквозь зубы.       Вокруг царила оглушительная тишина, нарушаемая лишь нежным щебетом птиц где-то в кронах и назойливым жужжанием комаров. Один такой кровопийца пристроился прямо над ухом, и он машинально помахал рукой возле головы, отгоняя живность.       Руслан выругался, когда очередная цепкая ветка хлестнула его по лицу, а нога предательски соскользнула с влажного, поросшего мхом камня. Он едва не потерял равновесие, и лишь чудом удержался от падения, вцепившись в тонкий ствол молодой берёзки.       — Да ёб твою мать! — Руслан отдёрнул рукав, который снова зацепился за колючий куст.       Каждое дерево, казалось, норовило поставить подножку, каждый куст желал схватить за одежду, а земля под ногами то и дело оказывалась коварной ловушкой из рыхлого грунта и скользких корней. Пот струился по вискам, дыхание сбилось, а чувство нарастающего раздражения уже грозило взорваться гневным криком. Он толкал ветви с такой силой, что они отскакивали назад с возмущённым шорохом, и несколько раз спотыкался, чуть не растянувшись в грязной луже.       Тушенцов остановился, чтобы перевести дух, и тут же поймал себя на мысли, что взгляд невольно замирает на чём-то совершенно другом. Прямо перед ним, сквозь густую хвою, пробивался тонкий луч солнца, золотым мечом пронзая полумрак. На этом же луче повисла тончайшая паутинка, украшенная мельчайшими капельками росы, что искрились, словно бриллианты. Руслан забыл о своей усталости и раздражении, зачарованный этой хрупкой красотой. Он осторожно переступил через очередной поваленный ствол, снова почувствовав, как противно хлюпает ботинок в грязи, но вместо очередного ругательства лишь покачал головой.       Его злила непроходимость, эти бесконечные препятствия, заставляющие тратить вдвое больше сил, но при этом он не мог не восхищаться. Вот по стволу старого дуба, покрытого мхом, будто плюшевым одеялом, ползёт ярко-красный жук. Вот из-под вороха жухлой листвы выглядывает семейство крохотных грибов, похожих на сказочные домики. Влажный, пряный запах леса, который только что казался затхлым и давящим, вдруг наполнился свежестью, когда порыв ветра принёс аромат влажной ели и распустившейся черёмухи. Сквозь плотную зелень просвечивало небо, и его чистая синева казалась нереальной.       Он продолжал продираться вперёд, проклиная каждый сук и корень, но при этом его взгляд то и дело ловил игру света на листьях, изящный изгиб папоротника или яркое пятно дикого цветка, и на мгновение все трудности отступали перед невольной красотой, окружающей его со всех сторон.       Навигатор то и дело зависал, упрямо показывая, что Руслан ни на шаг не сдвинулся с места. Лишь спустя несколько гневных ругательств, электронная точка резко перемещалась на карте, сигнализируя, что до цели осталось совсем ничего.       — Чтобы я ещё раз в такие ебеня поехал, — в очередной раз выругался Тушенцов себе под нос, перешагивая через массивное, покрытое мхом и гнилью упавшее дерево, преградившее путь.       Он полдня занимался оборудованием, ибо в самый последний момент выяснилось, что без диктофона звук на камере звучит ущербно. Пришлось в экстренном порядке искать у однокурсников какую-нибудь петличку.       За очередным поворотом тропы его глазам открылась поляна, и Руслан на секунду замер. Из-за деревьев виднелись какие-то кривые, сложенные из камня полуразрушенные постройки. Он уже было обрадовался, сделал несколько шагов вперёд, но присмотревшись, понял: это всего лишь старая хозяйственная пристройка, вероятно, скотный двор или что-то в этом роде. Стены ещё торчали, но крыши не было и в помине.       Пришлось обогнуть руины и снова углубиться в лес. Тропа вильнула в сторону, и ещё минут через десять, когда Руслан уже начал злиться и подумывать, не развернуться ли обратно, деревья расступились.       Красные кирпичи, когда-то аккуратно уложенные, теперь крошились, валяясь пыльными кучами у изножья стен. Чёрные купола были утыканы трещинами, а на некоторых и вовсе отсутствовали шпили.       «Трансформация образа религиозных сооружений в постсоветском пространстве: от сакрального к туристическому». Именно так звучала тема его дипломной работы. Но для того, чтобы написать что-то действительно достойное, требовались не только статьи и диссертации, но и живой видеоматериал. Руслан цыкнул, вспоминая недавний диалог с другом.

***

      На спинке стула покоилось несколько неубранных в шкаф вещей. Подле стола валялся ворох свернутых носок, а на самом столе путалась куча проводов.       — Ну вот че ты один в эти дебри попрёшься? — протянул парень, заваливаясь на свою постель.       — Коль, отвали. — Руслан, не оборачиваясь, запихивал в боковой карман пауэрбанк. — Ну делов на полчаса. Нет мне надо целый табор тащить туда.       — Да мы с пацанами хотели в бар завалиться вечерком, культурно отдохнуть, а ты… — Коля ткнул пальцем в сторону рюкзака. — вон, в монастырь свой лезешь, вместо того чтобы нормально отдохнуть.       — Я как будто на всю оставшуюся жизнь собрался, — буркнул Руслан, затягивая лямку. — Ты за меня дипломную работу сдавать будешь? Твою тему про сериалы и мемы Попов нахуй культурно пошлёт.       — Не неси хуйню, — блондин обиженно ткнул другу фак, но без злобы. — Вообще-то, нашему псевдо актеру даже очень понравилась моя тема. «Трансмедийные нарративы в интернет-культуре», звучит, а?       — Звучит так, будто ты с потолка слова собирал.       — Ой всё, — Ромадов перевернулся на живот, подпёр подбородок кулаками. — Ты со своей «сакральной трансформацией» в архивах пропадёшь, а я на хайпе выеду. Ладно, петличку я в тумбочку положил, возьми.       Руслан заглянул в тумбочку и действительно, там лежал маленький чёрный микрофон.       — Спасибо, Колян, — уже мягче сказал он.       — Давай быстрее заканчивай со своими съёмками и подтягивайся к нам в бар, — блондин встал, хлопнул товарища по плечу и, подмигнув, вышел, напоследок крикнув из коридора: — И камеру не разбей! Она дороже твоей дипломной!       Он поглядел в сторону двери и на секунду закралось сомнение.       «А не зря ли я вообще туда прусь? Может, Коля прав, и это пустая затея?»       Но он тут же отогнал мысль. Диплом сам себя не напишет. Да и место вроде интересное, если верить словам того мужика из его блога.       «Плевать, — решил он. — Сниму материал, и сразу к пацанам в бар. Успею ещё и к водке, и к защите подготовиться».       Он перекинул лямку через плечо, подхватил рюкзак и вышел, хлопнув дверью.

***

      Заброшенный монастырь, о котором он прочитал в краеведческом блоге у какого-то мужика, казался идеальным вариантом. Среди любопытных фактов о монастыре попалась обычная байка: мол, в дореволюционное время здесь произошла жуткая история, когда одного из послушников заживо замуровали в стене за некий смертный грех. Руслан лишь криво усмехнулся: научный руководитель на такое закатил бы глаза, но пара-тройка преподавателей из комиссии потом с удовольствием воспользовались бы ссылками на использованные источники.       Кстати, о научном руководителе. Матвиенко Сергей Борисович, которого среди студентов называли «Матвиеныч», ничем особо не отличался, не считая своего низкого роста и вечно торчащих ручек из кармана его пиджака. Когда Руслан пришёл к нему утверждать тему, тот только рассмеялся, добавив:       «Эмпирика, Тушенцов. — сказал он, постучав костяшкой пальца по столу. — Без живого материала твоя работа — пустышка. Сходи, поснимай. Только голову не сломай».       Руслан тогда отшутился, но мысленно обозвал маразматиком. А теперь вот, тащится через лес, слушает комаров и чувствует, как ботинок натирает ногу.       — Спасибо, Сергей Борисович, — зло прошептал он. — Видок у здания, конечно, супер презентабельный, — разочарованно выдохнул Тушенцов, в очередной раз оглядывая масштаб этой некогда величественной постройки и то, как беспощадно время её искалечило.       По уцелевшим стенам мёртвой хваткой цеплялся густой плющ, образуя плотный, зелёный ковёр. Стоявшая рядом небольшая церквушка, казалось, и вовсе потеряла свой изначальный вид: от неё остались лишь несколько стен, а остальное валялось поблизости в огромной куче обломков и хлама.       Он прошёл сквозь широкий пролом в обвалившейся ограде, минуя сгнившие ворота, что давно уже держались лишь на честном слове, и оказался во дворе. Руслан снял рюкзак и оставил его подле ворот, дабы не таскаться с ним по всей территории. Здесь всё заросло крапивой и лопухами, но местами ещё можно было угадать остатки когда-то мощёных дорожек. Из земли торчали ржавые, искореженные прутья, то ли от давно разрушенной оградки, то ли от чего-то, что когда-то было на нее похоже.       Руслан сам по себе был атеистом и совершенно не верил во всю эту, как он её называл, «православную дичь». В детстве бабушка несколько раз таскала его на церковные службы, но в храме ему всегда становилось нестерпимо душно от едкого запаха свечей и ладана. Единственное, что ему нравилось — это когда старушка приносила просфору после службы и оставляла в плетёной корзинке на кухонном столе. Порой, садясь пить чай, он от нечего делать решал съесть её, но она, зараза, засыхала намертво, и приходилось сидеть, как дураку, пытаясь разгрызть этот сухой кусочек хлеба.       Он вдруг с острой тоской вспомнил, как женщина крестилась на иконы перед сном, шепча что-то неразборчивое. Как пекла пироги с капустой по воскресеньям и как каждый раз звала любимого внука в гости. И как Руслан каждый раз не находил времени доехать до неё. Сессия, защита курсовой — все эти отговорки сейчас казались мелкими и до ужаса постыдными, когда бабуля уже который год спала мертвым сном под двумя метрами земли.       Шатен покачал головой и слегла зажмурился, стараясь отогнать мысли вместе с воспоминаниями. Он ловко настраивал камеру, чтобы запечатлеть первый кадр с центрального входа в монастырь.       — 29 марта, полевой выезд, — произнёс он в объектив, как учили на практике. — Объект: заброшенный монастырь, предположительно конец XIX века. Состояние: аварийное, частичные обрушения.       Несколько секунд Тушенцов неподвижно постоял, затем плавно повёл камерой, охватывая общую панораму разрушения. Он сделал несколько шагов по едва различимой дороге, приближаясь к величественным развалинам.       Внутри храма, куда он вскоре ступил, воздух был тяжёлым и влажным, пропитанным едким запахом сырости и чем-то неуловимо старым, отдалённо напоминающим выветрившийся ладан. Фрески на стенах практически не сохранились, лишь на некоторых участках можно было с трудом угадать очертания святых ликов или библейских сюжетов. Шатен остановился, сосредоточенно снимая одну из чудом уцелевших, потускневших икон. Он водил объективом по лику, выцветшему до бледно-жёлтого, и вдруг поймал себя на том, что смотрит на икону не как на объект съёмки, а как-то иначе. Словно ждёт от неё чего-то.       — Ерунда, — буркнул он, отводя камеру.       В голову полезли очередные воспоминания — первый курс, общая лекция по религиоведению, которую он выбрал только ради зачётных единиц. Преподавательница — высокая седая женщина в строгом костюме, с голосом, который пробивался сквозь сладкий сон на её лекциях. Она тогда говорила о сакральной географии.       «Люди всегда чувствовали, когда место становится «порогом», — её голос звучал в памяти отчётливо, хотя прошло уже три года. — Монастыри, храмы, святилища часто строили на стыке миров: там, где истончается граница между жизнью и смертью, между явью и сном. Не потому, что люди верили в чудеса, а потому что они их чувствовали и строили обители, чтобы… защитить себя? Или, напротив, чтобы удерживать то, что пытается пройти».       Он тогда подумал: «Очередная херня для помешанных на религии». Руслан даже возмущенно фыркнул, закатывая глаза, преподавательница заметила, но ничего не сказала. Только посмотрела долгим взглядом, как смотрят на ребёнка, который ещё не знает, что ему предстоит столкнуться с тем, во что он не верит.       «Запомните, — добавила она под конец лекции, — если вы когда-нибудь окажетесь в месте, где время вдруг перестанет течь, а тишина станет плотной… не паникуйте. Просто ищите выход. И не пытайтесь остаться».       Руслан тогда списал это на артистизм старой женщины.       Теперь, стоя в полуразрушенном храме, под тусклым взглядом святого с трещиной на зрачке, он почему-то вспомнил каждое её слово. Мурашки пробежали по спине. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение.       Он переключил камеру на фоторежим и сделал несколько кадров иконы уже без комментариев. Руки чуть подрагивали, и он не мог понять — от усталости или от того странного липкого страха, который начал закрадываться в грудь.       — Ну ты и стремный, мужик, — буркнул Руслан, качая головой.       В боковом приделе он обнаружил дубовую дверь с проржавевшей петлёй. Дверь поддалась с протяжным скрипом, и Руслан оказался в маленькой комнате. В углу валялся ржавый подсвечник, на полке — истлевший молитвослов, страницы которого рассыпались в труху от одного прикосновения. На стене висел медный крест, позеленевший от времени. Он снял всё крупным планом, изредка что-то комментируя.       — Предположительно, личное пространство монаха. Сохранились предметы быта... — он запнулся, потому что на подоконнике лежал кусок бересты с едва различимыми буквами. Рукой не трогал, но сфотографировал издали. Мало ли, вдруг на нем зараза какая-то.       Большую часть времени он бродил по полуразрушенным помещениям, внимательно рассматривая остатки былой роскоши. Иногда он всё же включал камеру, снимая наиболее выразительные детали, которые могли пригодиться для завершения его дипломного проекта. В какой-то момент он даже наткнулся на проход в подвал, но, оценив ветхое состояние деревянной лестницы, не рискнул даже наступить на одну из ступеней, опасаясь провалиться.       Выйдя во двор, он заметил колодец. Широкий каменный круг, наполовину заросший крапивой. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Тушенцов поднял с земли мелкий камушек и бросил его вниз. Секунда, две, три... ни звука. Или очень глубоко, или дно завалено мусором.       Колокольня привлекла его внимание отдельно. Он обошёл её кругом, задирая голову. Наверху, в проломе, виднелся край золотистого колокола, который заметно потемнел от времени. Видимо, когда крыша рухнула, колокол не упал, а застрял, наполовину вывалившись наружу. Руслан попытался найти лестницу наверх, но все ступени внутри давно сгнили и обвалились. Пришлось снимать снизу, с земли.       Ветер тихо шелестел в густых зарослях, создавая ощущение, будто сам монастырь вздыхает, оплакивая своё былое величие. Изредка где-то вдали слышалось карканье ворон или стрекотание кузнечиков. Руслан почему-то чувствовал себя незваным гостем в этом царстве запустения, где природа медленно, но верно отвоёвывала каждый сантиметр, превращая святую обитель в часть дикого, нетронутого леса. А ведь действительно, пройди ещё лет так пятьдесят такого запустения, и от великой постройки останутся лишь кучки кирпичей, которые потом окончательно вывезут волонтеры, дабы не засорять природу. От этой мысли почему-то стало грустно.       Цепкая ветка с сухим шелестом отпрянула, едва не ударив его по глазам, когда он, споткнувшись, с трудом пробирался сквозь густые заросли, которые уже почти полностью поглотили остатки старых стен. Руслан отмахнулся от неё с досадой, и в тот же миг взгляд его упал на очередной полуразрушенный проём, где когда-то, возможно, была дверь. Вот так же, в глуши, наверное, стоят сотни, если не тысячи таких мест по всей стране. Мысли о защите диплома, о борьбе с природой, переплелись с гнетущим чувством утраты, когда он окончательно осознал, что бродит не просто по лесу, а по территории, где когда-то кипела жизнь.       Он представлял, как мог бы выглядеть этот монастырь: отреставрированный, с ухоженными тропинками, рассказывающими об истории, с небольшим музеем, где хранятся артефакты ушедших эпох. Да даже если не для туристов, просто отремонтировать и дать вторую жизнь, по изначальному его назначению. Ведь это же история, она буквально рассыпается под натиском времени и равнодушия. Руслан нахмурился, с силой раздвигая заросли, которые цеплялись за рукав, едва не срывая его. Это же не просто камни — это память о людях, которые здесь жили, молились. Под его ботинком хрустнул фрагмент старой черепицы, и он невольно вздрогнул.       «Ещё пару поколений, — подумал он с горечью, оглядывая покосившиеся стены, сквозь щели которых пробивались молодые берёзки. — и никто даже знать не будет, что на этом месте когда-то стоял какой-то монастырь. Просто холм, заросший лесом, и пара камней под землёй».       Эта мысль грызла его сильнее, чем усталость или царапины от веток. Он продирался вперёд, стараясь представить, где когда-то был храм, где кельи, где трапезная. Каждое дерево, каждый куст здесь, казалось, скрывал часть давно забытой истории. Сколько всего теряется, сколько ценного уходит в никуда, просто потому что никому нет до этого дела? Разве не стоит сохранить то, что было до нас? Ведь иначе мы сами рискуем остаться без корней, без понимания, кто мы и откуда.       Тушенцов вернулся в главное помещение и осторожно приблизился к потрескавшейся каменной лестнице, ведущей на второй этаж. Перила давно сгнили и обвалились, а сами ступени, покрытые налётом зелёного мха, выглядели крайне ненадёжно.       Он уже собрался шагнуть на первую ступень, но что-то заставило его замереть. Краем глаза он уловил тусклый блеск металла на собственном запястье. Старые «Casio» — бабушкин подарок на шестнадцатилетие. Она тогда вручила их в затертой бархатной коробочке, добавив: «Чтобы время не тратил попусту, внучок».       Часы пережили и последний звонок, и первые сессии, и пару серьёзных пьянок, и даже попытку сдать их в ломбард в особо голодный месяц.       Стрелки сейчас показывали без пяти восемь.       Руслан поднял руку, чтобы сверить время с багровым закатом, ибо солнце почти коснулось верхушек дальних сосен, и нужно было решать, успеет он заснять верхние ярусы или нет. И в этот момент глаз зацепился за одну деталь.       Секундная стрелка не двигалась. Она просто стояла на двенадцати.       — Твою мать, — буркнул Руслан, машинально стряхивая руку. Потом ещё раз, посильнее.       Стрелка дёрнулась один раз, другой. Перескочила на одно деление и замерла снова. Потом ещё раз дернулась, будто кто-то держал её.       Он постучал по заляпанному стеклу, оно отозвалось каким-то глухим щелчком, и от этого звука в тишине монастыря ему стало неуютно.       — Да блять, — уже злее повторил Руслан, стукнув сильнее. — Только этого не хватало.       Он сдвинул часы по запястью, попробовал покрутить заводную головку и та поддалась с неприятным, скрежещущим хрустом, словно внутри что-то осыпалось. И тут стрелка наконец-то вновь пошла. Сначала рывками, будто оттаивая, потом ровнее.       Циферблат показывал уже пять минут восьмого.       — Пора бы выкинуть их уже, — проворчал Руслан, отворачиваясь обратно лестнице.       Он сделал шаг к ступеням, но внутри засело какое-то дурацкое, липкое беспокойство. Оно свернулось под ребрами холодным комком и не отпускало.       «Время — это единственное, что нельзя вернуть, — всплыла вдруг в голове бабушкина фраза. — Даже Господь не станет его отматывать назад».       Руслан мысленно плюнул на эту сентиментальную херню, но палец всё ещё машинально гладил холодный металл корпуса, будто выпрашивая у стрелок прощения за то, что усомнился в них. Или за то, что не понял вовремя.       Он сунул руку в карман и нащупал телефон. Шатен попытался включить его, но все бестолку — экран не горел, мобильник окончательно сел.       — Ну супер просто, — сказал он вслух, перешагивая на первую ступень.       Он перенёс вес на первую ступень и камень отозвался глухим, но плотным звуком. Держась ближе к стене, где кладка казалась крепче, Руслан начал медленный подъём. Каждая ступень давалась с трудом: приходилось тщательно осматривать трещины и нащупывать ногой опору, чтобы не сорваться вниз вместе с осыпающимися кирпичами.       Сердце колотилось где-то у горла. Он вдруг вспомнил, как в детстве лазал по заброшенным стройкам в родном городе. Тогда ему было лет двенадцать, и страх ещё не ведал границ. Однажды, на одной из заброшенных фабрик в его городе, он сорвался с лестницы, расшиб коленку до крови и до самого вечера врал матери, что это он оступился во дворе. Сейчас коленка заныла фантомной болью.       Наверху его взгляду открылся полуразрушенный вид второго яруса. Пространство заливал мягкий, предзакатный свет, пробивающийся сквозь обвалившуюся стену. Именно этот свет и привлёк внимание Руслана. Он замер, засмотревшись на удивительное зрелище: прямо по полу и стенам, сквозь пролом, тянулись вверх ветви дикого плюща и молодого ясеня. Солнечные лучи, пронизывая воздух, подсвечивали молодые зелёные листья, создавая фантастический контраст между старыми кирпичами и пробивающейся к жизни яркой зеленью. На мгновение эта меланхоличная красота заставила его забыть обо всем.       Он даже опустил камеру, просто стоя и глядя. Отсюда был виден лес — бескрайнее море крон, уходящее до самого горизонта. Солнце садилось, окрашивая всё в оранжево-розовые тона. Где-то там, за этим лесом, осталась его жизнь: общага, лекции, дедлайны, Сергей Борисович со своими дурацкими рассказами. А здесь абсолютная тишина.       — Да уж, — тихо сказал он сам себе.       Птицы замолкли. Руслан заметил это не сразу, а когда понял, что вокруг стоит неестественная, ватная тишина, по спине пробежали мурашки. Ни щебета, ни жужжания комаров, ни даже шороха ветра. Только его дыхание и глухой стук сердца.       — Надо валить, — полушепотом вырвалось из него. Он поднял камеру, чтобы сделать последний кадр.       Тишину прорезал резкий, хрустящий треск. Где-то сверху, прямо над ним, что-то неумолимо хрустнуло, застонало, словно живое существо, которому переломили хребет. Руслан вскинул голову и успел увидеть, как массивная деревянная балка, служившая опорой для колонны, окончательно поддалась гниению и времени. Чёрное дерево, покрытое лишайниками и мхом, медленно, почти нехотя, оторвалось и начало своё падение.       Время растянулось.       Он видел всё в каком-то замедленном кино: как из трещины в балке высыпалась труха, как брызнули в стороны щепки. Как солнечный луч, пробивающийся сквозь пролом в стене, осветил танцующие пылинки.       «Камера, — мелькнула первая, совершенно идиотская мысль. — Не дай бог она разобьется».       Он попытался дёрнуться, упасть в сторону, но ноги приросли к полу, будто кто-то держал их за щиколотки. Всё, чего он смог добиться — это жалкий, неуклюжий шажок назад, который не имел ровно никакого значения.       Вторая мысль пришла уже не словами, а чистым животным ужасом, который выжег всё остальное.       «Сейчас будет больно».       И затем — глухой, нечеловеческой силы удар.       Пол под ногами заходил ходуном. Руслан рухнул лицом в холодную, пыльную крошку. Тяжесть была такой, что на мгновение ему показалось, будто на него обвалился весь монастырь — все эти древние камни, колокольни, купола, все сто лет запустения и забвения разом легли ему на хребет.       Он не успел закричать.       Воздух вышибло из лёгких коротким, свистящим хрипом. В глазах вспыхнула белая молния, потом красная, потом — кромешная, бархатная чернота. Где-то на самом краю сознания он почувствовал, как его швырнуло вперёд, как колени ударились об острые обломки, как всё тело пронзила тупая, разливающаяся боль.       Перед глазами всё плыло. Он ещё понимал, что лежит, что из разбитой губы течёт что-то тёплое, что где-то рядом послышался звон разбитого объектива и треск пластика — означало, что его бедная камера сейчас бьётся в предсмертной агонии. Но это было уже не так важно.       Глубоко внутри, где-то в самом черепе, сквозь нарастающий гул и звон, начали пробиваться другие звуки. Сначала далёкие, почти неразличимые, будто с другого конца длинного-длинного тоннеля.       Писк.       — Зрачки не реагируют…       Руслан резко захотел спросить, кто это и о чем они говорят, о каких и чьих зрачках идет речь? Может, кто-то ещё пострадал? Может, он все это время был не один?       Он захотел кому-то ответить, сказать, что всё в порядке, что он здесь, что просто упал и сейчас встанет, но гул вокруг нарастал, затягивая в себя словно воронка.       Последнее, что он почувствовал перед тем, как окончательно провалиться в темноту — чьё-то прикосновение. Тёплая ладонь легла на его лоб, отчего боль вдруг отступила, будто растворяясь. Чья-то рука крепко сжала его пальцы, чуть ли не до хруста.       И тихий, едва слышный голос произнёс прямо над ним:       — Не бойся. Ты не один.       Потом не осталось ничего.