Forestbound

«Иногда самый тёмный час наступает прямо перед рассветом. Но это не значит, что рассвет не наступит.»

— Из дневников неизвестного целителя.

Вернувшись с поляны, они почти не разговаривали. Тишина между ними была не тяжёлой, а какой-то умиротворяющей. Мелиса шла чуть впереди, корзина с травами мягко покачивалась в такт шагам, а Баки следовал за ней, украдкой поглядывая на её профиль — очертания скул, изгиб шеи, пальцы, сжимающие ручку корзины. Когда они подошли к дому, Мелиса остановилась у порога и обернулась. — Устал? — спросила она, всматриваясь в его лицо. Баки чуть качнул головой. — Нет, — сказал он, и это была правда. Усталость, которую он привык носить в себе, казалось, отступила на шаг. — Я... могу помочь разобрать травы? Мелиса удивлённо приподняла бровь, но затем мягко улыбнулась. — Помочь? — переспросила она, с лёгкой насмешкой в голосе. — Ты уверен, что хочешь этим заниматься? — А что? — Баки слегка пожал плечами, но в его взгляде мелькнула тень смущения. — Это не сложнее, чем чистить оружие. Она рассмеялась — тихо, искренне, и этот звук разлился по двору, словно тёплый свет. Баки замер, услышав её смех. Ему показалось, что он слышит его впервые — чистый, лёгкий, без тени притворства или фальши. Он сам не заметил, как на его лице появилась едва заметная улыбка. — Ладно, — сказала Мелиса, открывая дверь, — тогда заходи. Научу тебя отличать мяту от мелиссы. Они расположились на кухне, и Мелиса разложила принесённые травы на столе. Окно было приоткрыто, и лёгкий ветерок доносил запах хвои и влажной земли. Баки сидел напротив и смотрел, как её пальцы ловко перебирают стебли, отделяя сухие листья от свежих. — Смотри, — сказала она, поднимая тонкий пучок зелени. — Вот это мята. Видишь, у неё листья чуть заострённые, а если размять — сразу чувствуется холодок. А вот это мелисса, у неё листочки круглее, и запах мягче, с лимонным оттенком. Баки нахмурился, сосредоточенно разглядывая обе травы. Затем он осторожно взял один стебель мелиссы, поднёс к лицу и вдохнул. Пахло цитрусом и свежестью — так пахнет утро. — Понял, — кивнул он и положил стебель в нужную стопку. Мелиса едва заметно улыбнулась, наблюдая за ним. Впервые за долгое время он выглядел почти обычным — не солдатом, не чьим то оружием, а просто обычным человеком. Ей хотелось запомнить этот момент. — Баки, — тихо позвала она. Он поднял на неё взгляд. В его глазах снова застыл вопрос, но без прежней настороженности. — Ты сегодня хорошо поработал, — сказала она. — Я вижу, как тебе тяжело, но ты держишься. И ты уже сделал большой шаг. Ты вспомнил то, что считал потерянным навсегда. Баки опустил глаза на свои руки — левая, металлическая, и правая, живая. Он помолчал, словно переваривая её слова, а затем тихо спросил: — А ты... ты веришь, что я смогу стать прежним? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и хрупкий одновременно. Мелиса не отвела взгляда. — Я верю, что ты сможешь стать собой, — сказала она. — Не тем, кем ты был до Гидры. И не тем, кого они пытались из тебя сделать. А тем, кем ты хочешь быть сам. Баки задержал дыхание. Слова прозвучали так просто, но внутри него что-то дрогнуло — глубоко, там, где он годами держал всё на замке. Он хотел сказать что-то в ответ, но горло сжалось. Вместо этого он лишь кивнул. Мелиса, заметив его состояние, мягко перевела взгляд на травы и взяла в руки пушистый стебель полыни. — Знаешь, я иногда думаю, что травы — это как люди. У каждой свой характер, своя сила. Одни лечат, другие успокаивают, третьи оберегают. И все они нужны, чтобы создать что-то целое. Баки посмотрел на её руки, перебирающие стебли, и вдруг почувствовал странное спокойствие. Он не знал, почему именно сейчас, именно здесь, но впервые за долгие годы ему не хотелось убегать. — Мелиса, — позвал он, и она подняла голову. В её карих глазах заплясали отблески закатного солнца. — Спасибо, — коротко сказал он. — За то, что решила помочь. Она улыбнулась ему — тепло, открыто и без тени грусти. — Пожалуйста. Ночь в доме у леса всегда была особенной. За окнами темнело медленно, и с первыми звёздами в комнатах зажигался мягкий свет — от лампы, от очага, от свечей, которые Мелиса зажигала по привычке. Баки сидел в своей комнате, глядя в тёмное стекло, где отражался лес. Внутри него всё ещё гулял вчерашний разговор, но теперь он не вызывал прежней боли. Скорее — тихую надежду. Он снова закрыл глаза, как учила Мелиса, и попытался вспомнить. Не миссии, не Гидру, не холод. Простое. Он задержался на том образе, что всплыл сегодня днём — Стив, худой, но с огнём в глазах, стоящий против троих здоровых парней. И тогда, в памяти, рядом с этим образом возникло ещё что-то: запах пирога, который пекла его мать, и смех сестры. Тёплый, беззаботный. Баки открыл глаза. По его щеке скользнула слеза — он даже не заметил, как она появилась. И впервые за много лет он не стёр её, не заставил себя замереть, не подавил это чувство. Тихо, чтобы не разбудить Мелису, он вышел в коридор и остановился у её двери. Свет пробивался из щели — она ещё не спала. Он поднял руку, чтобы постучать, но замер. Что он скажет? Что просто хотел убедиться, что она рядом? Он опустил руку, развернулся и уже собрался вернуться в свою комнату, как дверь приоткрылась. — Баки? — голос Мелисы звучал сонно, но мягко. — Что-то случилось? Он обернулся. Она стояла на пороге в лёгком платье, волосы распущены, в руке — потёртая книга. В полумраке коридора она казалась почти нереальной. — Нет, — сказал он, помедлив. — Я просто... не мог уснуть. Она понимающе кивнула и чуть приоткрыла дверь шире. — Хочешь чаю? Баки посмотрел на неё, а затем коротко кивнул. Они снова сидели на кухне, только теперь за окном была не зелень, а темнота, усыпанная звёздами. Мелиса заварила травяной чай — тот самый, от которого ему в прошлый раз стало легче. Но вместо того чтобы уйти, она села напротив и просто ждала. — Я вспомнил кое-что, — начал он, глядя в кружку. — Свою мать и сестру. И как пахло в доме. Мелиса не перебивала. Она лишь слушала, глядя на него с тёплым вниманием. — Мне казалось, что я что-то подобное и не вспомню, — продолжил он, и голос его дрогнул. — Но сегодня, воспоминания сами всплыли наружу. — Я очень рада, — тихо сказала она. — Если всё так продолжится и дальше, то думаю что ты до конца все вспомнишь и эти воспоминания не будут такими болезненными. Баки поднял на неё взгляд. В нём больше не было той ледяной маски, что он носил годами. Только усталость и благодарность. — Ты... — он замялся, подбирая слова. — Ты правда думаешь, что я смогу однажды проснуться и не чувствовать себя монстром? Мелиса поставила кружку на стол, подалась вперёд, и её глаза оказались совсем близко. — Посмотри на меня, — сказала она. — Я видела настоящих монстров, Баки. Ты точно не один из них. Он хотел возразить, но она покачала головой. — Ты столько выдержал, столько пережил. Ты вспоминаешь светлые моменты, несмотря ни на что. Это ли не говорит о том, что ты человек? В тишине кухни было слышно, как за окном шелестит листва. Баки смотрел на неё, и где-то в глубине его души впервые за долгие годы зажглась крошечная искра — не надежда на спасение, а вера в то, что он может быть кем-то другим. Девушка откинулась на спинку стула, обхватив ладонями тёплую кружку. Чай уже почти остыл, но она всё ещё держала его, словно ища в этом жесте опору. Баки смотрел на неё, и в его голове медленно, но настойчиво зрела мысль, которую он никак не мог отогнать. Он хотел отвести взгляд, но не смог. Вопрос, давно вертевшийся на языке, наконец сорвался: — Мелиса... — он запнулся, но продолжил, — почему ты вообще на Земле? А не там... ну, — он нахмурился, пытаясь вспомнить место, откуда они родом. — Откуда вы все? Девушка чуть склонила голову, ожидая. — Тор говорил... он называл это как-то. — Баки провёл ладонью по лицу, словно пытаясь вытащить слово из памяти. — Ну, место, откуда он и его брат... и ты. — Асгард, — тихо сказала Мелиса, и это слово прозвучало почти как вздох. — Да, — кивнул Баки. — Асгард. — Он посмотрел на неё внимательнее. — Ты вроде как принцесса, разве нет? Мелиса улыбнулась — мягко, но в этой улыбке промелькнула тень тоски. Она отвела взгляд и сделала глоток чая, хотя он уже остыл. — Не совсем, — сказала она, и голос её стал чуть тише. — Мои родители не были кровными наследниками престола, — начала она, и голос её стал спокойнее, будто она рассказывала историю, которую уже давно носила в себе. — Они жили во дворце, но не потому что принадлежали к правящему роду. Моя мать была целительницей — одной из лучших во всём Асгарде. Её пригласили во дворец, когда я была совсем маленькой. Отец работал при дворе, занимался делами, которые требовали знаний, а не силы. Она перевела взгляд на Баки, и в её глазах промелькнула лёгкая ирония. — Я выросла во дворце. Играла в одних коридорах с Тором и Локи. Но я никогда не была настоящей принцессой. Мы жили там по милости Одина, потому что мать была нужна королевской семье. А когда она умерла... — Мелиса запнулась, и голос её стал чуть тише, — моё место стало ещё более хрупким. Я была не дочерью короля, а лишь той, кто жил у него под крылом. — Но Тор называет тебя сестрой, — тихо сказал Баки, вглядываясь в её лицо. — Он пришёл к тебе за помощью. Это не похоже на просто «жила по милости». Мелиса улыбнулась — невесело, но с ноткой благодарности. — Тор... он всегда был особенным. Он видел во мне не статус, а человека. Мы росли вместе, и он никогда не давал мне чувствовать себя чужой. Локи тоже, хотя у него были свои способы это показывать. — Она поджала губы. — Это было давно. Я была совсем ребёнком. И осталась одна. Совершенно одна, — повторила она, будто пробуя эти слова на вкус. — Ни братьев, ни сестёр, ни дальней родни. Никого. Мелиса посмотрела в окно, но взгляд её оставался устремлённым куда-то вглубь себя. Тишина на кухне сгустилась, стала почти осязаемой, и в ней слышалось лишь тиканье старых часов на стене да редкое потрескивание догорающих в очаге поленьев. — Прости, что вообще начал этот разговор, — тихо сказал Баки, чувствуя, как его собственные шрамы отзываются в её словах. Он опустил взгляд на свои руки, сцепленные на столе, и на мгновение ему показалось, что он снова переступил невидимую черту, которую не следовало трогать. Воспоминания — они всегда были опасной территорией, и он знал это лучше других. Каждое слово могло стать ударом, каждое прикосновение к прошлому — открытой раной. Девушка горько улыбнулась, продолжая смотреть в окно. Казалось, она всё ещё видела перед собой те самые золотые коридоры, высокие колонны и свет, льющийся сквозь витражи, которых на Земле никогда не было. — Нет, — мягко сказала она, и в голосе её прозвучала усталая, но искренняя тёплая нотка. — Не извиняйся. Мне даже стало чуточку легче. Баки поднял на неё взгляд и задержал его дольше, чем собирался. В полумраке кухни её лицо казалось особенно мягким, почти прозрачным в отблесках жёлтого света ламп. Он заметил, как её пальцы слегка подрагивают, сжимая остывшую кружку — словно она всё ещё держалась за что-то невидимое, что давало ей опору. Она перевела взгляд на него, и в уголках её губ мелькнула лёгкая, почти незаметная улыбка. — Но знаешь... — сказала она, и голос её стал чуть тише, — Локи и Тор стали для меня настоящей семьёй, хоть мы и не кровные. И я благодарна им за это. За то, что они не дали мне почувствовать себя ненужной. Даже когда я сама в это верила. Барнс хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он слишком хорошо знал это чувство — быть ненужным, быть оружием, быть вещью. И слышать от неё, что она тоже через это прошла, было странно. Она не выглядела сломленной. Она выглядела целой, собранной, хотя внутри, наверное, хранила столько же шрамов, сколько и он. Мелиса поднялась из-за стола, её движения были плавными, почти бесшумными — она двигалась так, как привыкли двигаться те, кто годами учился не привлекать к себе лишнего внимания. Она подошла к раковине, поставила кружку, и на мгновение задержалась, глядя в тёмное окно, где за стеклом колыхалась ночная тьма. — Знаешь, — сказала она не оборачиваясь, — иногда я думаю о том, как странно складывается жизнь. Я выросла во дворце, среди золота и величия. А теперь я здесь, в маленьком доме у леса, и чувствую себя более живой, чем когда-либо там. Она обернулась, и в её взгляде мелькнул лёгкий, почти озорной огонёк. — Забавно, правда? Баки слегка усмехнулся — коротко, одними уголками губ, но в этой усмешке было тепло. — Забавно, — согласился он. — Но я понимаю, о чём ты. Иногда меньшее — это большее. Они помолчали ещё несколько секунд, и это молчание было наполнено пониманием, которое не требовало слов. Затем Мелиса взглянула на старые часы, висевшие на стене, и её лицо приняло мягкое, почти материнское выражение. — Уже поздно, — сказала она, и голос её стал чуть настойчивее, но без давления. — Тебе нужно отдохнуть. Завтра будет новый день, и он потребует сил. Баки хотел возразить — сказать, что он не устал, что ему не нужен сон, что он привык обходиться без него. Но слова застряли в горле. Потому что он понял: она права. И не только насчёт отдыха. Она давала ему пространство — то, в котором он мог дышать, не чувствуя себя должным. — Ладно, — сказал он тихо и поднялся. Его движения были медленными, словно он нехотя расставался с этим моментом. — Спокойной ночи, Мелиса. — Спокойной ночи, Баки, — ответила она, и в её голосе звучала такая же мягкость, с которой она разговаривала с травами и цветами. Он направился к двери, но у самого порога задержался и обернулся. Она стояла у стола, опершись ладонями о столешницу, и смотрела на него с лёгкой улыбкой, в которой было что-то неуловимо тёплое. Смотря на неё Баки поджал губы и вышел в коридор. Она слышала его шаги по деревянному полу, которые скрылись за дверью его комнаты. Девушка выдохнула, и напряжение, которое она держала в себе весь вечер, наконец немного отпустило. Она осталась на кухне одна. Прислушиваясь к тишине дома, Мелиса постояла пару мгновений, а затем подошла к окну. Ночь была ясной, безоблачной. Миллиарды звёзд усеивали тёмное небо, и они казались такими близкими, что можно было протянуть руку и коснуться их. Мелиса прижалась ладонями к холодному стеклу и подняла голову вверх, вглядываясь в бескрайнюю глубину космоса. Где-то там, среди этих светящихся точек, был Асгард. Мысль об этом привычно кольнула в груди, но уже не так остро, как раньше. Она научилась жить с этой болью, как учатся жить с хронической раной — она всегда была рядом, но перестала быть смертельной. Звёзды сегодня казались особенно яркими. Мелиса задумалась о том, что где-то там, возможно, Фригга смотрит на те же самые созвездия, а Один сидит в своём чертоге, погружённый в думы. Она подумала о Локи, заключённом в темнице, и о Торе, который, наверное, уже спешит обратно сюда, чтобы помочь тому, кого она почти не знала, но уже начала чувствовать как близкого человека. Ей показалось, что он тоже ищет свет в этом мире. И, возможно, они оба могут найти его друг в друге. Мелиса оторвалась от окна, но её взгляд всё ещё оставался прикованным к звёздному небу. Она знала, что там, в вышине, есть места, где время течёт иначе, где магия всё ещё жива, где её прошлое осталось запертым в золотых залах. Но здесь, на Земле, у неё был новый дом. И в этом доме, пусть и не сразу, она перестала быть чужой. Она сделала глубокий вдох, чувствуя, как ночной воздух прохладой проникает в лёгкие, и тихо прошептала, обращаясь к тем далёким звёздам: — Пусть у всех всё будет хорошо. Мелиса осталась стоять у окна, глядя на звёздную россыпь, и внутри неё разливалось тихое, спокойное тепло. Она не знала, что принесёт завтрашний день, но впервые за долгое время ей не было страшно. Она верила, что всё будет хорошо. А где-то в соседней комнате Баки уже проваливался в сон, и его дыхание становилось ровным и спокойным. Он не знал, что там, на кухне, Мелиса всё ещё стоит у окна, охраняя его покой, как когда-то лес охранял её саму. Ночь тянулась бесконечно, но она была наполнена надеждой. И, возможно, это было самое главное.

***

Тишина в темницах Асгарда была особенной — тягучей, холодной, пропитанной веками страданий и одиночества. Каменные стены хранили эхо шагов стражников, шепот заключённых и редкие, почти забытые звуки мира, оставшегося за пределами этих мрачных коридоров. Здесь время текло иначе, медленнее, словно каждый час растягивался в бесконечность, а свет факелов едва разгонял густой полумрак, рождая причудливые тени на древних сводах. В одной из камер, глубоко в недрах дворца, Локи лежал на узкой постели, закинув руки за голову. Его взгляд был устремлён в потолок, но мысли блуждали далеко за пределами этой каменной клетки. Он был бледнее, чем прежде, и тени под глазами выдавали бессонные ночи, но даже сейчас, в этом положении, он сохранял ту самую надменную грацию, которая отличала его от всех остальных. В его руке мерно подпрыгивал маленький круглый мяч — простая вещица, которую он создал из воздуха и магии, чтобы занять руки и разум. Мяч с глухим стуком ударялся о каменную стену, отскакивал и снова возвращался в его ладонь, раз за разом. Локи не смотрел на него, но пальцы ловили мяч автоматически, словно это было единственное, что осталось от его прежних иллюзий — маленькое, бесполезное, но пока что живое. Шаги раздались в коридоре — мягкие, осторожные, совсем не похожие на тяжёлую поступь стражников. Они остановились точно напротив его камеры, и Локи узнал их сразу. Он не повернул головы, лишь лёгкая, почти неуловимая усмешка скользнула по его губам. — Решила меня навестить, матушка? — спросил он, не меняя позы. Голос его звучал легко, почти небрежно, но в этой небрежности чувствовалась старая, хорошо знакомая боль, которую он умело прятал за маской безразличия. Фригга стояла за магической решёткой, и свет факелов падал на её лицо, подчёркивая мягкие черты и грусть в глазах. Она держала руки перед собой, сцепленные в замок, и смотрела на сына с той смесью боли и любви, которую способна чувствовать только мать, глядящая на своё заблудшее дитя. — Я принесла кое-что для тебя, Локи, — сказала она тихо, и в голосе её слышалась усталость, которую она тщательно скрывала от всех, но не от него. Локи хмыкнул и, наконец, повернул голову в её сторону. В его зелёных глазах заплясали ледяные искры, а губы изогнулись в саркастической улыбке. — Кое-что для меня? — переспросил он с притворным удивлением. — О, матушка, ты слишком добра. Но, боюсь, в моей скромной обители нет места для новых безделушек. Или, может быть, ты принесла мне книгу? Плед? Еду? — он театрально вздохнул, прижимая руку к груди. — Ты ведь знаешь, что мне ничего не нужно. У меня есть всё необходимое: стены, которые давят на плечи, тишина, что сводит с ума, и компания собственных мыслей, которые, должен признать, становятся всё более скучными. — Он откинулся на подушку, снова подбрасывая мяч, и его взгляд стал отстранённым, почти холодным. — Мне ничего не нужно, матушка, — повторил он уже жёстче. — Так что, если ты пришла просто постоять и посмотреть на меня, как на диковинного зверя в клетке, можешь быть свободна. Я уже привык к одиночеству. Фригга тяжело вздохнула, и этот вздох был наполнен такой глубокой печалью, что даже каменные стены, казалось, содрогнулись. Она сделала шаг вперёд и опустилась на колени перед маленьким отверстием в нижней части решётки — узким проёмом, через который узникам передавали пищу и воду. — Локи, — начала она, и голос её дрогнул, — я знаю, как тебе тяжело. Знаю, что ты чувствуешь себя покинутым. И я виновата в этом больше, чем ты можешь себе представить. Прости меня, сынок, я... — Прости? — Локи резко перебил её, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала настоящая злость, которую он так долго сдерживал. Он сел на постели, и мяч замер в его руке, сжатый пальцами с такой силой, что побелели костяшки. — Ты просишь прощения, матушка? За что? За то, что врала мне всю мою жизнь? За то, что позволила мне верить, что я такой же, как они? За то, что я — чудовище, которого ты должна была ненавидеть, но почему-то продолжаешь жалеть? Его голос сорвался на хрип, и в нём слышалась почти детская боль, которую он отчаянно пытался заглушить гневом. — Я не хочу твоего прощения. Я не хочу твоей жалости. Я не хочу ничего от тебя, — почти выкрикнул он, отворачиваясь к стене. — Уходи. Просто уйди и оставь меня в покое. Фригга замерла, и слёзы заблестели в её глазах, но она не позволила им пролиться. Она выпрямилась, провела рукой по лицу, словно стирая невидимую пыль, и тихо, едва слышно произнесла: — Я принесла тебе кое-что, сынок. Надеюсь, ты этим воспользуешься. Она опустила руку в небольшой мешочек на поясе и достала небольшой слиток — гладкий, серебристый, с едва заметным свечением, исходившим изнутри. Он был необычным, совсем не похожим на те предметы, что обычно передавали узникам. Это была не еда, не книга, и что-то ещё. Это было нечто иное, намного более ценное. Фригга аккуратно положила слиток в отверстие у решётки, и он мягко звякнул о каменный пол, отбрасывая слабые серебряные блики на стены камеры. Локи не обернулся, но краем глаза заметил это движение. — Я знаю, как ты хочешь её увидеть, — сказала Фригга, и в голосе её слышалась такая глубокая, материнская любовь, что даже самый чёрствый человек не смог бы остаться равнодушным. — Я знаю, что ты скучаешь по ней. И что вина за всё, что произошло, тяготит тебя. Она поднялась на ноги, и в её глазах блеснула последняя, почти отчаянная искра надежды. — Спокойной ночи, сын мой, — прошептала она, разворачиваясь. Её шаги медленно удалялись по коридору, становясь всё тише и тише, пока наконец не стихли совсем. Темница снова погрузилась в ту самую тягучую тишину, которую Локи ненавидел всей своей сущностью. Он сидел неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию, и чувствовал, как гнев медленно угасает, оставляя после себя лишь пустоту. Мяч выпал из его ослабевших пальцев и с глухим стуком покатился по полу, остановившись у стены. Локи медленно повернул голову и посмотрел на тот предмет, который оставила ему мать. Слиток лежал на каменном полу, переливаясь в тусклом свете факелов, и в нём чувствовалась магия — старая, тёплая, почти забытая. Та самая магия, которую он знал с детства. Он поднялся с постели с медленной, почти неохотной грацией, и его босые ноги ступили на холодный камень. Каждый шаг давался с трудом, словно он боялся того, что могло скрываться в этом маленьком предмете, оставленном матерью. Наконец он остановился перед отверстием и наклонился. Пальцы его дрогнули, но он всё же протянул руку и взял слиток. Он был тёплым на ощупь, словно хранил в себе частицу Фриггиного тепла, и это прикосновение вызвало в нём болезненный отголосок воспоминаний, которые он так старательно прятал. Локи вернулся на постель и сел на край, сжимая слиток в ладонях. Он долго смотрел на него, не решаясь открыть, будто знал, что внутри кроется нечто большее, чем просто магический артефакт. Наконец, глубоко вздохнув, он сжал слиток в пальцах и почувствовал, как его поверхность начинает нагреваться, реагируя на его прикосновение. По комнате пробежала едва заметная серебряная рябь, и Локи почувствовал, как магия начинает проникать в его сознание, открывая нечто, что было скрыто от него долгие годы. Внутри слитка было заклинание. Древнее, сложное и почти забытое. Оно пульсировало в его руках, как живое существо, и Локи, прикрыв глаза, начал вчитываться в его структуру, в символы, которые складывались в нечто большее, чем просто слова. Это была возможность. Шанс, которого он не ждал, но который Фригга, вопреки всему, решила ему дать. Его губы дрогнули, и на лице появилось выражение, которое трудно было назвать улыбкой — скорее, это была тень надежды, тщательно скрываемая за годами разочарований и предательств.