venor

Пальцы немеют, лишенные притока крови не то из-за крепкой хватки жадно следящего за его реакцией Тэхена, не то из-за того, как внутри Чонгука обрывается нечто очень хрупкое, но ценное. — Ты лжешь, — младший принц лихорадочным взглядом впивается в старшего брата. — Это… неправда. — А что есть истина? То, во что тебя — нас всех заставили поверить? Ровена умело провела и отца, и Эдит, и меня. Подумать только… — Замолчи, — голос Чонгука надламывается. — Не верю тебе, слышишь? Ты выдумал это, только чтобы отвлечь меня от своего греха, ты… Наследный принц отрезает жестко: — Мой грех я продолжал бы молча нести на себе всю свою жизнь, не сказав о нем никому, если бы не узнал, что человек, которого я люблю, не связан со мной кровью, — он добавляет уже мягче. — Разве стал бы я тебе о таком лгать? Я поражен не меньше, чем ты. — Нет! — не выдержав, восклицает Чонгук, принимаясь с новым усердием вырываться из родных и все таких же заботливых рук. — Отпусти меня! Вздохнув, Тэхен действительно расцепляет хватку. Вот только даже шаг, сделанный им назад, не дает Чонгуку достаточно простора для того, чтобы свободно вдохнуть. Он беспомощно задыхается, преисполненными паники глазами взирая на прорезающуюся во взоре наследного принца безжалостность. — Я ведь не враг тебе, Эмир. — А кто? Наследный принц пронзительно долго на него взирает, словно пытаясь найти нечто, что позволит ему подступиться ближе. Но этого нет — Чонгук взирает на него с собравшимися на глазах слезами гнева, которым он не дает пролиться, закрываясь от своего, — теперь уже не, — брата руками, судорожно обвившими плечи, недоверием в каждом движении и душой, отринувшей его. — Пусть тебе скажет Ровена, раз ты сам не можешь определиться и мне приблизиться не дозволяешь, — Тэхен поворачивается к нему спиной, устремляясь вперед, и замедляется лишь на мгновение, чтобы добавить. — Я не хотел нанести тебе обиду, но прекрасно понимаю ее причины и подожду, пока она утихнет. Мне ведь не привыкать — в конце концов, нам всегда было трудно говорить друг с другом о правде. Круг замыкается. Прислонившись к стене, Чонгук следит за собственным дыханием, стремительно обрывающимся в бездне паники, с которой он остался наедине. Проклятая правдивость чужих слов туманит разум. Тэхен ушел, оставив изломанную незавершенность на его сердце и перевернув все, к чему он привык. Впившись ногтями в ладони до кровоточащих лунок на коже, что вынуждают его привести себя в чувства, Чонгук отрывается от стены, решительным шагом устремившись вдоль коридоров — обратно туда, где все еще живет празднество, не ведающее о расколе, наступившем в императорской семье. Мысли беспрестанно крутятся вокруг множественных увиливаний матери о том, как и где он родился. Даже расплывчатый выбор ее слов во время разговора о сне перед рождением сына должен был насторожить, но он не предался тревоге. Как вообще можно помыслить о том, что твоя мать не родила тебя? Особенно, когда сама она частенько предавалась воспоминаниям о беременности вместе с отцом? Как вообще может быть такое, что Чонгук не ее сын, но она носила ребенка под сердцем? Неужели это все же неправда? Неужели Тэхен соврал, а Чонгук просто сходит с ума, привыкнув к тому, чтобы верить всему, что скажет его старший брат? Погрузившись в себя, он не понимает, как добирается до зала, и приходит в себя лишь после прикосновения к плечу. Подняв голову, Чонгук пересекается со встревоженным взглядом Ровены, что склонила голову к плечу в немом недоумении. Волосы ее, кудрявые, взвились лишь пуще после напряженного танца, половину времени из которого бессовестно украл император. Чонгук помнил, как оставил родителей, впервые за долгое время счастливо друг с другом переговаривающихся, выбежав из зала, чтобы затеряться в собственной истории с Тэхеном. Мать тогда показалась ему до боли похожей на себя из воспоминаний его детства. Но теперь он не знал ту женщину, что стоит перед ним. Больше нет. А может, никогда и не знал. — Я тебя обыскалась. Где ты был все это время? — Мы говорили. С Тэхеном. Он ожидает, что она что-то заподозрит, — может, Ровена сама рассказала наследному принцу обо всем, — но этого не происходит. Вместо этого женщина выжидающе, но все так же мягко на него взирает. — И как все прошло? Я видела, вы оба были напряжены. Он покинул зал почти следом за тобой — так я и поняла, что между вами что-то произошло. Все это время я не считала нужным вмешиваться, поскольку вы оба уже взрослые, однако, если вы все еще не можете решить проблему между вами… Чонгук позволяет себе ее перебить: — Достаточно ли я взрослый, чтобы знать все, что мне следовало? Легкость исчезает с лица Ровены: — О чем ты?.. — Скажи мне, — Чонгук стискивает челюсть от ноющей боли в сердце, что с замиранием ждет момента, который может либо окончательно уничтожить, либо возродить его. — Правда ли, что я не твой сын? Если мать разозлится и закричит ему в лицо, младший принц не будет возмущаться. Он извинится, обнимет ее и сделает все, чтобы загладить свою вину, понимая, как сильно она обижена. Если Ровена прямо сейчас скажет Чонгуку, что никогда не слышала ничего глупее в своей жизни, он больше ни за что Тэхену не поверит. Он заставит наследного принца ответить за то, что тот перевел тему с собственных чувств к брату на выдумку. Но этого мига не наступает, потому что Ровена не отрицает. Вздрогнув, женщина распахивает глаза в изумлении, которое тут же затапливается осторожностью и сожалением. Всего этих двух чувств оказывается для Чонгука достаточно, чтобы наполненный болью звук застрял в горле, а последняя нить, удерживающая его разломанные осколки воедино, оборвалась, растерзав все, что когда-то удерживала. — Сынок, я… Чонгук растягивает губы в болезненной и почти безумной ухмылке. — Сынок? После того, как ты… — он качает головой в неверии. — Нет. Глупость какая. Ты действительно… я сказал тебе это, ты не отрицала, но все еще смеешь… — Послушай меня, — в голосе Ровены звенит неподдельная горечь. — Я объясню тебе, только не отталкивай меня… — Не отталкивать? Ты врала мне все эти годы! — Тише, — она ласково, словно разговаривает с пугливым зверьком, осаждает его и встревоженно оглядывается по сторонам, схватив принца за руку. — Пожалуйста, Чонгук, давай не будем обсуждать это здесь. — Боишься, что кто-то узнает о твоем проступке? — Я не хочу подвергнуть твою жизнь опасности большей, чем той, в которой ты уже находишься сейчас, — она ступает вперед и тянет его на себя. — Пойдем. Чонгук делает лишь мелкий шаг вперед, не поддаваясь на прикосновение. В его взгляде глухая стена, сотканная из недоверчивости, которая причиняет нестерпимую боль Ровене, исказившей свое прекрасное лицо в сожалении. — Ты обещаешь, что расскажешь? — Я ведь уже сказала тебе… — Ты много о чем мне говорила последние двадцать лет моей жизни. Как выяснилось, самое фундаментальное во многом оказалось неверным. Ровена замолкает, не находя слов, чтобы оспорить правду. Голос ее наполняется пустой усталостью. — Ты получишь ответы на каждый из своих вопросов. Обещаю. Я ведь люблю тебя, — она переводит на него обезоруженный взгляд. — И об этом я уж точно не посмела бы солгать. Доверившись, Чонгук ослабляет сопротивление в запястье и покорно ступает следом за женщиной. Их силуэты растворяются во тьме, никем не замеченные в пустом крыле прямо неподалеку от зала, где продолжается веселье, и льются танцы, песни и поздравления.

***

В библиотеке темно и пусто. За недолгое время отсутствия прислуги здесь уже успела скопиться пыль с многовековых томов, усеянных по полкам массивных книжных шкафов, устремляющихся в самую высь и занимающих все пространство большого зала. Замерев у стола, Чонгук молчаливо взирает на мать, расположившуюся на стуле. — Не присядешь? — Лучше постою. Ровена поджимает губы, оставшись недовольной, но не протестует. Вместо этого, сцепив пальцы в замок, она острым, тщательно подавляющим страх и печаль взглядом всматривается в Чонгука. — Откуда ты узнал? — Ты, очевидно, не особо скрывалась, — принц пожимает плечами, но сдается, видя, насколько напряженной остается мать. — Тэхен узнал первым, а затем сказал мне. Как выяснил, не знаю. — Зато я знаю, — горькая усмешка искривляет губы. — Он услышал наш разговор с одной из сестер. — Сестер? Ты имеешь в виду… — Чонгук нахмуривается, самому себе не веря, и сглатывает, куда с большим волнением продолжая, — омегу из сестринства Годив Миде? Но как? Откуда она?.. Сложное выражение на лице Ровены приобретает оттенок уязвимости. — Потому что я позвала ее. Прямо во дворец. — Они не покидают Сахвокум без надобности, — оспаривает принц. — Даже если того требует сама супруга императора. — Действительно не покидают. Но ты ведь уже знаешь, почему ради меня сделали исключение. Чонгук молчит, ощущая дрожь в пальцах, и хрипло произносит вслух: — Ты одна из сестер. Улыбка трогает уста Ровены, столь довольная, словно принцу снова шесть, и он  впервые успешно прочел слово по слогам. — Рада, что ты догадался. Он в неверии машет головой. — Как тебе удалось? Сестры не могут оставаться на других планетах надолго и не имеют право выходить замуж ни за простолюдинов, ни, — уж тем более, — за самого императора, — Чонгука осеняет. — Ты?.. — Я давно не являюсь частью Годив Миде. — Тебя изгнали? — Формально — нет, фактически — да, — Ровена выглядит изможденной из-за одного этого разговора. — Давай я попробую тебе объяснить. До встречи с твоим отцом я действительно полноценно принадлежала к сестринству и была главной помощницей настоятельницы. Однажды меня выслали с особой… — она заминается, — миссией, где я его и встретила. Мое замужество, — как бы ты мог подумать, — не попытка заговора Годив Миде против правителя Саруимской империи, а исход тех чувств, что вспыхнули у меня к нему. Мы прожили вместе многие годы не потому, что я не могла уйти от него из-за того, что кто-то мне приказал, но потому что мы действительно друг друга любили. Любим до сих пор, несмотря ни на что. — Но он не мой отец, — Чонгук не спрашивает — знает ответ. — Не кровный, — соглашается Ровена, — но это не значит, что он таковым тебе не является. — Знает ли… — Не знает, — отрезает женщина. — И узнать не должен. — Почему? — восклицает Чонгук. — Объясни же мне, как так вышло, что сотни людей помнят тебя беременной, но в итоге выясняется, что все эти годы ты воспитывала не того ребенка, которого выносила? Ровена не сдерживает эмоций, впервые проявленных ярко: — А могла ли я это сделать, если мое дитя погибло? Молчание, установившееся в библиотеке, напоминает могильный холод бездушных кораблей. Чонгук обескураженно взирает на опустившую плечи Ровену с некоторое время, прежде чем, себя не ведая, занять место напротив. — Не смотри на меня так, — тихо, но хрипло просит она. Принц произносит искренне: — Прости меня. Ровена нахмуривается, сжимая губы в тонкую полоску, и трет лоб, как если бы мучаясь от сильной головной боли. — Все это — дела прошлых лет. Мне уже не так больно, как бы тебе ни казалось иначе. Смерть долгожданного ребенка была платой за то, что я посмела нарушить собственную клятву, данную Рамиде, защищающую нас, бежавших от тирании и унижений альф, за одного из которых я осмелилась выйти замуж. Забыть запреты — значит ступить во тьму. Я пренебрегла дарами нашей покровительницы, которые не должны быть доступны другим, и посмела захотеть урвать большее, нам неположенное. — Это неправильно, — шепчет Чонгук. — Жизнь — равноценная плата исключительно для смерти. — И она случилась, когда я отвернулась от тех, кто подарил мне знания мира, — Ровена вздыхает. — Это все, сынок, очень… сложно. Ты не можешь понять устои и правила Годив Миде, потому что никогда не был на их месте. — «Их», — замечает Чонгук. — Не «нашем». — Я не отношу себя к сестринству, — она печально улыбается. — Больше нет. Чонгук выдерживает паузу в минуту, не решаясь давить, прежде чем нерешенные вопросы сдавливают горло настолько, что не остается выбора. — Если твой ребенок погиб, то как появился… я? Как ты смогла скрыть потерю? — Порученная мне миссия на территории империи была личной просьбой от настоятельницы, желавшей узнать о местоположении и жизни одной из бежавших… — она заминается, — учениц. Я хорошо знала ту девушку — мы росли вместе, будучи одного возраста, и прошли все стадии посвящения в сестры вместе, пока она не решила вдруг бесследно раствориться на одной из ее собственных миссий, — Ровена вздыхает. — Помню, настоятельница была в бешенстве, когда это случилось, и с тех пор перестала пускать за пределы Сахвокума новоиспеченных сестер, которые прежде на других планетах набирались опыта. Но не в этом суть. Я должна была отыскать ее, чему посвятила все свое время даже после судьбоносной встречи, а когда, наконец, смогла добраться до нее, нагнав после бесконечных перемещений с одной планеты на другую, оказалось, что она находится на таком же сроке беременности, как и я. Чонгук с самого начала подозревал, что именно услышит. Однако последующие слова, сопровожденные улыбкой, пронзают его надвое: — Твоя мама повстречалась мне слишком поздно для того, чтобы предотвратить ее собственную кару, но достаточно вовремя, чтобы успеть тебя спасти. Горло пересыхает, сводясь до болезненного спазма. Сглотнув, Чонгук произносит охрипло, ощущая в глазах сильное жжение: — Она… умерла? — В тот же день, когда я родила своего мертвого сына. Двадцать лет назад случилось столкновение жизни и смерти — двух на четвертых. Она отдала свою жизнь, чтобы ты мог быть, уплатив за нарушение собственной клятвы. Такая правда непосильна. Она тяжела, и ее груз слишком мучителен, чтобы не обнажить изнанку, вспоров грудь, и раздавить сердце. Чонгуку вдруг кажется, что он задыхается, потерянно взирая на Ровену, которая тут же взволнованно вскакивает с места и в один миг падает на колени, чтобы прижать его к себе, успокоить и обнять. Ласковый поцелуй приходится в макушку точно в момент, когда его судорожные вдохи начинают напоминать предсмертный севший зов. Одно дело думать, что тебя просто передали на попечение кому-то другому, иное — осознавать, что тебя не бросили. Просто умерли. — Я… она… — Не плачь, — бормочет Ровена, безостановочно поглаживая Чонгука по тем местам, куда только дотянется. — Она так не хотела, чтобы ты по ней страдал. Даже наказала мне, чтобы я обеспечила тебя всем, что она не успела дать сама. Разве не накажет меня ее дух, защищенный Всевидящим Роком, если узнает, что от правды ты несчастен? — Я не несчастен, — Чонгук тихо всхлипывает. — Мне просто тяжело. — Я знаю, сынок, — голос Ровена дрожит. — Знаю, мой Эмир. Но ей не было больно в самые последние мгновения. Мы позаботились об этом. — Ты родила за пределами Мулейка… — Потому что знала, что мой ребенок мертв в утробе. У меня было время смириться, прежде чем его достали из меня. Перед этим же твоя мать попросила меня об одолжении, — она продолжает тише. — То видение о твоем рождении… принадлежало ей. — И ты согласилась помочь, невзирая на собственную боль… — Она не стоило ничего с момента, как я взяла тебя на руки и поняла, что отдам все, чтобы позаботиться о тебе так, как не смогла о собственном сыне. Сахвокум… — женщина вздыхает. — Он многое у меня отнял. Как и Годив Миде. Впрочем, как и империя. Но за что я им благодарна, так это за твою мать и тебя. Ты родился на самой закрытой планете, потому что так возжелала твоя мать. Я же родила там, чтобы мой супруг ни о чем не узнал. Я не смогу рассказать тебе все, потому что это не то, что ты должен услышать за раз. Не в этом месте. — И ты хочешь?.. — Отвезти тебя на Сахвокум, позволив самому увидеть правду. Чонгук обессилено прислоняется головой к ее плечу, прикрыв слипшиеся из-за слез веки, и лишь спустя минуты понимает, что от него ожидают ответа. — Как скоро? — В самое ближайшее время. Поверь мне. Чонгук кивает, продолжая растворяться в ее объятиях. — Ты простишь меня? — шепчет Ровена. В голосе ее явственно слышна вина. — Я не знаю, — честно отвечает Чонгук. — Вероятно, мне даже не за что тебя прощать, но я… — Это сложно, — понимает женщина. — Я подожду. — Я не буду тебе обещать. — А я не стану заставлять, — она зарывается носом в его макушку. — Ты всегда будешь моим сыном, что бы ни случилось, слышишь? Даже если ты откажешься впредь называть меня матерью… Чонгук зло отстраняется от нее: — Не говори таких глупостей! Мне больно, но это не значит, что я больше не считаю тебя своей семьей, просто потому что мы не связаны кровью, — он нахмуривается. — Я не имел в виду, что ты перестала быть моей матерью после того, что я узнал. Я просто… — Опечален. Я понимаю, — она добавляет тише. — Спасибо. Чонгук качает головой. — Это я должен тебя благодарить. Ты сделала все, чтобы подарить мне достойную и лишенную трудностей жизнь. Они затихают, впервые проникшись безмятежным покоем Каструма и библиотеки, что безразличны к чужим преломлениям. Чонгук вдруг спрашивает так тихо, что даже его губы едва меняют форму, словно боясь уничтожить все тремя словами: — Как ее звали? Ровена все понимает. — Мелéк. Твою мать звали Мелек.

***

К следующему дню истощенный случившимся Чонгук не находит в себе силы покинуть покои и в конечном итоге пропускает все приемы пищи, подвергнув себя добровольному заключению. Голова, звенящая из-за испытываемых переживаний и размышлений, в которые он не перестает уходить даже во сне, болит так сильно, что он беспрестанно то ворочается на постели, то ходит по комнате, словно загнанное в угол животное, не понимающее, что ему делать. В конце концов, отравленный разум склоняет его к решению не предаваться еще одной невыносимой ночи в стенах одиноких покоев, и Чонгук решает выскользнуть за пределы Каструма, чтобы самостоятельно встретиться с Дарием, который ожидает его на границах города так же исправно, как и в любой другой день, и еще не знает, как сильно успела перевернуться чужая жизнь всего за несколько часов, проведенных порознь. Едва занимаются сумерки, потопившие остаточный блеск невыносимо яркого заката, младший принц выходит из своих покоев, беспокойно оглядываясь по сторонам в поисках слежки или возможных свидетелей его действий, прежде чем спуститься по лестнице и свернуть в сторону другого выхода. Прежде Чонгук пользовался им лишь в крайних случаях — слишком неудобно было пробираться через сад, стражники в котором были не менее наблюдательны, чем дозорные на башнях, окруживших Каструм. Вуаль трется о чувствительную кожу, а костюм плотно облегает, стягивая легкие в напряженность. Приблизившись к дверям, Чонгук хочет как можно спешнее толкнуть их, чтобы выбраться наружу, как сзади его окликает леденящий душу голос: — И как далеко ты планируешь зайти, Эмир? Обернувшись с застывшим на лице страхом, на счастье тщательно скрытым за прежде раздражавшей, а ныне наиприятнейшей тканью, Чонгук сосредотачивает взгляд на одинокой фигуре, непринужденно прислонившейся к колонне. Сложив руки на груди, Тэхен взирает на него с той снисходительностью, которая в детстве вынуждала их многократно ссориться, а ныне — отступать в попытках сохранить хоть какое-то подобие достоинства. Сжав губы в побелевшую полосу, Чонгук молчит, в ладони ногтями впившись до неприятного жжения. — Думаешь, я уйду, если ты продолжишь не двигаться? — оттолкнувшись от стены, Тэхен подходит к нему ближе. — Твои глаза я узнаю из тысячи. Чонгуку удается лишь выдавить из себя: — Оставь меня в покое. Ему нужно, чтобы наследный принц просто, наконец, перестал его мучить, потому как сердце Чонгука слишком сильно обескровлено, чтобы сегодня сносить еще и его. Он не сможет чувствовать больше, чем сейчас. Но Тэхен заставляет. — Отдай вуаль. Чонгук отступает на шаг, ощущая холод безразличной к его судьбе стены. — Нет. — Сними ее и отдай мне в руки. Я не хочу на тебя давить. — Ты не можешь мне указывать. Мы ведь даже не братья. — И кто об этом знает? Мы с тобой да Ровена. Не глупи. Твои побеги неизвестно куда могут привести к опасным последствиям. Неужели ты не думаешь о том, сколько врагов нажил наш род за долгие годы? Если тебя поймают не те люди, ты будешь обречен на страдания. Думаешь, оно стоит того? — Это уж точно лучше, чем оставаться наедине с человеком, который долгое время питал ко мне неправильные чувства. Прежде тщательно удерживаемая маска на лице наследного принца дает трещину, обращаясь в обнаженную, обиженную рану. — Ты действительно считаешь, что я желал в тебя влюбиться? — и выбор этих слов отчего-то режет Чонгука сильнее, чем он пытается себе доказать. — Любовь не приходит к кому-то, опутанная нормами и правильностью, которую каждый определяет для себя сам. Мои чувства к тебе возникли, потому что это ты. Мой Чонгук, мой Эмир. Я мог сколько угодно бежать от этой любви, как делал много лет до, но отвергнуть то, что живет в сердце, — значит отринуть самого себя. Сглотнув, Чонгук замолкает. Накатившее чувство вины душит. Ощущаемые им боль, печаль и страх не должны были перекладываться на Тэхена. Он выбрал неверный путь, но этого между ними уже не изменить. — Сними вуаль и отдай ее мне, прежде чем я начну интересоваться еще и тем, куда ты сбегаешь, — повторяет Тэхен, звуча одновременно твердо и вместе с тем до боли мягко. — Я не хочу так говорить, но ты не оставляешь мне выбора. Повиновавшись, Чонгук молча срывает ткань с лица, приближается к принцу в несколько шагов и всовывает вуаль ему в руки, швырнув сильнее, чем хотел бы. Стиснув ткань в руках, Тэхен взирает на него нечитаемым взглядом. Чонгук же, отступив, тупит взгляд. — Я не хотел винить тебя, — говорит он тихо. — Но и ты был не прав. Во многом. Слишком многом. И я знаю, почему ты столь открыто говоришь о своих чувствах, — Чонгук вскидывает на наследного принца твердый взгляд. — Тебе не стоит ждать взаимности. — Терпение присуще всем истинно достойным альфам. — Но не забывай, что я тоже им являюсь, — голос Чонгука становится тверже. — Даже если исключить родственную связь, шанса у двух альф не будет никогда. Он сделает все, чтобы оттолкнуть Тэхена. И никогда не скажет, что преграда эта неправдива. Так же, как и его заверения самого себя в том, что внутри Чонгука нет чего-то безымянного к нему.