venor

В одно из бесчисленных утр, встреченных в Каструме, Чонгук опускается на землю, не тревожась о том, чтобы испачкать вещи, и задумчиво взирает на безмолвный горизонт, положив подбородок на колени и обхватив себя руками, словно в попытке отгородиться от разом навалившихся на него трудностей. Руки после раскрытой правды трястись так и не перестали, как бы он ни пытался заставить свое тело отринуть бесполезные терзания, которые не помогут загнанному в угол разуму решить возникшие проблемы, чей корень запрятан в том, что он теперь и сам не знает, кто такой. Это удручает. Какой Чонгук принц, если на деле кровь его не проистекает ни из императора, ни хотя бы из одной из его супруг? Как он может претендовать на что-то, — пусть даже не власть, но любовь и признание, — если вся его жизнь — один сплошной обман? Как ему поступить в том случае, когда он загнан в угол, опустошенный отсутствием надежды на то, что проснется, и это все окажется лишь глупым сном? Сердце не перестает болеть и стенать. От этого нет лекарства. Тренироваться Чонгук не желает. Меч давно покоится у скамейки, налегши на нее, словно на главную свою опору. Он бы тоже хотел довериться кому-то, обнажив самое уязвимое. Раньше у него были для этого два человека. Только теперь один раскрыл, что вовсе не приходится ему кем-то, кроме как спасителем, а другой любит его, несмотря на всевозможные условности, ровно в тот момент, когда Чонгуку это меньше всего нужно. Конечно, он понимает, что Ровена никогда не перестанет воспринимать его как сына — она ведь всегда знала правду, но растила его так, словно он действительно вышел из ее чрева. Чонгук тоже так не поступит — он прекрасно знает, что семья не всегда определяется кровью. Тем не менее, ему сложно принять случившееся, даже если он пообещал ей. Впрочем, так же трудно ему и увидеть сквозь все фасады прожитых лет и мириад условностей, что любовь Тэхена не то, что он сможет отрицать до конца жизни. Чонгук ведь знал и молчал. Отчего тогда теперь так мечется? Он снова знает, но не хочет давать осмысливать ответ. — Кажется, мой младший сын снова ушел в себя, — раздавшийся неподалеку низкий голос вынуждает Чонгука резко обернуться. — Что тебя тревожит? Глазами, преисполненными удивления и накатившего страха принц взирает на добродушно улыбающегося отца, который, не замечая или не желая обозначать реакцию сына на него, останавливается рядом, руки сложив за спиной. Вставший в горле ком гулко заглатывается, заглушенный в основе. Он не знает, как вести себя с Его Величеством, всю жизнь приходившегося ему семьей. Больше нет. — Ничего особенного, — он опускает взгляд на себя, вольготно рассевшегося. — Простите мое вульгарное поведение, отец. Вздохнув, император мягко качает головой, и в жесте этом ни намека на привычную строгость, повелевающую всеми освоенными человеком планетами, или твердость, с которой он воспитывал сыновей. Вместо этого Талган непринужденно, словно так и задумано, усаживается рядом с ошеломлено взглянувшим на него Чонгуком. Соприкоснувшись с сыном коленями, он взирает на то же место, куда прежде смотрел принц. — Вольность — то, что позволяет нам дышать свободно даже в самую сложную минуту, — его знающий взгляд обращается к очевидно волнующемуся Чонгуку. — Не поделишься со мной? — Мои мысли не стоят вашего внимания. Я способен сам справиться. На лице императора отражается сожаление. Почти страдание. — Наверное, мы с Эдит и Ровеной были неправы, воспитывая вас с тем намерением, чтобы за помощью вы всегда шли исключительно к себе. Жаль, что уже поздно что-то менять. Мы хотели сделать вас непобедимыми и ошиблись. — Зато теперь мы сильны. — Сила не в том, чтобы упрямо ползти со сломленными ногами, отказываясь обернуться к тем, кто хочет их услышать, а в том, чтобы вовремя попросить утешения, совета или помощи, не думая, что это сделает тебя хуже. Чонгук не отвечает ему — он не знает, что сказать Отец, конечно, прав. — Когда мне было столько же, сколько и тебе, я частенько любил сбегать из Каструма, — признается Талган, вызывая у принца удивление. — В те годы мы с семьей не сильно ладили из-за моего упрямого характера, — он улыбается. — Этим ты явно пошел в меня. Чонгук перестает дышать. Это неправда. Император просто не знает. Но Чонгук не находит в себе сил сказать правду. Его Величество ведь действительно воспитывал его с самого рождения. Он привил все, что в нем есть, неродному сыну. — Особенно часто мы ругались с твоей покойной тетушкой. Вероятно, это оттого, что мы были близки, а потому многое себе позволяли в отношении друг друга. Тем не менее, несмотря на то, сколько могла длиться наша ссора, я всегда знал, что мы друг к другу вернемся. Я не смел сомневаться в этом даже тогда, когда срок нашего молчания составлял долгие месяцы из-за сильной взаимной обиды. — Это бесценно. — И у тебя тоже это есть, — император чуть склоняет голову, чтобы лучше видеть закрывающегося от него юношу. — Вы с Тэхеном с самого детства были неразлучны. Я никогда не видел, чтобы в Высших Домах старший так заботился о младшем, а тот слушался, может, всегда поддерживал его и старался понять. Такое нельзя потерять, какой бы сильной ни казалась злость, понимаешь? Не говори себе, что ты не можешь испытывать это чувство, потому как оно нормально так же, как и любое другое. Главное, не теряй веру. Если любишь кого-то — никогда не позволишь вашей связи угаснуть. Его Величество не знает, но этими словами прижал лекарство не к одной, но ко всем незаживающим ранам Чонгука. Он не понимает, но его слова прямо сейчас многое определяют. Поджав губы в попытке подавить чувства, рвущиеся наружу, Чонгук кивает, соглашаясь, и позволяет себе неуверенно прислониться к отцу, голову положив ему на плечо. Не раздумывая, Талган кладет ладонь на макушку и обхватывает плечи сына другой рукой, поддерживая. Опору давая. — Спасибо. С губ Чонгука слетает тихая благодарность. — На празднестве я договорился с Лайнартами о посещении Рейкро, — заговаривает император. — Отбытие назначено на завтра. Хочешь отправиться со мной? — Разве вас не должен сопровождать наследный принц? — Мой младший сын имеет право на власть не меньшее, чем оно есть у его старшего брата. То, что ты не назначен будущим правителем, не делает тебя тем, кто не может претендовать на участие в политических делах, — подумав, он добавляет. — Более того, я надеюсь, что именно ты будешь помогать Тайлаку в том, чтобы уверенно держаться на троне. Чонгук кивает, не отстраняясь от отца, но и не отвечая на его заверение. — На сколько мы уезжаем? — Всего на день. Поверь, эта поездка точно поможет тебе избавиться от лишних мыслей. Вдобавок, получишь новый опыт. Ты ведь никогда не бывал на Рейкро. — Думаю, мне понравится. Раньше мне часто снилось море и вода. — Источников там не занимать. Говорят, именно поэтому планета и кажется тем, что может исцелить любого человека — мы давно отреклись от природы, в которой жили наши предки, но она все еще осталась в нас. — У Нового Человечества тогда не было выбора. — Возможно. Главное только, чтобы теперь мы не отстранились друг от друга. Чонгук вспоминает Тэхена. Он определенно не желает подобного.

***

Вылет сопровождается столпами пыли, поднявшимися из-за массивных механизмов устрашающего корабля, титаном возвышающегося над песочными дюнами. Вуаль и накидка трепещут, мечась из стороны в сторону. Обернувшись, Чонгук взирает на мать, что прижимает руки к себе, словно силясь сдержать порыв приблизиться, и кивает ему, одними глазами крича о любви, которая у них обоих вызывает боль и сожаление. Он не находит в себе сил приблизиться к ней сам — оба знают, что пока слишком рано. Им обоим нужно время. И эта поездка — лучшая из последних его решений. Позади Эдит, что на редкость безразлично следит за выстраивающимися воинами императора, и Ровены неприступной скалой возвышается старший сын Его Величества, что ни разу не отвел от Чонгука глаз. Во взгляде его и чуть склоненной голове читается немой вопрос. Сбегаешь? Сбегаю. Выражение на лице наследного принца дрогнет на секунду, прежде чем он берет себя в руки. Конечно, Чонгук все равно заминку эту замечает. В тысячный, миллионный по счету раз, просто потому что читать Тэхена он научился так же рано, как ходить, словно это была столь же естественная потребность с его рождения, как и многие другие. — Отбываем! С окриком императора Чонгук оборачивается и проходит на трап корабля мимо выжидающих его воинов, ни разу не оглянувшись назад. В этот момент на Прайдере он оставляет все, что его тяготило. Дорога до Рейкро выдается куда менее изнурительной, чем путь к Голтлису — сказывается расстояние между планетами. Посадка выдается не менее мягкой, и с первым же скрипом открывающихся громоздких механизмов глаза Чонгука слепят яркие светила, что не теснят, как на Прайдере, но обволакивают, давая ощущение легкой прохлады, подталкиваемой порывами ласкового ветра, что целует в спину. Ступив за пределы корабля, он с любопытством оглядывается по сторонам, взирая на окаймления земли неподалеку, что проводят резкие границы между одной и той же водой. По другую сторону пролегает море — безграничное, серое и туманное из-за утренней неги. Под ногами шелестит вязкий мох и скопления грязи, а в нос забивается характерный запах, который вызывает у Чонгука неожиданно тянущее чувство. Холмы, скрывающие их делегацию от чужого взора, вьются неровной пеленой, дурманя. Мотнув головой, он приходит в себя. Рейкро — удивительное место, но не настолько, чтобы он внезапно потерялся в себе и своих ощущениях. — Эмир, — зовет отец со стороны. Спешно обернувшись, Чонгук на мгновение округляет рот, застав отца в сопровождении благодушно улыбающегося Вергилия, и тут же спешно приближается к мужчинам, кивая на чужой поклон. — Рад вас видеть, Ваше юное Высочество. Кажется, в последний раз мы с вами разговаривали, когда вы доставали мне до колен. — К сожалению, я плохо помню тот момент. Эта вежливая искренность вызывает у мужчин смех. — Забавный он у меня, правда? — Талган похлопывает друга по плечу. — Бесценный ребенок. — Это уж точно, — Вергилий внимательно прослеживает за чертами его лица. — И сильно напоминает мне… — он нахмуривается и добавляет, кажется, совсем не то, что желал, — вас. Держится ровно с тем же присущим вам в юности достоинством. Теперь понятно, отчего именно этот принц у вас в любимчиках. Чонгук оспаривает: — Отец относится ко всем своим детям одинаково. Вергилий кривит уголки губ в смешке. — Его Величество в свое время даже игрушки тщательно избирал. Для него делить вещи и людей на категории — излюбленное дело. Вам не стоит бояться обиды наследного принца. Мы все знаем, что для многих родителей нормально быть мягче к одному из своих детей. Особенно к младшим. Талган говорит знающе: — Но не всегда. Вергилий нахмуривается мимолетно, прежде чем кивнуть и вновь улыбнуться. В голосе его слышится непринужденность, тонко переводящая тему: — Давайте же отправимся в замок. Прежде чем он, однако, может пригласить их пройти к ожидающему венценосных особ транспорту, император размеренно произносит: — Признаться, сначала я хотел отправиться в другое место. — Куда же? — Чонгук не понимает, что происходит, но видит, как в одно мгновение взгляд Вергилия наполняется пониманием. — Вы уверены?.. — Я давно там не был. С Эмиром — так вообще никогда. Пора и ему воочию узреть то, из-за чего империя стоит веками. Чонгук не понимает молчаливого взаимодействия, протекающего между ними во взгляде и жестах. Все, что ему остается, — послушно последовать за мужчинами, сев на задние сидения вместе с отцом, и смотреть на открывающиеся перед ним живописные горизонты, преисполненные зелени, пока путь их устремляется не в сторону замка, оставшегося внизу на обрыве скалы, но наверх, на бесчисленную цепочку высочайших холмов. Через сменившие друг друга, но не однотонную дорогу долгие минуты они останавливаются. Открыв дверь и всмотревшись в молочную пелену, окутавшую все внизу, Чонгук спрыгивает на землю и устремляется вслед за императором и главой рода Лайнарт. Путь пешком занимает куда меньше времени, однако тянется вечность. И все же внутри у него горит нечто безымянное, словно бы предчувствующее, что то, что он увидит, будет чем-то очень важным. Последний шаг Его Величества на самое возвышение скрывает мужчину от взора сына, идущего внизу. Ускорившись, Чонгук преодолевает сложившееся расстояние в несколько широких шагов, параллельно вслушиваясь в неразборчивый разговор, и замирает, едва оказывается на зеленом поле, что остается нетронутым человеком и, кажется, самим временем. На большое расстояние, вплоть до другого края холма расстелилось множество массивных мечей старого и мощного образца, что вонзились в землю, словно постановив свою правду и осуществив справедливость. Одни чуть меньше, другие больше, с рукояткой тоньше или толще, более украшенные или совсем простые — они становятся одной большой пеленой, от которой в груди застывает ком. Капли крови, заляпавшие поблекшую сталь, вызывают трепет. На этом поле, усеянном чем-то давно мертвым, но вместе с тем памятным, а потому живым, не смог бы заговорить даже самый болтливый. Это место отдано Рейкро людям империи как дань и напоминание о том, что составляет Новое Человечество и какой тяжестью оно им далось. — Оковы Голтлиса сковали многих, — слова императора долетают до Чонгука сквозь ветер, поселившийся не среди усопших мечей, но в его голове. — В сердце поляны вонзен меч твоего предка, Тоюна Ким Аверваля, впервые давшего опор тьме, что вела нас к краху. По обе стороны от него — оружие глав родов Сертрис и Кравер, что отправились в этот сложный путь вместе с ним, навсегда отрекшись от королевства Нарла, — он замолкает на мгновение. — Они не знали, найдут ли планету, пригодную для жизни. Не знали, выживут ли их любимые, что с ними, или те, которые остались на планете. Но у них была вера. Порой именно она делает даже из самых недостойных великих правителей. — Остальные мечи?.. — Принадлежат как людям, боровшимся с Голтлисом после становления нашего рода на Рейкро, так и тем, кто в дальнейшем противостоял их попыткам подавить нашу власть, уничтожив Саруим попытками переворота. Чонгук давно знает об этой поляне, однако вживую видеть то, чему в книгах уделялось едва ли пару слов, становится чем-то слишком удушающе осязаемым, слишком большим по значению. Почти личным. Пройдя к одному из особо богато отлитых мечей, прежде молчавший Вергилий кладет ладонь на его рукоять, поглаживая с той нежностью, с какой усыпляют лишь детей. — Это оружие было последним, что держал мой Луциан в руках, прежде чем навечно пасть в последнем из восстаний Голтлиса. Чонгук стискивает челюсть в немом сожалении при упоминании старшего сына Лайнартов — человеке, о котором мимолетно, но знали все из-за историй о его ужасной смерти, пришедшей вместе с двенадцатью мечами, пронзившими тело мужчины за раз. Многие все еще хорошо помнили, как этот молодой альфа олицетворял само добро и храбрость, бывшие постулатами для Нового Человечества. Он умер рано, но сыграл большую роль в их будущем. Навеки наследник, так и не ставший тем, кто повел бы за собой. — Мне так… Чонгук хочет, но не может сказать, — ему внезапно самому становится столь тяжело, словно это был кто-то ему дорогой. — Пойдем, Эмир, — отец берет его под локоть. — Дадим человеку время. Они с отцом нечасто говорили ни о его дружбе с главой рода Лайнарт, ни о чужом сыне, которого Талган вспоминал с болью, коря себя за его смерть. Но остановившись дальше, он слышит, как тот заговаривает: — Будучи моложе, я считал, что смогу справиться совершенно со всем. Я был уверен, что выдержу возложенную на меня ответственность и битвы, и что всякие решения будут мне под силу. Но узнав о смерти Луциана… — он прерывается. — Вергилий близкий мне человек. Мы росли вместе и всегда понимали друг друга, несмотря на разницу в девять лет. Смерть его сына стала ударом и для меня. Я видел его рождение, наблюдал за тем, как он растет в заботливых руках отца и матери, что были слишком молоды, но достаточно любящи, чтобы выдержать трудности воспитания первого дитя, и все равно его потерял. Двадцать два года на момент смерти. Два года после совершеннолетия. Разве это не жестоко? Разве я не виновен? — Отец… — Я хочу сказать, что не смерть сделала его героем, — перебивает его император. — И не из-за нее или собственной вины я говорю о нем. Луциан был человеком, до последнего вздоха преданным своей империи, своей планете и своему народу. Он, как и десятки других, чье оружие осталось здесь, защищал наши жизни и наше достоинство, чтобы мы могли с улыбкой встретить этот день и направить Новое Человечество на исключительно верный путь. Я хочу, чтобы ты запомнил каждый из этих мечей, и не сомневался в своем предназначении. Держись крепко за свою семью, за своего брата, за свой сильный характер и умение достойно выносить испытания. Стань человеком, которым ты бы гордился, — взгляд его становится острым. — И никогда не давай внутренней буре тебя поглотить. Чонгук запоминает каждое слово, отчаянно хватаясь за них на этом кладбище мечей павших героев.

***

Чонгуку не спится, несмотря на насыщенный ужин, полный разговоров о порядке в империи, взаимоотношениях между Высшими Домами и обычными теплыми воспоминаниями из юности императора и главы рода Лайнарт. Младший принц нередко ловил на себе украдкой брошенные взгляды Майры, сидящей по правую руку от мужа. Ее нежный голос казался Чонгуку колыбельной, в которую он хотел бы укутаться, словно в мягкий кокон, а потому он отвечал на каждый из ее редких, но вдумчивых и пытливых вопросов, силящихся вытянуть его из вовлеченности в себя. Или пытаясь вытянуть из него что-то, что Чонгук не знает сам. Пристальное внимание обоих супругов и их старшего сына, Мамерка, не на шутку волновало, однако Чонгук не улавливал в этом ни намека на зло — там было лишь любопытство и волнение. Оттого не придавая придавал тому значения, он продолжал попивать традиционное вино Рейкро из кубка и изредка вступал в диалог после ненавязчивых попыток отца вплести его в разговор. Усталость сморила внезапно. Чонгук даже не ожидал, что эмоционально наполненный день сможет так сильно его утомить. Тем не менее, сонливость пропала, едва он только попробовал  удобно расположиться на постели. Промучившись с пару десятков минут, он ступает к окну, смирившись с бессонницей, и выглядывает наружу, ныне встречаясь взглядом не с бесконечными песками Прайдеры, но с темными и остро очерченными скалами, каменными крепостями и устремляющимся в бесконечность океаном. Он вбирает в себя проникающий внутрь покоев воздух — соленый, свежий и терпкий. Такой, что хочется остаться тут навечно. Всю свою жизнь он разглядывал огни Мулейка и пики дюн, надеясь увидеть море. Теперь оно перед ним на ладони. Буря в голове утихомирилась после долгих терзаний. Чонгук больше не испытывает тяжести на сердце ни при мысли о Тэхене, ни при размышлениях о матерях — слишком устал об этом думать, слишком не желает больше злиться. Проблемы никуда не денутся. Но не сегодня. Не сейчас. Пока он хочет просто забыться в отголосках тех воспоминаний, когда все было просто и понятно. С болью на сердце он признает, как сильно по Тэхену скучает. Взор, захваченный иллюзорным силуэтом наследного принца, неожиданно привлекает несколько ярких, но быстро иссякших огней, вспыхнувших в самых отдаленных крепостях. Нечто кажется Чонгуку странным в том, как спешно и словно бы поочередно они мигают, но он отмахивается от беспокойных мыслей — у стражей свой порядок подачи сигнальных огней. Отвернувшись от окна, он устремляется обратно в кровать. И снится Чонгуку тепло чужих объятий — крепких и надежных, как увитые венами сильные руки, никогда его не отпускавшие.