venor

Сразу по пробуждению императора и младшего принца делегация из Прайдеры более не выжидает ни минуты, собираясь у выхода. Парадные одежды режут не сильнее, чем напускное величие и официозность, повисшие между правителем и его старым другом, что сейчас холодно жмут друг другу руки так, будто еще вчера не обнимались, со смехом вспоминая прошлое. Чонгук смотрит на это с неприязненным привыканием, понимая, что это и его судьба тоже — оставаться навсегда сепарированным от обычных мирских привязанностей, которые никогда не осмелятся взять на себя даже те, кто находят в разговорах с персонами высшей крови простое человеческое удовольствие. — Жаль, что ваш с Его Высочеством визит продлился всего день, — Вергилий сжимает протянутую ладонь Талгана. — Нам бы очень хотелось подробнее продемонстрировать, сколь прекрасен Рейкро и его народ. — Не считаю должным печалиться и тебе того не советую — у нас будет еще предостаточно возможностей свидеться на этой чудесной планете, — император с наслаждением оглядывается на древнее убранство, сотканное среди возвышенных каменных стен. — Верность давно стала отпечатком этих земель. Я помню о ней и благодарю за нее. Вергилий улыбается уголками губ, но жест этот выходит кривым. — Верность не покупается словами. Она либо есть, либо ее нет, и ничего того не изменит. Благодарности — пустое дело. Чонгук, прежде вслушивавшийся в происходящий разговор, слабо нахмуривается. Его взор скользит вдоль фигуры главы рода Лайнарт и встречается с обезоруживающе спокойным взглядом, смутно нечто напоминающим. Отвернувшись, Чонгук непроизвольно напрягается при виде Майры и Мамерка, устремившихся к нему. — Надеюсь, вы простите мне эгоистичное желание попрощаться с вами лично, — на лице женщины царит теплое и несколько деликатное выражение. — Не хотелось бы оставлять вам после этой поездки неоднозначное впечатление. Чонгук впервые подмечает, сколь она низка — едва достает ему до груди. Тяжесть на сердце от нежелания вступать в диалог с кем-либо сегодняшним утром растворяется за фасадом вежливости, облаченным в улыбку. — Не думаю, что я вообще мог бы думать о Рейкро иначе, как о месте, которым я восхищаюсь. Однако ваша учтивость мне льстит. Вы действительно прекрасные хозяева. Неудивительно, что с вашей легкой руки планета процветает. Мамерк вплетает свое мнение в разговор: — Когда-то император передал Рейкро в управление нашему роду, доверив предшественнику моего отца плодородные земли, служившие домом Новому Человечеству, возжелавшему разъединиться, отыскав новый путь в будущее. Было бы непростительно нарушить наше обещание позаботиться об империи и всех выживших после падения Земли. — Забота об империи — в служении императору, а разъединение — неизбежность, возникающая из-за сложности устройства общества и человека в частности, — вкрадчиво говорит Чонгук. — Первому постулату следует каждый на этих планетах, а второму факту мы учимся если не во время чтения книг об истории Нового Человечества, но с течением жизни. Очевидный намек, ставящий на место, вызывает у Мамерка неоднозначную реакцию — не то уязвление, но то раздраженность или даже восхищение. Майра же, сверкнув глазами, вдруг тихо смеется, качая головой: — Раньше я думала, что столь красноречивым человеком может быть лишь мой покойный сын, но сегодня сумела лицезреть достойного ему соперника. Не принимайте слова Мамерка близко к сердцу. Он не хотел вас оскорбить — воины мало смыслят в силе речи, считая оружие лучшим языком, придуманным Всевидящим Роком. От природы ему не была дана та же легкость в словах, что и вам. — Обида — удел тех, кто боится ступить дальше собственных убеждений. Я же из этого разговора вынесу для себя ценный урок на будущее, — он по-доброму улыбается. — С младшим лордом Лайнартом следует быть прямолинейным настолько, насколько это вообще возможно. Мамерк вторит улыбке: — Возможно, даже как с простым народом. — Что же, с ними общаться я люблю, — кивает Чонгук, вызывая у обоих Лайнартов удивление. — Думаю, это дастся мне просто. — Эмир, — зовет его со стороны император. — Пора отправляться. Незавершенность разговора для кого-то останется либо оскоминой во рту, либо чем-то абсолютно неважным для восприятия. Делегации обмениваются прощальными рукопожатиями и поклонами, прежде чем император, младший принц и их свита скрываются в дверях, устремившись к приготовленному транспорту, который отвезет их в то же место, куда они приземлялись в прошлый раз — прямо к берегу моря. Лишь один член из рода Лайнарт следует за ними — Вергилий. Перед восхождением на борт корабля Чонгук мужчину не видит — тот едет в другой машине с императором, а принцу совершенно нет дела до того, чтобы вновь обмениваться с ним репликами, ведущими к бессмысленным смятениям. Таких вчера уже было предостаточно. Как только они удобно устраиваются на сидениях, оставив лишь отчетливый шум механизмов и двигателей растекаться среди огромного затемненного пространства, Чонгук слышит негромкую речь отца: — Верность… — слово прерывается задумчивостью в тоне. — Знаем ли мы на самом деле, что это такое? Принц переводит на него взгляд твердый. — Вы точно знаете, потому что у вас есть мы — ваша семья. Император усмехается: — Мальчик мой, видел ли ты нашу семью? Ни один человек там не любит другого так, как стоило бы. И правда эта болит, оставляя след неисправимости. — Странная поездка вышла, — переводит Чонгук тему, обеспокоившись тем, что после этого разговора способно поселиться в его голове. — Мне понравилось, но я будто ожидал иного. — Впрочем, как и я, Эмир. Эта наша встреча с Вергилием отличалась от всех предыдущих. И я не знаю даже, чего ожидать от следующей. — Главное, просто быть к ней готовыми.

***

Прибытие в Прайдеру ощущается той же песчаной бурей, что бушует на многих расстояниях вокруг. Плотнее прижав в спешке накинутую вуаль ближе к лицу, Чонгук быстрыми перебежками добирается до ныне закрытого и просторного транспорта, способного вместить в себя половину делегации, и усаживается на свободное место, оглядываясь назад, чтобы проследить за тем, как за ним последует отец. Переглянувшись, они улыбаются друг другу. Машины трогаются с места, временами мечась в сторону от особо сильных порывов ветра. Выглядывая сквозь толстое темное стекло, Чонгук предается странной иллюзии того, как ревущий песок застревает в его горле, лишая дыхания и рассудка. Мысль о том, сколь опасна стихия и непригодна эта планета для жизни, пугает до дрожи. Человечество выстояло, лишь потому что многому было обучено. Но разве можно так обмануть саму эволюцию? Чонгук того не желает, но ощущает, как липкий страх забирается под кожу, беспокойно извиваясь из-за того фантома мнимой безопасности, что предоставляет им машина и успокаивающий всех водитель, уверенный в своем деле. Видя беспокойство сына, император мимолетно и почти незаметно хлопает его по плечу, руку через сиденье перекинув. Чонгук выдавливает из себя улыбку, выпрямляясь, и больше не смеет обнажать свои терзания. Секундное пересечение купола, ведущего в невидимую из-за непроглядного песка столицу, тут же отрезает их от бури, оставляя ее позади и вызывая облегченный выдох. Более расслаблено усевшись, Чонгук раздумывает о том, каково сейчас Дарию в такую погоду. Пугает ли мужчину стихия или он к ней давно привык? Отчего-то Чонгук отчетливо знает, что этому буйному омеге подойдет лишь второй вариант. Проехав по самым отдаленным и безопасным маршрутам, машины останавливаются прямо напротив многоступенчатой лестницы, ведущей прямиком в Каструм. Выйдя из транспорта на затекших ногах, болящих после непрерывного пути, пройденного в сидячем положении как на корабле, так и в машине, Чонгук спешит вслед за отцом, куда бодрее спешащим внутрь, и замирает на пороге, едва замечает, что встречают их не слуги — вся императорская семья в полном ее составе. — Ровена? Эдит? — Талган недоуменно осматривает жен, застывших друг от друга на приличном даже для их натянутых отношений расстоянии. — Тайлак? Что здесь происходит? Выпрямившись, Тэхен приветственно кланяется отцу, мимолетный взгляд из-под густых ресниц бросая на Чонгука, которого в жар бросает только от одной  многообещающей пронзительности в чернильном притяжении. — Мы посчитали должным встретить вас, — берет на себя смелость ответить Ровена. — Обычно мы этого не делали, но сегодня… — Скажи мне честно, Туан, — прерывает ее речь Эдит, дерзко взглянув супругу в глаза. — Ты действительно готов ей все прощать? Ровена прикрывает глаза, и в голосе ее слышится усталость: — Все не так, как кажется… Но женщина не дает той, с кем делила крышу десятилетия, ни единого шанса: — Все эти годы я молча сносила пренебрежение и откровенный фаворитизм. Но теперь, — сегодня, — я больше не могу делать вид, что ничего не происходит! — Остановись! — осаждает ее император, все больше раздражаясь. — Что вообще случилось? — Ты действительно позволил ей пойти на контакт с Сахвокумом и посетить их планету? — спрашивает Эдит, звуча болезненно. — Ты разрешил ей после того, как я сотни раз умоляла тебе о подобном шансе, но уже для меня? Внутри Чонгука натягивается острая нить сожаления, дребезжащая, словно струна на грани поломки — до того неправильно тихо и обиженно звучит эта женщина, прежде никогда не оголявшая свою мягкую сторону напоказ. Император мгновенно меняется в лице. Конечно, никто не может не уловить тонущее на дне его глаз сожаление. — Послушай, Эдит… — Я только и делаю, что слушаю тебя всю свою жизнь! — не сдерживает крика первая супруга, что вынуждает слуг, проходивших мимо, мгновенно ускорить шаг. — После замужества я ни разу не была верна себе, всю себя отдавая исключительно тебе! Я потакала всем твоим желаниям, забывая про собственные! И когда я просила об этом шансе и умоляла дать мне одну только возможность найти успокоение для себя после всего, что… — голос ее ломается от напоминания о страшном для любой омеги прошлом. — Впрочем, неважно, да? Всегда было неважно. После всего, что я, — нет, мы, — пережили, ты лишь всячески увиливал от моих вопросов, а теперь вот так просто позволяешь этой женщине и ее сыну посетить место, которым лично я грезила годами, договорившись с настоятельницей с такой легкостью, что сразу становится понятно, насколько тебе это не доставило трудностей? Разве я многого просила? Неужели тебе настолько трудно хотя бы раз уравнять нас в правах, если ни разу не смог — в любви? И слова эти — пощечина, от которой щека императора едва заметно дергается. С сожалением сделав шаг навстречу, он наблюдает за тем, как его первая жена отскакивает от него, словно от огня, руки сжав в кулаки. — Ты больше не заставишь меня унижаться, Туан Ким Талган Аверваль. С меня хватит. Это последний раз, когда я выставляю свою боль, которую все воспринимают за глупость, прилюдно. — Дай же мне объясниться, Эдит… — в голосе его звенит глухое отчаяние. — У них есть весомая причина… — У меня тоже была, — Эдит улыбается, но глаза ее — бесконечные льды. — Только вот помогла ли она пробудить несвойственную тебе жалость ко всем, кого ты дорогим для себя не считаешь? Чонгук вздрагивает, а Тэхен до боли стискивает челюсть. Каждый в Саруимской империи знал, что император не любил свою первую жену ни дня с того момента, как они вступили в брак. Отвернувшись, Эдит быстрым шагом скрывается меж колонн, растворившись в коридорах. Чонгук пересекается взглядом с матерью и тут же опускает голову, не желая топить ее печаль в собственных смятенных чувствах. — Пожалуй, я пойду, — тихо говорит он. Ровена и Талган молча взирают друг на друга. Тэхен мечется взглядом от отца и мачехи к Чонгуку. Тот открывает виду беззащитную спину, чтобы запрятать глаза, выдающие истину.

***

Подставив ладони навстречу освежающей воде, каплями усеявшей иссушенную кожу, Чонгук смачивает лицо и устремляет прищуренный взгляд на безжалостные светила, вошедшие в зенит. Забравшись на фонтан с ногами, он слегка поводит плечом от холода мрамора этого фонтана, безразличного к извечной жаре в Мулейке, и опускает взгляд туда, где текущая сверху вода оседает на глади. Мысли не покидают воспоминания об увиденном всего полчаса назад. Как бы Чонгук ни хотел, он не может не восстановить в памяти еще десятки таких же воспоминаний, преследовавших его, словно кошмары в ночи. Такие ссоры в императорской семье были нередки и открыто звучали прямо при детях, в присутствии которых взрослые решали выразить сотни прежде невысказанных обид, глубоко безразличные к тому, как это повлияет на тех, кто только растет и пока умеет лишь слушать. Тэхен закрывал ему уши всякий раз, когда родители повышали голос, однако Чонгук все равно улавливал каждое слово — до того был обострен его слух, чуткий и ждущий опасности от любого крика и ядовитого слова. Раньше любви Чонгуку стали знакомы отвержение, долг и ненависть. Мерный шум воды был единственным звуком в молчаливом саду. В этот дальний его уголок младший принц сбегал в особо тяжелые моменты, когда напряженность во дворце становилась слишком громкой, чтобы было посильным ее выносить. Чонгука здесь найти не мог никто. — Прячешься? Никто, кроме Тэхена. — Уединяюсь, — поправляет он, не оборачиваясь. — Полезно в сложившихся обстоятельствах. Чонгуку кажется, что он слышит тихий выдох, сорвавшийся с чужих уст, но списывает это на собственное воображение, лишь с настороженностью вслушиваясь в подступающие шаги, что заставляют его напрячься, придав прежде расслабленной позе несвойственную принцу неестественность. Присев на край фонтана, Тэхен обращает взгляд Чонгука на себя — не словами, но одним своим присутствием, к которому младший принц тянулся, словно к магниту. — Мне жаль, что я не смог остановить эту ссору. Ты не должен был ее увидеть. — Как и многие другие, — в голосе Чонгука ни намека на обиду — только почти веселое смирение. — Нет твоей вины в том, что мы родились среди устоев, в которых люди мучают друг друга. — Но это не значит, что мы будем жить так же. Уголок губ Чонгука дрогнет. — Ты не будешь, — поправляет он, — если в будущем сделаешь только один выбор, навсегда оставшись ему придерживаться. — Я уже сделал. И достаточно давно, чтобы не сомневаться в нем. Чонгук знает этот пронзительный взгляд — знает, на что Тэхен намекает. — У тебя есть Фарида. — Не говори об этом так, словно не ненавидишь одну мысль обо мне с ней. Чонгук нахмуривается, чувствуя себя до раздражения уязвленным от правды, слетевшей с чужих уст ударом под дых. — Ты же знаешь, что… — Ты приходишь в ярость всякий раз, когда я проявляю к ней ответное внимание, — Тэхен даже не пытается скрыть знающий тон, только Чонгук слышит в нем ненавистную снисходительность. — Я знаю, что ни она, ни наше редкое общение тебе не нравится. Я не слеп. Так же, как и ты. — Что ты хочешь от меня услышать? — Чонгук подбирает колени к груди и ставит подбородок на них. — Что я доволен тем, что на тебя пытаются свесить ношу, которую ты, очевидно, не выбирал и выбирать не желаешь? Прости, что я за тебя беспокоюсь, потому что уже видел живой пример того, как вынужденные быть друг с другом люди каждый день испытывают муки. — Не говори о других — просто скажи, что я тебе небезразличен так же, как ты — мне, — Тэхен подается ближе, ладонями почти касаясь обнаженных ступней Чонгука, оставившего обувь подле фонтана. — Скажи, что я нужен тебе. Младший принц молчит, во взгляде одновременно скрыв и вместе с тем обнажив все то, что вслух озвучить не может. — Ты мне нужен. Как брат. Как единственный, кто понимает меня. Кто может остаться мне якорем даже тогда… — голос его дрогнет, — когда все, что я знал, бесповоротно ломается, явив уродливую реальность. — Я навсегда останусь твоим якорем, — в тоне Тэхена — вплетенная твердость. — Но я не хочу быть тебе только братом. Ты ведь и сам уже принял, что это не мой для тебя статус. Чонгук поджимает пальцы на ногах, словно так может уберечься от обжигающего присутствия мозолистой загорелой ладони, легшей поверх мрамора, что не касается, соблюдая его личное пространство, но все равно безжалостно вторгается в его мысли от одной только иллюзорной возможности несуществующего прикосновения. — Признайся, — настойчивость тонет в неожиданном отчаянии, которого от наследного принца не мог добиться ни один человек в мире кроме младшего принца. — Если не мне, то хотя бы себе. Признайся, что никогда не чувствовал, будто брат — единственный, кого ты видел во мне. Я ведь знаю — друг для друга мы всегда были чем-то куда большим. Чонгук устало смыкает веки, только чтобы через секунду распахнуть их в непривычном страхе неизвестности от чужих последующих действий. Сама эта подсознательная мысль подталкивает его к последующей панике — прежде Чонгук никогда даже не думал о том, чтобы Тэхена опасаться. И если бы дело было в самом нем, а не в том, как на Чонгука повлияло все то, что произошло. — Ты пытаешься добиться от меня того, что желаешь услышать — не то, что я сам жажду тебе сказать. Губы Тэхена искривляются в болезненной усмешке, скрывающей кровоточащие незаживающие раны на душе. Он встает со своего места, возвышаясь над Чонгуком неприступной скалой, отчего младший принц ощущает себя внезапно слишком маленьким, почти ничтожным и полностью подвластным чужой воле. — Я не откажусь от тебя, хотя мог бы. Я вижу в твоих глазах ответный зов, знаю, что тебя влечет ко мне так же, как меня — к тебе. Может, ты и не чувствуешь той любви, от которой сгораю я, — Тэхен склоняется, заправляя упавший волос ему за ухо. — Но я точно знаю, что в этой тоске я не одинок так же, как и ты — в своих сомнениях. Я тоже им поддавался однажды. И я буду здесь, когда ты решишь остаться. Я не уйду — никогда не уйду и не сдамся, понимаешь? Чонгук содрогается от проникновенной ласки и этих слов пронизывающих. — Так уверен, что я сделаю шаг навстречу? — скрывает душевную наготу за язвительностью. Тэхен тепло улыбается, медленно отступив. Но даже так не дает Чонгуку дышать. Или же Чонгук того не желает сам? — Уверен, потому что я могу сделать первым даже тысячу.

***

Ранним утром в комнату рассеянно собирающегося Чонгука осторожно стучится Ровена, чтобы проверить, готов ли он к поездке. Заверив мать, что скоро спустится вниз, Чонгук в последний раз оправляет рукава наряда — длинного, подчеркивающего очевидно хрупкие для альфы изгибы, и вместе с тем беспросветно черного, словно небосвод без звезд. Чонгуку неуютно от того, сколь по-омежьи он выглядит, опутавшись в эти ткани, чтобы выразить свое почтение культуре и традициям сестринству Годив Миде, установивших автономию на территории Сахвокума с несколько веков назад. Липкий страх быть уличенным в правде даже благодаря одной такой детали, на которую едва ли кто-то, слышавший о вторичном поле младшего принца, обратит внимание, иррационально изъедает его на части. Собственный страх стал слишком сильным ядом и до того неизлечимым отваром, что Чонгук предпочитает отпрянуть от зеркала, словно от проклятия, и устремиться вниз, более стараясь не сталкиваться со своим отражением, что вместе с недостатками тела являет изъяны растревоженной и вечно подчиняемой терзаниям души. В глазах представших в холле Каструма людей поездка Чонгука и Ровена значится весомым и вместе с тем исключительно символическим дипломатическим визитом — едва ли младший принц и вторая супруга заимеют внушительное влияние на сестринство, способное проложить дорогу интересам империи, что понимает как сама настоятельница, давшая дозволение ступить на их территорию, так и каждый из двора, включая Высшие Дома. Им, конечно, знать не стоит, что простолюдинку, чудом влюбившую в себя императора, с Годив Миде связывают куда более глубокие и давние связи. — Будьте осторожны. Талган церемониально целует Ровену в лоб, отнюдь не в рамках приличия, однако, задерживаясь на подернутой временем коже чуть дольше положенного, как если бы закладывая в одно это прикосновение всю свою неисчерпаемую нежность, что продолжает литься из него даже спустя долгие годы брака. Взирая на легкую улыбку, расцветшую на устах матери, Чонгук испытывает смятение, мечась между воспоминаниями о вчерашней ссоре и вместе с тем довольством, которое испытывает всякий ребенок, когда видит, с какой бережностью всегда ссорящиеся родители продолжают относиться друг к другу, несмотря на разногласия и обиды. — Ни о чем не волнуйся, Мое Величество. Чонгук принимает такой же наставительный поцелуй от отца и отстраняется, на несколько шагов отступив, чтобы взгляд перевести на Тэхена, скромно наблюдающего за происходящим в стороне, словно он не наследный принц, а несущественный человек, голоса при Каструме не имеющий. — Пусть тебе станет легче от каждого услышанного в Сахвокуме слова, — тихо говорит он Чонгуку. — Надеюсь, они ответят на все твои вопросы. Оба знают, что это нужно в равной степени как младшему, так и самому наследному принцу. Жажда и неприкрытая тоска, с которой на него взирают, вводят Чонгука в краску. Ему слишком неловко и почти больно от того, с каким рвением его стремятся поглотить одним лишь взглядом, улавливающим каждую неровность, залегшую на лице из-за волнения, и движением, суть которого не сможет познать никто, кроме человека, выросшего с ним и любившего его долгие годы. — Благодарю. Чонгук улыбается отцу, пренебрегшему правилами, чтобы вновь подойти к нему и взять за руку. На глазах у всей аристократии, чей снобизм вызывал у младшего принца лишь отторжение, Талган с исключительно родительской, а потому любящей улыбкой оглаживает большим пальцем тонкую кожу на его костяшках, словно придавая успокоение и вместе с тем предоставляя защиту. — Как только ты вернешься, мы обязательно проведем больше времени вместе. Чонгук посмеивается. — С чего это вы вдруг озаботились этим, отец? — После Рейкро я осознал, сколь мало времени провожу с тобой. Все это время ты наверняка чувствовал себя лишенным чего-то важного, пока я отдавал предпочтение воспитанию будущего правителя, — он крепче сжимает ладонь сына. — Но то, что я не всегда навещал тебя, не значит, что я не помнил о тебе каждую секунду своей жизни, веришь? Ты ведь мой сын. В моем сердце никогда не будет для кого-то столь же место, сколько для тебя, мой Эмир. Ты моя гордость и награда. Ребенок, навсегда в его глазах исключительный. — Я помню об этом, Ваше Величество. Уходя, Чонгук оборачивается с надеждой увидеть Эдит, но та так и не пришла попрощаться с ними. Он старается не расстраиваться, даже если внутри него вновь кровоточит то дитя, что жаждало ее тепла больше, чем должно было. В свои ранние годы Чонгук не понимал причины чужого отторжения, а после научился забывать о том, что вообще когда-то воспринимал ее за вторую мать, желая добиться того же внимания, какое Тэхен от нее получал сполна. Все это время ему вполне успешно удавалось отвечать равнодушием на ее болезненные шипы, выпускаемые в присутствии него и Ровены, однако после тех редких проявлений заботы и коротких, но пронизанных язвительным волнением комментариев ему становится слишком тяжело отделять ее надменный образ от того настоящего, что Эдит таит в себе за сотней печатей. Несмотря на всю причиненную боль, Чонгуку отчего-то отчаянно жаль ее. В корабле все так же темно и холодно, а места слишком много, чтобы не начать испытывать привычный для любого человека, осознавшего свою ничтожность на фоне чего-то куда большего, назойливый дискомфорт. Заметив страх матери, вздрогнувшей от ощущения парения над землей, Чонгук находит ее ладонь и сжимает крепче. Та улыбается ему нервозно, но очевидно собранно. Как любая мать, не желающая, чтобы ребенок видел ее страх, который способен сломать его самого. Чонгук прежде никогда не летал в направление Сахвокума, а потому смотрит в большие стекла, отражающие космос, с особым интересом. Тут куда меньше встречающихся на пути планет и малых тел. В какой-то момент у него даже складывается впечатление, будто путь на Сахвокум столь же одинок, сколь и пустыня. От этого вида бесконечной черноты у него возникает тревожное и сосущее где-то под сердцем ощущение, сознание захватившее. Чонгуку страшно представить, что испытывал каждый их выживший предок, когда оказался вынужденным наблюдать за исчезновением собственной планеты, а затем долгие годы искать новый дом среди беспроглядной, вечно разрастающейся пустоты. Сонливость, сморившая Чонгука, побуждает его пропустить половину пути, погрузив в тревожную дремоту. В последнее время слишком мало спав, он позволяет себе облокотиться о плечо подставившей руку Ровены и затихнуть вплоть до момента, пока мать не разбудит его с лаковым призывом готовиться к спуску с корабля. Прежде сонно протиравший глаза Чонгук едва не захлебывается от пыли, ударившей в лицо вместе с шумом огромных прокручивающихся механизмов корабля, набатом стучащих в ушах. Открывшаяся перед ними равнина суха и безжизненна — мелкие трещины облегают землю почти белесого оттенка, напоминая разломы при природных катаклизмах. Впереди виднеются горизонты темно-песочных холмов, оттенком сливающихся с цветом ночи. Впереди виднеется огромное монолитное здание со стенами, выточенными из самого прочного материала, известного человечеству. Ни единая деталь в Цитадели сестринства Годив Миде не позволяет увидеть, что скрывается внутри. Сглотнув, Чонгук ступает следом за матерью. Пешком они преодолевают сложившееся расстояние. Все это время он чувствует, будто за ним наблюдают десятки невидимых глаз. Огромные двери вплетаются в стены, становясь их продолжением. Чонгук различает одно от другого только благодаря выточенным на дверях рисункам, символизирующим знаки сестринства — выточенный лик Рамиды, пышный цветок, олицетворяющий невинность, и множество собравшихся в круг лиц, скрывших свой лик от чужого взора за характерными вуалями. Подойдя вплотную к дверям, Ровена высоко запрокидывает голову, силясь, но не так и не преуспевая в том, чтобы взглядом добраться до скончания стен, уходящих в небо. Кулак ее опускается на холодный металл, отстукивая по нему определенную, но непонятную, а потому не воспринятую Чонгуком комбинацию. На несколько секунд вокруг Цитадели устанавливается полная тишина. А затем двери медленно и тяжело разъезжаются в стороны, открывая спуск, выложенный не из ступеней, но из отполированной темно-сероватой конструкции без ограждений по краям. Спускаясь вниз, Чонгук с любопытством оглядывается на расширяющиеся кверху стены, что кажутся столь же хрупкими, сколь стекло, и вместе с тем прочными, словно сам титан. Открытые пространства между ними дают ложное ощущение того, что кто-то может выглянуть сверху, проследив за каждым движением императорской семьи. Заметив его чрезмерное беспокойство, идущая впереди Ровена оборачивается, отчего серьги ее блестят в свете ночного светила, и ободряюще ему улыбается. — Скоро придем. Чонгук не знает, сколько длится это «скоро», но в конечном итоге они действительно выходят на очередные двери. Только здесь стучаться второй супруге императора уже не приходятся — те распахиваются быстрее, чем они могут подойти ближе, явив взору восьмерых женщин, скрывших свои лица за плотной вуалью — отнюдь не прозрачной, а той, что не позволяет увидеть ни единой лишней черты лица. Остановившись вслед за матерью прямо напротив, Чонгук с внезапным напряжением, свойственным лишь в момент ощущения сильной опасности, всматривается в лик женщины, скрестившей раскрытые ладони за спиной. Вскинув взгляд, та являет взору беспросветно темные и цепкие глаза — такие, что прожигают насквозь. Чонгук едва сдерживает бесконтрольную дрожь, прокатившуюся по позвоночнику и впившуюся острым наконечником куда-то вглубь — нельзя показывать слабость, даже если очевидно, что эта женщина куда сильнее, мудрее и старше. Ровена низко склоняется — так, как никогда не делала даже перед императором. — Настоятельница. — Интересно, как спустя двадцать лет я вижу тебя ровно на том самом месте, где ты когда-то обещала никогда сюда не возвращаться. — Времена меняются. С людьми происходит то же самое. — Так же меняются и судьбы, и роли, и даже преданность кому-то. Улыбка на устах Ровена гаснет. Намек всем прекрасно понятен. Взгляд настоятельницы смещается с бывшей сестры к Чонгуку. — Младший принц, — тон ее задумчив и холоден. — Его Высочество. — Рад встретиться с вами лично. Настоятельница внимательно и безучастно на него взирает. — Не могу сказать того же, хоть и испытываю вину за честность, — она оглядывается на других сестер. — Оставьте нас. Следующая же фраза Ровены, сказанная после ухода женщин, взмахнувших полами длинных накидок, вызывает у Чонгука недоумение: — Как давно вы знали? — Догадки могли строиться каждый день, но правда пришла с твоей личной просьбой о дозволении приехать в Цитадель, — взгляд ее обращается к принцу. — И все же трудно не заметить мужчину-омегу, если знать, куда смотреть. Только погаснувшие внутри Чонгука страхи вновь усиливаются. — Она знает?.. Ровена выдерживает паузу, взирая на него с непонятной печалью. — Перед тобой стоит Вирсавия — настоятельница сестринства Годив Миде и твоя бабушка. Чонгук широко распахивает глаза, ощущая, как сердце в груди кольнуло на мгновение. Лицо женщины от услышанного не меняется ни на миг, словно это давно известная истина. Безразлично на него посмотрев, настоятельница спешно отворачивается и устремляется вперед, эхом разнеся свой голос по сводам: — Ты хотела, чтобы он увидел. Так пошлите. О другом не стоит говорить.

***

Зал, в который они приходят, едва ли отличается чем-то от предыдущих. Вокруг все те же неделимые серые стены, выточенные из самой жесткой породы, необычные извилистые формы и изгибы, а также отсутствие излишеств, словно любой случайный предмет, не выполняющий особо важную функцию, ни за что не должен стоять здесь. Лишь одно изменилось — в потолок вплелись ветви вырезанного в стенах дерева, возвышающегося с самого пола, каждый отдельный лист которого похож на уникальный элемент. Одни больше, другие меньше, одни более выточены в твердую стену, другие едва же тронуты тем, кто искусно выбивал их, — это словно последовательность. — Дерево перед вами символизирует всех настоятельниц сестринства и их дочерей, — говорит Вирсавия. — Некоторые из них продолжили дело матерей, другие — последовали пути обычных сестер. В нашем представлении мира власть является формой духовного наставничества и зависит не от наследственности, но от того, достойна ли избранная занять это место. — А Мелек... — начинает было Чонгук. — Твоя мать отреклась от Рамиды и пути сестринства, повстречав твоего отца и выбрав выносить тебя. Это был глупый, но выбор. Ее личный выбор. Чонгук сглатывает ком обиды от столь пренебрежительного отношения к нему, к мертвой женщине, бывшей ею дочерью, вообще ко всему. — Вы осуждаете ее? — Всем своим существом. Расправив плечи, Вирсавия молча скрывается в дверях. Оставшись наедине, Ровена и Чонгук взирают друг на друга. Журчащая вода разрушает остаточные чувства, разъедая их до чего-то оголенного. Обернувшись, младший принц находит взглядом источник звука — струи, вытекающие из стены прямо в небольшие водоемы. — Здесь твоя мать провела бесчисленные часы в схватках, прежде чем родить тебя, — тихо говорит Ровена, кивая на единственную скамью в этом полутемном зале. — Здесь же она и умерла. На негнущихся ногах подойдя ближе к скамье, Чонгук кончиками пальцев собирает ее холод, внезапно хорошо понимая, насколько, должно быть, неуютно она себя чувствовала, лежа на этой поверхности в попытке дать ему покинуть ее тело, перестав с ней быть единым целым. Это инстинктивное осознание похоже на нечто чисто омежье, неподвластное осмыслению кем-либо другим. Один опыт, что будет переживаться из поколения в поколение. Как то, что выбирают не они, но природа. — Ей было больно? — тихо интересуется он, присев на самый край. — Сильно? — Любая боль забывается, когда ты понимаешь, ради кого это делаешь, — Ровена добавляет с особым убеждением. — Никто не способен понять эту связь между омегой и ее ребенком. Чонгук сильнее нахмуривается и молчит. Внезапная горечь во рту угнетает. — Мне казалось удивительным, что моя мать выросла на самой закрытой планете мира, будучи частью сестринства, о котором едва ли что-то известно. Теперь же я и вовсе узнаю, что моя кровная бабушка — настоятельница целой Цитадели, напрямую подчиняющаяся Всевидящему Року и Рамиде. — Ты не звучишь удивленным. — Возможно, у меня просто уже не осталось сил удивляться чему-то. В их голосах сквозит усталость. Ровена подходит ближе, опуская ладонь на его плечо, и стискивает некрепко в знак невербальной поддержки. — Ты никогда не говорила о моем настоящем отце, — упоминает Чонгук, на нее не глядя. — Почему? — Я считала, что стоит честно поговорить с тобой обо всем именно здесь. — Может, так было бы еще и удобнее? — задает он вопрос, обратив к ней взгляд. Ровена слабо улыбается. — Может, и так, — она устремляет взгляд на древо. — Я не знала, какой будет твоя реакция. Меня пугало даже то, как ты отнесешься к правде о Вирсавии, но теперь… — она замолкает. — Ты куда сильнее, чем я порой себе надумываю, забывая, что ты уже давно не ребенок. — После последних событий мне стало казаться, что я вынесу абсолютно все. Лицо Ровены дрогнет. — Наверняка, — она внимательно на него взирает, немного склонившись. — Я хотела, чтобы ты своими глазами увидел место смерти своей матери, потому что понимала, что тебе это нужно. Порой удовлетворение этой отчаянной жажды правды — единственное, что может утешить. Особенно, когда у второй ее половины нет того, на что была бы возможность взглянуть. — О чем ты? — Еще вчера ты был на Рейкро, но не знал одного, — она отстраняется, словно давая ему пространство, но на деле — тепла последнего лишая. — Тот мужчина, о котором говорят всякий раз при воспоминании о Лайнартах, тот старший наследник, погибший во время последнего восстания Голтлиса, тот Луциан Чон Лайнарт… он и есть твой отец. Мир замирает на секунду. Следом идет щелчок. Моргнув, Чонгук сначала искривляет губы в недоуменной насмешке, а затем и вовсе перестает всякую эмоцию на лице, когда видит, с какой серьезностью взирает на него Ровена. — Это правда? — Я не посмела бы тебе солгать. Но не желала говорить заранее, чтобы избежать… — она поджимает губы, — неприятностей. — Так вот как ты это называешь, — медленно говорит он. — Неприятности. — Чонгук… — Как так вышло, что моя мама оказалась здесь, родив и умерев наедине? Он ее бросил? Или же сам отправил сюда? — Луциан… — Ровена вздыхает, — твой отец прятал как твою мать, так и тебя от глаз своей семьи, аристократии и кого бы то ни было. Чонгук вспоминает разговор с Кону и Ханеул во время празднества. — Никто не знал о ней. — Именно. И все потому, что Луциан многого опасался, — она принимается расхаживать по залу. — Я хорошо знала твоего отца. Он уж точно ни за что не позволил бы хоть чему-то вам навредить, и наверняка был бы рядом во время родов, — она обращает к нему мягкий взор. — Только если бы не умер за неделю до твоей матери. Чонгук замирает, судорожно сопоставляя факты. Старший наследник дома Лайнарт погиб в тот же день, как закончилось последнее восстание борющегося за остатки великого прошлого Голтлиса. Это было как раз незадолго до его рождения — император часто говорил об этом. Так незадолго, что ровно за семь дней до рождения Чонгука. Его отец не дожил ровно семь дней, и это полностью перевернуло судьбу как его возлюбленной и сына, так и всего мира. — Получается, я… — он замолкает, хрипоту настойчиво унимая. — Сирота?.. Внутри него пусто — словно выжжено. Есть разница в том, чтобы думать, будто тебе не рассказывают об отце, потому что тот бросил женщину, с которой создал новую жизнь, и тем, чтобы знать, что он любил и желал увидеть свое дитя, но не смог из-за неминуемой смерти. Оба кровных родителя Чонгука погибли, а другая родственница и вовсе отказывается воспринимать его существование иначе, как молчанием. Из той семьи, что могла у него быть, — нет никого из них. — Ты не одинок, — упрямо твердит Ровена, присев, чтобы увидеть опущенные глаза Чонгука и взять его ладони, согрев своими. — Твои родители всегда рядом и присматривают за тобой. Они же послали тебе другую семью — нас и Его Величество. Тэхена и Эдит. Ты не сирота. У тебя есть те, к кому возвращаться. Сглотнув, Чонгук смотрит на нее с пару секунд, практически не дыша. А затем бросается вперед, обнимая крепко поперек шеи, стискивая так, словно желает убедиться, что хотя бы Ровена жива и дышит. — Мама… В голосе его — тот плач, который он может показать только ей. — Сынок… В голосе ее — те слезы, что она обнажает только в моменты боли своего ребенка. Разве может не считаться семьей человек, который ломается вместе с тобой и вместе с тем поднимает тебя с того дна, от которого оберегал?