Замок железной крови.

В коридоре, ведущем к спальне, я столкнулась со служанкой. Она несла стопку белья и не заметила меня, пока мы не оказались лицом к лицу. — Простите, госпожа Амира, я не... — она осеклась, и её лицо побелело. Я смотрела на неё, и сердце моё колотилось где-то в горле. — Я... я не знаю, почему я... простите, леди Рэйвен, — она поклонилась и быстро ушла, почти бегом. Я осталась стоять в коридоре, глядя ей вслед. Госпожа Амира. Она назвала меня госпожой Амирой. Я подошла к зеркалу, висевшему на стене, и посмотрела на своё отражение. Темные волосы, бледное лицо, большие глаза. Чьё это лицо? Моё? Или её? Я провела рукой по щеке, и отражение повторило движение. Я улыбнулась — и улыбка была моей. Или её? Я не знала уже. Я пошла в спальню, чувствуя, как ноги тяжелеют с каждым шагом. Ника уже приготовила постель, и я легла, не раздеваясь, глядя в потолок. В голове крутились обрывки чужих воспоминаний — сад, смех, его руки, её голос. Я закрыла глаза, пытаясь отделить себя от них, но они были такими яркими, такими настоящими, что я не знала, где правда. Я вспомнила слова из рукописи о подчинении через грех. О том, что человек перестаёт быть собой. О том, что джин получает власть над волей. Но это же не я. Я не заключала договоров. Я не просила Джина о помощи. Я просто... я просто приходила к нему. Гуляла с ним. Целовала его. Или это была не я? Я заснула с этой мыслью, и во сне я слышала голос — не свой, не Джина, не Моргана. Голос, который был мне знаком так же, как мой собственный. — Ты скоро станешь мной, — сказал он. — А я стану тобой. И никто не узнает разницы. Я хотела закричать, но не могла. Только лежала в темноте и чувствовала, как чужая душа переплетается с моей, как чужие воспоминания становятся моими, как чужие чувства заполняют меня. А когда я проснулась утром, я уже не была уверена, что я — это я. Я проснулась, и чужие мысли уже не казались мне чужими. Они вплетались в мои собственные так естественно, что я перестала замечать границу. Вот я думаю, что сегодня хорошая погода для прогулки. А вот — что Торну нужно сменить камзол, этот ему уже мал. Я даже не вздрагиваю больше. Я просто принимаю это как часть себя. Ника помогла мне одеться, и я смотрела в зеркало, не ища в нём ответов. Мои волосы снова стали светлее — теперь они были почти золотыми, как спелая пшеница. Лицо было бледным, но спокойным. Я улыбнулась своему отражению, и оно улыбнулось в ответ. — Вы хорошо выглядите сегодня, леди, — сказала Ника, и в её голосе было искреннее удивление. — Я хорошо спала, — ответила я, и это была правда. Я не помнила снов. Или помнила, но не могла отличить их от воспоминаний, которые теперь жили во мне. Завтрак прошёл как обычно. Луна болтала о том, что будет делать сегодня, Торн спорил с Кираном о вчерашней тренировке, Каспиан читал книгу, делая вид, что не слушает, но я видела, как он улыбается. Морган сидел во главе стола, и его лицо было усталым — он снова работал допоздна, я знала это, хотя не помнила, чтобы кто-то мне говорил. Я просто знала. «Опять не спал ночь», — подумала я, и мысль эта была моей и не моей одновременно. «Когда он уже научится беречь себя?» Я отложила вилку и посмотрела на него. Он поймал мой взгляд и улыбнулся, но я видела, как напряжены его плечи, как глубоко залегла складка между бровями. «Морщины появятся», — подумала я, и это было так естественно, что я не стала отгонять мысль. После завтрака я пошла в свою комнату. Или не пошла? Я не помнила, как оказалась в кабинете Моргана. Я стояла у его стола, и в руках у меня был букет цветов — розовые пионы, несколько веток жасмина, белые фрезии. Я смотрела на него, и он смотрел на меня, и я не помнила, как пришла сюда, не помнила, как срезала цветы в саду, но это было неважно. — Ты опять работаешь, — сказала я, и голос мой звучал ровно, спокойно. — Если ты продолжишь ворчать, то окончательно превратишься в старика. А детям старик не нужен. Он поднял бровь, и на его лице появилось выражение, которое я уже знала — смесь удивления и того особого тепла, которое появлялось, когда я говорила что-то, что он не ожидал услышать. — Я не ворчу, — сказал он. — Ворчишь, — я подошла к окну и поставила цветы в вазу, которая стояла на подоконнике. Я не помнила, чтобы раньше здесь была ваза, но она стояла на самом виду, и я знала, что он любит, когда в кабинете есть цветы. — Перестань хмуриться. Морщины появятся. Он провёл рукой по лицу, разглаживая лоб, и я улыбнулась. — И сколько можно сидеть в четырёх стенах? — я повернулась к нему. — Солнце ты вообще видишь или только слышишь о нём? Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, от чего у меня замерло сердце. Потом он улыбнулся — той самой улыбкой, которая делала его не главой семьи, не командиром, а просто мужчиной, который смотрит на женщину и не может наглядеться. — Ты права, — сказал он. — Я слишком много работаю. — Вот и хорошо, что ты это понимаешь, — я подошла к нему и наклонилась, целуя его в щёку. Его кожа была тёплой, и я чувствовала запах сандала и бумаги. — Выдохни. Хотя бы на сегодня. Я вышла из кабинета, и только в коридоре я поняла, что не помню, как туда пришла. Не помню, как срезала цветы. Не помню, почему выбрала именно эти — розовые пионы, жасмин, фрезии. Я остановилась, прижавшись спиной к стене. «Это был сон, — сказала я себе. — Ты просто задремала после завтрака, и тебе приснилось, что ты ходила в кабинет. Всё нормально. Это просто сон». Я пошла в спальню, чтобы прилечь, и когда открыла дверь, комната была пуста, кровать не смята. Я села на край, пытаясь восстановить в памяти, как оказалась в кабинете, но воспоминания распадались, как туман. Я легла, решив, что действительно посплю немного. Глаза закрылись, и я провалилась в темноту. Но не успел сон накрыть меня, как дверь распахнулась. — Рэйвен! — Луна влетела в комнату, её волосы развевались, щёки горели. — Папа зовёт играть в саду! В прятки! Пойдём скорее! Она схватила меня за руку и потащила, не слушая возражений. — Луна, я только хотела... — Потом поспишь! — твёрдо заявила она. — Папа сказал, что сегодня весь день будет с нами, и ты тоже должна! Я улыбнулась и пошла за ней, чувствуя, как её маленькая ладошка сжимает мои пальцы. Сад был залит солнцем, и Морган уже ждал нас на лужайке перед фонтаном. Он снял мундир, остался в одной рубашке с закатанными рукавами, и выглядел таким молодым, почти мальчишеским, что у меня перехватило дыхание. — Наконец-то, — сказал он, глядя на меня. — А я уж думал, ты откажешься. — Я не отказываюсь, — ответила я, и это было правдой. — Тогда я первый! — закричал Торн, выбегая из-за кустов. — Я спрячусь, а вы ищите! — Нет, я первый! — Луна отпустила мою руку и побежала к брату. — Ты всегда прячешься так, что тебя не найти! — Это потому что я хорошо прячусь! — А это потому что ты маленький и залезаешь туда, куда никто не может! — Луна, — сказал Морган, и в его голосе была улыбка. — Дай брату шанс. В прошлый раз он полчаса просидел в розовых кустах, и никто не мог его найти. — Я не в кустах сидел! — возмутился Торн. — Я был в беседке! — В беседке, заросшей розами, — уточнил Киран, который появился из-за спины отца. — Это одно и то же. Торн надул губы, но спорить не стал, и игра началась. Мы бегали по саду, прятались за деревьями, за фонтаном, за кустами, и я смеялась так, как не смеялась, наверное, с детства. Луна визжала, когда я её находила, Торн пытался забраться на дерево и чуть не упал, и Морган поймал его за секунду до того, как мальчик сорвался. — Я же говорил, — сказал он, держа Торна на руках. — Никаких деревьев. — Но ты же сам лазаешь! — возмутился Торн. — Я взрослый, — ответил Морган, опуская его на землю. — Когда станешь взрослым, будешь лазать. — Я хочу быть взрослым сейчас! — Не торопись, — сказал Морган, и в его голосе было что-то, от чего я замерла. — Взрослым быть тяжелее, чем кажется. Торн посмотрел на отца, и его лицо стало серьёзным. — А ты устаёшь? — спросил он. — Иногда, — ответил Морган. — Но когда мы играем — нет. Торн улыбнулся и побежал дальше, и игра продолжилась. К нам присоединились Каспиан и Киран, и я смотрела, как Морган играет с сыновьями, как он догоняет их, как они визжат, когда он их ловит, как он кружит Луну, пока она не начинает смеяться так, что слёзы текут по щекам. И я чувствовала, как эти чужие воспоминания, которые жили во мне, становятся моими. Не чужими. Настоящими. Мы играли до самого ужина. В салки, в прятки, в «найди сокровище», где сокровищем была старая брошь, которую Морган спрятал в беседке, и Торн нашёл её первым. Луна обиделась, но когда отец пообещал, что завтра она будет искать первой, сразу успокоилась. К ужину все были голодные, уставшие и счастливые. Дети ели, не разговаривая, только изредка перебрасываясь фразами о том, кто лучше прятался, кто быстрее бегал, кто громче кричал. Морган сидел рядом со мной, и я чувствовала его руку на своей, когда он тянулся за хлебом, чувствовала его взгляд, когда я смеялась над очередной историей Луны. И это было так правильно, так естественно, что я не думала больше о провалах в памяти. Я просто была здесь. С ними. После ужина Морган увёл детей в гостиную. — Сегодня я читаю, — сказал он, усаживаясь в большое кресло. — Что будем слушать? — Про рыцарей! — закричал Торн. — Про принцесс! — Луна забралась к отцу на колени. — Про путешествия, — тихо сказал Киран, устраиваясь на ковре. — Про драконов, — добавил Каспиан, садясь рядом с братом. Морган взял книгу, которую ему подала няня, и открыл её. — Тогда слушайте, — сказал он. Он читал долго. Его голос был спокойным, ровным, и я сидела в кресле напротив, слушая, как оживают истории о рыцарях и драконах, о дальних странах и смелых путешественниках. Сначала уснул Торн. Он лежал на ковре, подложив руки под голову, и его дыхание стало ровным. Морган посмотрел на него, улыбнулся и продолжал читать тише. Потом закрыл глаза Киран. Он сидел, прислонившись к креслу отца, и его голова клонилась на плечо Моргана. Морган поправил его, укладывая поудобнее, и продолжал. Луна уснула последней. Она сидела на коленях у отца, её голова лежала на его груди, и я видела, как её пальцы сжимают воротник его рубашки, даже во сне не желая отпускать. Морган закрыл книгу и посмотрел на меня. — Ещё одну? — спросила я шёпотом. — Нет, — он покачал головой. — Им нужно спать. Он осторожно поднялся, держа Луну на руках, и я пошла за ним. Мы разнесли детей по комнатам — Луну в её кроватку, Торна на его постель, Кирана — в свою. Каспиан проснулся, когда отец поднимал его на руки, и сонно прошептал: — Я сам... — Я знаю, — ответил Морган. — Но сегодня я отнесу. Каспиан не спорил. Он обнял отца за шею и закрыл глаза, и я видела, как он улыбается во сне. Морган проверил каждого — поправил одеяла, убрал волосы с лиц, поцеловал в лоб. И каждый его поцелуй был таким нежным, таким бережным, что у меня щипало глаза. Когда мы вышли в коридор, он остановился у моей двери. — Сегодня был хороший день, — сказал он. — Да, — ответила я. Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, от чего сердце забилось быстрее. Потом он наклонился и поцеловал меня в лоб. Так же, как детей. Так же, нежно, бережно, как будто я была самой ценной вещью в его жизни. Этот поцелуй ощущался таким правильным, таким естественным, будто он делал это каждый вечер. Будто я всегда была здесь, в этой комнате, в этом коридоре, и он всегда провожал меня до двери и желал спокойной ночи. — Спи, Рэйвен, — сказал он. — Завтра будет новый день. Он ушёл, и я стояла, глядя ему вслед, чувствуя его поцелуй на своём лбу. Я зашла в комнату, легла, и мысли, которые ещё утром пугали меня, теперь были тихими, спокойными. Они не спорили со мной. Они просто были. «Завтра надо будет сказать ему, чтобы купил новые перчатки, — подумала я, закрывая глаза. — У старых уже протёрлись пальцы. И Торну нужна новая куртка. И Луне...» Я заснула с этими мыслями, и они были такими родными, что я даже не заметила, как перестала быть собой. Или стала. Я больше не знала разницы.