Когда растает сердце

— Прошу прощения? — Тэхён от удивления подался вперед, сидя в кресле и слушая Мелоди, которая пригласила подопечного пройти на диван, чтобы обсудить некую важную тему. По словам ассистентки, она откладывала этот разговор до последнего, потому что данный пункт был последним, который они должны были не только обсудить, но и проверить, и если нужно практиковать.  — Ты все прекрасно слышал.  — Ты серьезно думаешь, что я буду обсуждать с тобой сексуальную жизнь Чонгука? И рассказывать тебе о своей? Вы тут все с ума посходили?! — вспыхнул Тэхён и поднялся с кресла, нервно расхаживая по гостиной, не в состоянии переварить услышанное.  — Это самое главное, что мы должны обсудить и решить, — помощница Госпожи оставалось спокойной.  — Что значит решить? — взмахнул Ким руками. — Что тут решать?  — Смотрю со вспыльчивостью ты так и не разобрался, — хмыкнула Мелоди и поднялась, предварительно поставив чашку на журнальный стол. — Тэхён.  Мелоди замолчала, глядя на подопечного внимательно и пристально в фиолетовые глаза, ожидая, когда омега немного остынет. Ким не совсем был в ярости, он скорее просто был возмущен всей этой ситуацией и готов был вот-вот отказаться от сделки.  — Когда в последний раз у тебя была фаза?  Ким застыл, едва ее слова коснулись тишины. Он стоял в нескольких шагах от Мелоди, и между ними будто пролегла невидимая черта, которую никто не решался переступить. Фиолетовые глаза на миг блеснули, но взгляд его тут же ускользнул в сторону, ведь она коснулась то, что он старательно прятал глубоко внутри. Он молчал, и это молчание было громче любых слов — в нем слышалось сопротивление, усталость и что-то еще, похожее на страх. — Зачем тебе это знать? — его голос прозвучал негромко, но в нем скользнула холодная острота.  На его вопрос Мелоди едко ухмыльнулась, уголок губ изогнулся так, что улыбка стала больше похожа на насмешку. Она сделала шаг ближе, хотя расстояние между ними оставалось приличным. — Это ненормально, — произнесла она и в тоне голоса сквозила сталь. — Для восемнадцатилетнего омеги не иметь фазы. Фиолетовые глаза Тэхёна чуть прищурились, но он не шелохнулся. — Скажи честно, у тебя вообще была фаза? Слова Мелоди ударили неожиданно точно. Тэхен отвел взгляд, и в его груди все сжалось. Мысли вспыхнули одна за другой — те, что он годами гнал прочь, пряча даже от самого себя. Он всегда знал, что у омег первая фаза наступает в шестнадцать. У кого-то чуть раньше, у кого-то позже, но никогда не позже семнадцати. Это был закон природы, который, казалось, никто не мог обойти. Никто, кроме него. Ему исполнилось восемнадцать несколько месяцев назад и за все это время не было ни фазы, ни малейшего намека на природный запах, который должен был стать частью его сущности. Пустота, обрамленная неизведанностью, — это то, с чем он просыпался и засыпал вновь. Ким прятал столь сокровенный и личный факт ото всех, лишь Намджун подозревал неладное, спросил, а когда получил короткий ответ, перестал ковыряться в душе друга.  И прятал Ким так глубоко, что порой начинал верить, будто в этом нет ничего страшного. Но сейчас, под пристальным взглядом ассистентки, иллюзия его треснула, и внутренняя тревога зашевелилась, как зверь в клетке. Мелоди чуть склонила голову набок, голос стал неожиданно мягким, почти заботливым, в котором таилась несгибаемая решимость: — Мы обговорим этот момент с врачами и будем следить за твоим состоянием.  — И для чего мы вообще это обсуждаем? — Тэхен резко поднял взгляд, и в фиолетовых глазах мелькнуло упрямое пламя. Мелоди медленно выпрямилась и спрятала руки за спиной, отвечая на вопрос: — Потому что господин Чон… Крайне требовательный в постели.  — И?  — У него необычные, неординарные пристрастия. Он властный… Опасный… Сильный. Страстный до такой степени, что превращает желание в оружие. Каждое его касание как приказ. Каждый взгляд точно испытание, которое не пройти слабым, уязвимым, ненаходчивым. И если он почувствует хоть крупицу сомнения, неуверенности, он быстро потеряет к тебе интерес. Пока она говорила, в позвоночнике Тэхена разлилось странное, тянущее покалывание, будто от электрического разряда. Он затаил дыхание, не желая выдать, что слова коснулись в нем чего-то слишком живого, слишком непонятного, слишком неизвестного. Альбинос не узнавал себя и свою реакцию, не понимал, почему его тело стало вдруг столь чувствительным, почему дыхание сбилось, а сам он внимал словам ассистентки с особой остротой.  Он стоял неподвижно, опасаясь, что любое движение выдаст его состояние. Покалывание в спине не исчезало — наоборот, медленно расползалось вверх, к шее, и тонкой вибрацией отдавало в висках. Это ощущение было таким странным: не тревожным, но и не до конца приятным. Слова Мелоди продолжали звучать в голове, словно она прошептала их прямо в ухо. Властный… опасный… сильный. Он не мог вспомнить, когда в последний раз чужое имя рождало в нем не раздражение, а такую любопытную настороженность. Впервые за месяцы подготовки он поймал себя на том, что хотел бы увидеть этого Чонгука, чтобы понять, о какой силе говорила Мелоди. Какая страсть может быть настолько властной, чтобы звучать как предупреждение об опасности. Где-то глубоко внутри, в том месте, которое он обычно держал закрытым на все замки, дрогнуло что-то едва заметное. Интерес, смешанный с ожиданием. И он, сам того не желая, позволил этой искре остаться. Не стал гасить.  — От меня вы чего хотите? — устало выдохнул Тэхён, посмотрев наставнице в глаза. — Я не виноват в том, что у меня задержка фазы. — Я говорила с твоим психологом, и по ее словам, ты очень многое держишь в себе и практически не делишься с ней своими мыслями, чувствами.  — Я говорю ей ровно столько, сколько считаю нужным, — пожал плечами омега, несмотря на то, что в словах Мелоди была правда. Он не рассказывал многого, не жаловался, не плакался, лишь иногда пытался передать через психолога, что ему вся эта игра осточертела. Тренировки изводили его, а солнце беспощадно обжигало кожу. — Что вы хотите, чтобы я сделал? Вызвал фазу медикаментами?  — Нет.  — Тогда?  — Мы пригласим специалиста, который обязательно поможет тебе добиться твоей фазы, без вмешательства лекарств. Все, что тебе нужно, — слабо улыбнулась ассистентка. — Терпение и отдача.  — Что за специалист?  — Сексолог, — обыденным тоном произнесла Мелоди, чем заставила альбиноса чуть ли не рассмеяться, потому что звучало это слишком не серьезно. — Этот омега профессионал своего дела, к тому же…  — К тому же? — вскинул Ким брови, желая услышать продолжение.  — Он был послан нами «на разведку» пару лет назад, чтобы понять, какие предпочтения у Господина в постели.  Его лицо оставалось безупречно спокойным, но в глазах промелькнуло ледяное раздражение. Он слушал, и каждое слово, словно крошечный осколок стекла, тихо впивалось в сознание, вызывая желание отгородиться от Мелоди, от всех этих людей, от этого места. Губы едва заметно сжались, подбородок чуть приподнялся, а взгляд стал тем самым холодным, в котором не было ни гнева, ни бурных эмоций, но было отчетливое «хватит». Тэхён направился к девушке размеренно, шаг за шагом, будто намеренно растягивая момент, пока напряжение сгущалось между ними, становясь почти осязаемым. Каждое его приближение сужало пространство до предела, пока между ними не осталась лишь тонкая грань, легко стираемая одним вздохом. Фиолетовые глаза впились в глаза Мелоди, холодным и пронзительным взглядом. Он чуть прищурился, безмолвно угрожая. Голос зазвучал низко и жестко, слова рвались наружу, сдавленные и острые. Ему надоело, что к нему относились подобным образом. И почему? Лишь потому, что у него нет выбора, нет право голоса, потому что они насильно держали его друга неизвестно где. Но и у альбиноса был свой лимит. И сейчас Мелоди попросту достигла его.  — Больше ни слова об этом, поняла? — процедил он сквозь зубы. — Я не нуждаюсь ни в каких врачах. Не нуждаюсь в какой-то подстилке, которая будет меня учить искусству соблазнения. У меня, черт возьми, есть гордость… И самоуважение. — Но… — Я сказал, эта тема закрыта, — перебил Ким, и в его взгляде мелькнула опасная вспышка. — Еще одно слово, и мне будет плевать на Намджуна. Я откажусь от этой сделки. Ясно? — Ясно… — ответ прозвучал тихо, почти неслышно, и в голосе ее уже не было и тени прежней уверенности. — Не злись. Этот момент мы решим иначе.  — Мою сексуальную жизнь вы оставите в покое, — кивнул Тэхён, процедив сквозь зубы. — А влюбить вашего Господина я и без запаха смогу. 

***

Тэхен стоял чуть ли не по стойке смирно, словно выточенный из дорогого мрамора, и в этой безукоризненной статичности было что-то завораживающе властное. Возможно, именно то, что смогла разглядеть Госпожа. Белые волосы мягко спадали на высокий лоб, на плечи, длинные и волнистые, сильнее подчеркивая фарфоровую бледность кожи и необычайную глубину фиолетовых глаз, в которых в тот момент отражались два взгляда — Мелоди и Госпожи Чон. Ким был облачен в бордово-вельветовый костюм, подчеркивающий стройность фигуры и безупречную осанку. Черная рубашка с чуть расстегнутым воротом, тяжелые серебряные цепи, кольца и браслеты создавали контраст, придавая облику опасную элегантность. Чокер плотно облегал тонкую шею, а металлический блеск украшений мягко отливал в свете ламп гардеробной. Впервые видя Госпожу Чон вживую, Тэхен не издавал ни звука, он впитывал каждую деталь момента, стоя прямо, гордо, желая быть признанным и достойным в глазах женщины. Он не сомневался, что сейчас выглядел не только идеально,  а сногсшибательно, от него веяло чем-то невероятным и одновременно таинственным. Долгие несколько месяцев омега провел в стенах этой виллы в ожидании, чтобы наконец встретиться с той, кто придумал всю эту заварушку. Глядя на Госпожу Чон, было видно, что она являлась не просто сильной и независимой, но также властной и строгой.  Женщина скользнула взглядом по фигуре омеги, задержавшись на каждом элементе образа. Ее тонкие брови едва заметно дрогнули, и она повернулась к Мелоди: — Цепочки, браслеты будут лишними, — тихо, но уверенно заметила она. — Этот костюм сам по себе настолько элегантен и красив, что больше ничего не требуется. Тэхён выглядит сногсшибательно.  Сделав несколько неторопливых шагов, Госпожа подошла ближе к Тэхёну. Остановившись всего в полуметре, женщина вгляделась в его лицо, задержав взгляд на необычных глазах, в которых мягкий свет гардеробной будто застревал в глубине. — Это… Действительно твой настоящий цвет глаз? — спросили омегу, слегка склонив голову. Тэхён сначала перевел взгляд на Мелоди, и та, не произнеся ни слова, едва заметно кивнула. Лишь тогда альбинос вновь посмотрел на Госпожу и спокойно ответил: — Да, это мои глаза.  — Немыслимо, — выдохнула старшая и вернулась к креслу, аккуратно присаживаясь  в него. Спина прямая, руки сложены на коленях, а на лице короткая улыбка. Казалось, что мачеха Чонгука тоже проходила через подобные подготовки и обучения. — Я очень довольна проделанной работой, Мелоди.  — Благодарю, Госпожа, — ассистентка поклонилась, стоя рядом. — Мы готовы к исполнению композиции… — Нет, не сейчас, — вскинула женщина руку, неотрывно глядя на подопечного. — Оставь нас наедине, нам нужно поговорить.  Мелоди бросила короткий и слегка встревоженный взгляд на Тэхёна, но возражать разумеется не стала. Тихо покинула гардеробную, оставляя их один на один для серьезного разговора. Настал именно тот момент, которого альбинос неимоверно ждал. Сегодня он, наконец, мог озвучить свои вопросы и получить ответы, которые возможно принесут ему хоть какое-то понимание и облегчение.  — Присаживайся, — женщина указала на кресло рядом.  Ким чуть помедлил, сомневаясь, но таки прошел к креслу и аккуратно опустился чуть ли не на край кресла, держа осанку ровно и сложив руки на коленях. И ощущал пристальный взгляд Госпожи Чон, которая словно пыталась выявить хоть какие-то изъяны в омеге.  — У тебя, я полагаю, есть вопросы ко мне, — понимающе улыбнулась Айрин, глядя в глаза младшего. — Я готова ответить на них. — У меня лишь один вопрос, — покачал Тэхён головой, притворно робким взглядом посмотрев на старшую. — Почему я?  Госпожа, словно предугадывая, что именно этот вопрос будет озвучен, чуть приподняла подбородок и позволила себе новую улыбку. — На то есть много причин, — произнесла она негромко. — Одни из них лежат на поверхности, их можно рассмотреть даже не напрягая взгляд. Другие же скрыты глубже — там, где уже не всякому хватит смелости искать. Тэхён слушал, но его сознание будто на мгновение утратило опору. Слова женщины разрезали тишину так точно и уверенно, что он ощутил себя разоблаченным, хотя не был уверен, в чем именно. Внутри поднялось смятение: он не мог понять, шла ли речь о нем самом, о какой-то скрытой истине, или это было лишь частью изощренной игры. — Мне нужны более уточняющие ответы, Госпожа Чон, — сдержанно выдохнул, строго глядя в ее глаза. — Вы выкрали меня из моей деревни, привезли в страну, которая напрочь резонирует с моей природой, заставляли готовиться к встрече с вашим сыном несколько месяцев, поили таблетками… Для чего все это?  — Моему сыну нужен достойный партнер, — выражение лица старшей был спокойным, хотя альбиносу показалось, что он заметил нотки скрытой печали в глазах. — Тот, кто будет следовать рядом с ним, достойно и гордо, так, как и положено нашей семье.  — И вы выбрали оборванца из бедной семьи, который толком не учился?  — Ты называешь себя оборванцем? — выгнула Айрин бровь.  — Ни в коем случае, — фыркнул Ким и похлопал ресницами. — Это то, что обо мне подумает так уважаемая состоятельная сторона вашего мира. Неужели у вас не будут спрашивать, кто я такой, кто мои родители, какое у меня образование? Если вы хотите лучшего партнера для своего сына, вы бы не искали его в заснеженных горах. Разве я не прав?  — Со временем ты поймешь, почему я выбрала тебя, — вздохнула Айрин, чем сильнее начинала раздражать омегу, которому надоело слышать однообразные ответы. Он ведь не маленький ребенок, почему никто не мог дать ему вразумительный ответ?  — Сейчас ты растерян, возможно, даже в негодовании, — кивнула женщина, прекрасно видя ярость в глазах напротив. — Но достойнее тебя кандидата я не вижу. И, — Госпожа выдержала паузу, сохраняя зрительный контакт. — Я рада, что ты согласился. — Меня вынудили согласиться, — сквозь зубы процедил Ким, сжав свои пальцы в кулаки, что разумеется не ускользнуло от внимания Айрин. — Где вы держите Намджуна?  — Он в порядке, — улыбнулась Госпожа и поднялась с кресла, возвышаясь над омегой — стройная, собранная, элегантная. Ким был восхищен, одновременно поглощая возмущения, что так и хотели выйти из его уст не самыми лестными словами. — Сейчас… Я хочу, чтобы ты сыграл для меня на рояли.  — Бетховен или Шопен? — Тэхён смотрел на старшую снизу вверх, и в его взгляде можно спокойно прочитать откровенное недовольство. Ему надоело, что им управляли. Надоело сидеть в этих стенах и не понимать, почему именно его они собирались отправлять к Чонгуку. Кто такой этот Чонгук? Почему ему придавали столь величественную важность? Почему Тэхёну вообще интересно знать все это, когда ему просто хотелось оказаться где-нибудь в снежных горах.  — Сегодня я в хорошем настроение, — довольно улыбнулась Айрин, глядя куда-то перед собой. — Сыграй мне Шопена. 

***

Он возвышался над побережьем, как дворец, о котором омеги могли только мечтать, словно придуманный богами, но выстроенный людьми. На территории резиденции не было ничего случайного — каждая колонна, каждая линия фасада, каждый мерцающий в воде свет были спроектированным, детальным проектом влиятельной семьи, которая хотела построить для спокойной и комфортной жизни маленький городок для себя. Резиденция была совершенна. Беспощадно, ослепительно, безупречно совершенна. На первый взгляд он утопал в тысячи огоньках. Тысячи точек подсветки касались мраморных ступеней, изгибов садовых аллей, стеклянных балконов и воды в бассейнах, что отражали небо, ночные яркие звезды. Казалось, даже ночь подчинялась архитектуре, позволяла себе быть не такой темной, а глубоким сапфиром, подчеркивающим золото и лунное серебро фасадов. Пальмы тянулись к небу, выстроившись в ряды, словно солдаты на балу. Фонтаны шептали между собой, лениво играя светом. Откуда-то с террасы доносились звуки — тонкие, почти неслышные, как будто рояль вспоминал старую мелодию и наигрывал ее. Резиденция не стояла у моря — она господствовала над ним. Возвышаясь на склоне, особняк напоминал монарха, чье владение простиралось до самого горизонта. Подсветка выхватывала из темноты белые колонны и резные балюстрады, а внизу, в садах, фонари рассыпали золотые пятна света, заставляя пальмы искриться, а фонтаны дрожать, словно они были живые. К вечеру покой начал нарушаться, а ворота распахивались все чаще, и на территорию один за другим въезжали автомобили. Шины мягко скользили по гравию, в воздухе оставался легкий запах дорогого бензина, и гул моторов эхом отражался от фасадов. На крыльце уже выстраивались слуги, словно хорошо отрепетированная труппа: одни распахивали дверцы машин, другие спешили  поднести руку помощи, а третьи предлагали изысканные дорогие напитки.  Гости выходили на мраморные ступени, их голоса вплетались в единый многоголосый хор, полный приветствий и смеха. Но за всей этой роскошью стояла невидимая дисциплина: у ворот и вдоль аллей дежурили телохранители, скользили внимательными взглядами по каждому движению, отслеживая малейшие детали. Их присутствие напоминало, что за блеском и вежливостью скрывалась совсем иная сторона богатой жизни.  На площадке перед парадным входом одна за другой останавливались машины, но, когда показалась очередная, обстановка ощутимо изменилась. Разговоры кругом стали короче и тише, а взоры были обращены в одну точку.  Черная Audi R8 была остановлена у ступеней, и дверцу открыли с подчеркнутым почтением. Из салона вышел хозяин этих земель в строгом черном костюме, который сидел на нем безукоризненно, отражая свет фонарей глянцем ткани. В тот же миг двор окутала единая волна почтения: телохранители, слуги, даже водители машин — все разом склонились в глубоком поклоне, почти до девяноста градусов. Ни один взгляд не осмелился задержаться на мужчине дольше, чем позволялось. Недалеко стоял дворецкий, державший себя с холодным достоинством. Он поклонился столь же низко, как и остальные, а когда выпрямился, его голос прозвучал четко: — Глава, все гости уже собрались и ожидают только вас. — Ох, Герман, — выдохнул альфа, подойдя ближе к дворецкому, у которого под глазами пролегли темные круги. — Если они тебя смогли довести до такого состояния, то…. Чего ожидать мне?  — Глава, — тихо рассмеялся дворецкий и кивнул. — Моя усталость никак не связана с подготовкой к столь важному вечеру.  — Где Вин? — спросил Чонгук, глядя на свою резиденцию.  — Вин сегодня отвечает за порядок за столиками — он в зале.  Чонгук коротко кивнул и двинулся к парадным дверям размеренными шагами, от которого даже у персонала вокруг сбивалось дыхание. На середине пути он остановился и повернул голову к Джони — своему ближайшему и верному телохранителю. — Все под контролем?  Джони сделал шаг вперед, слегка склонив голову. — Абсолютно, Глава Чон. Периметр проверен, люди на местах. Никаких угроз. Чонгук не стал уточнять деталей. Он лишь кивнул едва заметно, и, развернувшись, продолжил путь к высоким дверям резиденции. Его шаги отдавались в мраморе, и в этой поступи не было ни торопливости, ни любопытства. Скорее, ощущалось дикое нежелание входить внутрь — туда, где шумели гости, где витал светский смех и льстивые речи. Его лицо оставалось почти мрачным, что совершенно не соответствовало имениннику. Ни одна черта не дрогнула, когда он приблизился к дверям. Слуги распахнули створки одновременно, и Чонгук перешагнул порог. Высокие потолки отражали его шаги, а огни хрустальных люстр касались его строгого костюма, выбивая на ткани тусклый блеск, и в этом свете альфа казался более отрешенным. Один за другим взгляды гостей — мужчин во фраках, женщин в длинных, сияющих камнями платьях — обратились к нему. Зал стих; смех и фразы повисли в воздухе, улыбки поблекли. И только звон бокала где-то далеко прорезал это молчание, как звук за кадром. Одни поспешно склонили головы в поклоне, другие замерли в почтительной стойке, но всех объединяло одно: никто не осмелился смотреть альфе прямо в глаза дольше чем несколько коротких секунд.  Чонгук не удостоил присутствующих ни малейшей тенью эмоций. Он смотрел прямо перед собой, ведь гости были лишь незначительными фигурами на фоне пространства, через которое ему предстояло пройти. Альфа заставлял людей расступаться, словно невидимая сила раздвигала толпу. И тогда, один за другим, к нему начали подходить те, ради кого был собран этот вечер. Ради кого мачеха бизнесмена и организовала столь пышное празднование, считая, что они обязаны были соответствовать своей фамилии.  Вечер разворачивался с величием, достойным хозяина резиденции. Зал наполнялся звоном бокалов и приглушенным смехом, струи музыки тянулись из угла, где музыканты играли ровно, безупречно, их дыхание было частью церемонии. По залу бесшумно скользили слуги: одни держали серебряные подносы с хрустальными бокалами шампанского и темного вина, другие предлагали изысканные закуски, едва заметно кланяясь каждому, кто принимал. Их действия были так отточены, что создавалось впечатление, что они парят над мраморным полом, готовые сдувать пылинки с плеч гостей, если того потребует момент. Гости улыбались, переговаривались, тянулись друг к другу с любезностями, но вся их оживленность время от времени гасла, когда взгляд Чонгука проходил мимо. Он беседовал коротко — несколько фраз с одним партнером, сухое рукопожатие с другим, формальная благодарность родственнику или инвестору. Его внимание никогда не задерживалось надолго, и все знали: в этой краткости и заключалась его сила. Путь сквозь зал для него оказался не прогулкой, а испытанием, и каждое новое рукопожатие, отнимал часть его терпения. С трудом, пробираясь через поток людей, он наконец оказался рядом с собственными родителями. Но и они, как оказалось, были окружены гостями, вовлечены в бесконечные беседы и поздравления. — Хотя бы сделай вид, что ты наслаждаешься вечером, — произнесла Айрин сквозь зубы, сохраняя на лице вежливую улыбку, ведь знала, что за ними наблюдали практически все.  — Ты знала, что он не приветствует подобные приемы, — хмыкнул отец Чонгука, который выглядел уставшим, но как и всегда, безупречно собранным и элегантным. — Как и знала, что притворяться не в его стиле.  — Что мне с вами делать, — устало вздохнула женщина, уставшая бороться и со своим мужем, и с сыном об одном и том же. Вести светскую жизнь, держать ее под контролем было ее обязанностью, пока мужчины разбирались с другой стороной этой медали. — Ладно, — Айрин вновь ярко улыбнулась и посмотрела на своего сына, и в глазах ее искрилась гордость и восхищение. — Сынок, я подготовила для тебя невероятный подарок.  — Интересно, что же, — посмотрел на жену старший.  — То, что, я уверена, очень понравится нашему сыну.  Чонгук оставался непроницаемым и спокойным, не имея представления, что могла приобрести его мачеха. Он не перебивал ее, но и не смог скрыть легкого недоумения, когда женщина поспешила в центр зала, там где играли музыканты и где стоял высокий микрофон.  — Она очень волнуется о тебе, — хмыкнул старший альфа, стоя рядом с сыном, и кивнув одному из партнеров, который приподнял бокал вина. — Хочет, чтобы ты, наконец, улыбнулся.  — Я улыбаюсь, когда считаю нужным.  — Будь к ней мягче, — по-доброму попросил отец Чонгука, похлопав сына по спине. — Ты ведь знаешь, она очень тебя любит.  — Знаю, отец, — кивнул мужчина, глядя на мачеху, которая просила настроить микрофон для нее. — Знаю.  — Прошу прощения, уважаемые гости, — голос Айрин разнесся по залу, и музыка послушно стихла, уступая место ее словам. — Для меня большая честь видеть сегодня столько блистательных лиц, собравшихся в этот вечер ради моего сына. Благодарю вас за то, что разделяете с нашей семьей этот важный день. Она задержала паузу, и ее взгляд обратился к Чонгуку. В нем было столько тепла и гордости, что даже самые холодные женские сердца в зале невольно дрогнули. — Чонгук, ты был и остаешься моей самой драгоценной радостью. Твой путь, твои достижения, твой характер для меня бесценный дар. Я бесконечно счастлива видеть, каким человеком ты становишься. Она подняла бокал, но не торопилась сделать первый глоток. — Сегодня я хочу преподнести тебе не простой подарок, — призналась Айрин и обвела гостей быстрым поверхностным взглядом. — Долго выбирала, что же я могу подарить человеку, который уже имеет все, что пожелает…  — Айрин, — хмыкнул ее муж, покачав головой, все еще привыкавший к ее сентиментальной стороне, которую она редко показывает.  — И подумала, что мне нужно коснуться твоего сердца, — продолжила Госпожа свою речь. Чонгук заметил ее ассистентку, которая о чем-то переговаривалась по телефону у парадных дверей, явно о чем-то волнуясь. Не обратив на нее должного внимания, альфа вернул взгляд к Айрин. — Мы все знаем, как сильно ты любишь музыку. Пусть этот дар станет символом моей любви к тебе и напоминанием, что рядом всегда будет сердце, искренне преданное тебе. Госпожа перевела взгляд на гостей и слегка склонила голову в знак уважения: — А теперь, позвольте представить следующего исполнителя, моего личного гостя, который согласился украсить этот вечер своим талантом. Айрин указала одной рукой на парадный вход, и наконец сделал первый глоток белого вина. Тяжелые двери в глубине зала распахнулись с гулким звуком, отразившимся под сводами. В тот же миг разговоры смолкли окончательно, и сотни взглядов синхронно устремились к проему. Альфы слегка повернули плечи, омеги изящно склонили головы, и внимание собравшихся сосредоточилось на том, как плавно передвигался гость Айрин. Чонгук же не обращал особого внимания, лишь подозвал рукой дворецкого, который маячил поблизости. Попросив у него бокал с виски, альфа поправил пиджак и вновь посмотрел на вошедшего исполнителя. Только вот безразличие тут же стерлось с его лица, стоило ему разглядеть парнишку в бордовом костюме. Глаза бизнесмена скользнули по стройной и худой фигуре, коснулись длинных волнистых локон, что были собраны в пучок так, что несколько прядей все же спадали на его лицо и плечи. Дыхание перехватило, когда омега поравнялся с Айрин, поприветствовав женщину, и занял место за черным дорогим рояли.  — Ты в порядке? — услышал голос отца Чонгук, и прокашлялся, когда дворецкий принес ему бокал с виски со льдом. Альфа схватил стакан и чуть ли не опрокинул в себя жидкость целиком, пытаясь сохранить сдержанность. Он узнал омегу. Узнал эту невероятную и необычную красоту, которую ранее видел только на бумаге. Узнал и не мог поверить своим глазам, ведь по сей день считал, что то, что изобразила его подруга на портрете, по большей части было всего навсего ее воображением. Дополнением автора. Но глядя сейчас на оригинал… Чонгуку казалось, что этот омега как падший ангел с небес — такой белый, такой хрупкий, такой утонченный и элегантный…  — Ты знал об этом? — Чонгук, несмотря на поражение, выдавил вопрос вполне спокойно.  — Нет, — ответил ему отец, стоя рядом с бокалом красного вина. — Айрин мне не говорила.  Пальцы, изящные и тонкие, украшенные серебром колец, коснулись клавиш — и тишину прорезали первые аккорды «Лунной сонаты». Зал будто застыл, очарованный. Музыка лилась, как поток света сквозь витражи: печальная и величественная, она трогала даже тех, чьи сердца привыкли к холодной расчетливости. Каждая нота звучала так, словно он прикасался к душе слушателя, раскрывая перед ним скрытые глубины тоски и красоты. Омега сидел неподвижно, и его тело было едва заметно склонено вперед. В этот миг он перестал быть исполнителем: он стал проводником между миром земным и чем-то иным, высоко над человеческим пониманием. Гости смотрели завороженно, многие не смели моргнуть, опасаясь нарушить очарование. Шепоты стихли, улыбки исчезли, и даже мафиозный блеск праздника растворился — осталась лишь музыка, черпавшая силу из самых сокровенных глубин. Чонгук стоял в окружении гостей, с бокалом в руке, но не сделал больше ни одного глотка. Его взгляд, обычно холодный и отстраненный, был прикован к фигуре за роялем. Музыка проникала сквозь тщательно выстроенные стены, касалась нервов, обнажала то, что он привык прятать даже от самого себя. Он наблюдал, как тонкие пальцы скользят по клавишам, создавая гармонию, в которой сплелись печаль и величие. Чонгук всегда любил «Лунную сонату». В этой музыке он находил странное утешение — словно холодный лунный свет проникал в самые темные уголки души и оставлял после себя тишину, похожую на исцеление. В ее аккордах была хрупкая печаль, недосказанная тоска, невидимая сила, и именно это всегда отзывалось в его сердце. Мужчине показалось, что сама «Лунная соната» была написана именно для него, для этого пианиста. Глядя на пианиста, Чонгук заметил между ними неразрывную связь. Его белоснежные волосы были подобны свету луны, бордовый костюм — как тень, расстилающаяся на земле, а движения пальцев — напоминали зыбкие волны ночи, перекатывающиеся по черной поверхности рояля. В этом слиянии было нечто неуловимо прекрасное и вместе с тем тревожное — словно Чонгук смотрел не на человека, а на живую метафору недостижимой луны, к которой тянется каждый, но коснуться которой дано не всем. Айрин медленно подошла к Чонгуку, который внимательно наблюдал за игрой омеги, исполнявшего его любимую композицию. Альфа ощущал изучающий взгляд мачехи на себе и, казалось, начинал понимать, к чему весь этот спектакль. Не успел он сказать что-либо, как Айрин заговорила первой, чуть наклонившись к альфе.  — Я с трудом нашла его, — произнесла женщина, глядя на своего подопечного, который плавно двигал пальцами по клавишам рояли. — Пришлось расспросить не мало людей, чтобы выйти на него.  — Почему не обратилась к Минхо? — вскинул альфа брови, оторвав свой пытливый взгляд от омеги, который так и не удостоил мужчину вниманием, словно утопая в композиции.  Айрин нежно улыбнулась и поджала губы. — Я хотела устроить сюрприз, — пожала женщина плечами. — А Минхо сразу бы рассказал тебе, чем я занимаюсь.  — Как ты узнала о портрете? — альфа посмотрел на мачеху недовольным взглядом, ведь в его спальню нельзя было входить. А выход на террасу, на которой он и спрятал картину, был возможен только с его спальни. — Кто посмел болтать за моей спиной?  — Не сердись, — Айрин аккуратно коснулась его локтя, не испытывая и капельки сожаления. — Я ездила в галерею Хоён, чтобы купить картину, там и узнала, что ты у нее приобрел.  — И ты проникла в мои покои, чтобы удостовериться?  — Не злись, — продолжала улыбаться Айрин, стараясь не обращать внимания на недовольство альфы. — Это наименьшее, что я могла сделать для тебя. — А еще можно ничего не делать, Айрин.  — Чонгук… — Ты опять за старое?  — Нет, — улыбка сошла с лица женщины. — Я  ничего не делаю, лишь пытаюсь сделать тебе приятное. Ничего такого, о чем ты думаешь.  — Почему я не верю, — хмыкнул Чонгук и прошел мимо родителей к своим партнерам, чтобы переговорить предстоящий проект, хотя альфа и продолжал наслаждаться музыкой.  Айрин провожала его недоуменным взглядом, после чего посмотрела на пианиста, который увлеченно и профессионально исполнял любимую композицию Чонгука. Омега даже не обращал внимания на происходящее вокруг, только выполнял то, зачем пришел. Мачеха альфы отыскала свою ассистентку среди гостей и глазами приказала ей подойти, чтобы взять ситуацию под контроль. 

***

Пальцы Тэхёна безупречно скользили по клавишам, извлекая из рояля звуки, полные силы и величия. Его осанка была безукоризненной, движения точными, словно он принадлежал этому залу и этой музыке. Лицо оставалось спокойным, в нем не прочитать ни единого чувства. Но сердце предательски билось так, будто он все еще стоял на пороге резиденции, ошеломленный ее масштабами. Воспоминания нахлынули, пока музыка лилась из-под его рук: гравийные дорожки, уходящие вдаль, бесконечные владения бизнесмена, строгие фигуры телохранителей у каждой арки, тишина, в которой чувствовалась неоспоримая власть. Это обрушилось на омегу сразу, с такой силой, что внутри поднялась буря. Тэхён вспомнил, как вошел в главный зал и ощутил, будто оказался в музее. Мраморные колонны, картины в золотых рамах, блеск хрустальных люстр поразило его до глубины души. Он был сражен этой красотой, но не позволил себе ни взгляда лишнего, ни вдоха тяжелее, чем нужно. Тогда он спрятал волнение, и продолжал прятать снова за музыкой. Клавиши становились его спасением. Каждое движение пальцев было уверенным, каждая нота совершенной. Для слушающих он был пианистом с необычайной красотой, которого роскошь ни капельки не трогала, а великолепие не смущало. Омега стоически выдержал свое первое появление среди светской жизни, в окружении светских и богатых людей, выполняя все в точности, как его учили. После первой композиции Бетховена, он не обошел стороной и Шопена, Гайдна, и Чайковского.  Последние аккорды растворились в зале, оставив после себя короткую паузу тишины. Затем аплодисменты прорвались сначала робкими, затем разрослись в мощный залп оваций. Тэхён медленно поднялся из-за рояля, сохраняя безупречную осанку и точность движения. Легкий, формальный поклон, вежливая улыбка — все признаки протокола и профессионализма. Сделав шаг в сторону, он уступил место другим музыкантам, позволяя мелодиям продолжать заполнять зал. Едва позволив себе оглянуться, Тэхён заметил Чонгука, стоящего среди гостей, но оценивающее внимание оставалось ровным. Странно, но при виде альфы, Ким не испытал никакого внутреннего волнения, никакой дрожи, о которых говорила Мелоди. Да, мужчина выглядел строго, уверенно и властно, но Тэхён воспринимал это как вполне логичный факт, ведь Чон был обязан быть таким, чтобы соответствовать своему влиянию. Альбинос прошел сквозь гостей, ощущая пристальное внимание во всех сторон, и подошел к Чонгуку, чтобы поздравить его прежде, чем покинуть торжество. Однако альфа не обратил на него внимания сразу. Чонгук продолжал разговор с группой альф в строгих костюмах, его взгляд был сосредоточен, а присутствие пианиста словно растворилось в воздухе, что разумеется, слегка обескуражило. Ким едва заметно выгнул бровь, оставаясь безразличным в глазах, чтобы не  показывать досаду открыто. Внутри же, где эмоции обычно не давали о себе знать, пробуждалось негодование: ему не нравилось, когда его игнорировали, хотя внешне он не мог позволить себе проявить хоть малейший намек раздражения. Пока гости осматривали его тихим восхищением, Чонгуку, казалось, было все равно. Альфа говорил с теми же альфами, обсуждая что-то деловое, серьезное, будто Тэхён был лишь фоном или частью интерьера. И лишь когда один из альф невзначай кивнул через плечо Чонгуку в направлении пианиста, взгляд альфы наконец зацепил его глаза. Чонгук медленно повернул голову, чуть задержав взгляд, наконец удостоив его вниманием. И именно тогда Тэхён заметил этот едва уловимый момент. Фиолетовые глаза Кима, редкие и необычные, притянули его внимание так, как ничто другое в этом зале. Чонгук смотрел на них с долей неверия, как будто сталкивался с чем-то, чего не ожидал увидеть в реальности. Альбинос видел колебание в глазах напротив, уловил паузу в движениях, едва заметную, почти неощутимую, но заметную для него одного. И пока гости продолжали шуметь, смеяться, обсуждать свои впечатления, между Тэхёном и Чонгуком возникла тихая, безмолвная дуэль взглядов. Редкость и необычность фиолетовых глаз приковали взгляд бизнесмена, а холодное, каменное спокойствие Тэхёна лишь усиливало эффект, оставляя альфу в смятении.  — Добрый вечер, Глава Чон, — обратился Ким так, как было положено обращаться к мужчине. — Меня зовут Ким Тэхён.  Пианист коротко кивнул и протянул руку, чтобы приветственно пожать и поздравить альфу с днем рождения. — Позвольте поздравить вас со столь важным днем и пожелать, чтобы каждый ваш день был полон успехов, — альбинос терпеливо ожидал, когда его руку пожмут. — Для меня было честью быть частью этого приема.  Чонгук улыбался глазами, но лицо оставалось непроницаемым. Взгляд альфы задержался на тонкой руке парня, на длинных пальцах, на бледной коже, и вновь вернулся к фиолетовым глазам. Внутренне это вызвало у него едва заметное раздражение — самодостаточный пианист ощутил впервые за вечер прилив негодования. Он уже собирался убрать руку, когда Чонгук мягко сжал ее своей, и наклонился, чтобы оставить невесомый поцелуй на тыльной стороне ладони. Горячее прикосновение на холодной коже вызвало короткий, сдавленный вздох — Ким на мгновение потерял самообладание. Несколько секунд его дыхание было сбивчивым, а сердце предательски ускорилось, хотя внешне он сохранял бесстрастную маску. Гости, завороженные происходящим, внимательно следили за происходящим. Их взгляды — десятки, а может, сотни —начинали давить на омегу, заставляя чувствовать себя необычайно уязвимым. Он не привык к такому вниманию, к этой сосредоточенной наблюдательности, и это сильнее усиливало напряжение. Мелоди его предупреждала, его ведь к этому готовили, однако… Встретиться с масштабом тет-а-тет было не просто.  — Благодарю, Тэхён, — произнес альфа густым басом, выровнявшись и опустив руку. Альбинос с трудом сглотнул ком в горле, ощущая покалывание на коже. — Должен признать, я очень поражен вашим исполнением.  — Сочту за комплимент? — вскинул Ким брови, слегка улыбнувшись.  — Никак иначе, — хмыкнул Чонгук, и вновь пробежался глазами по залу, явно не желая показывать открытого интереса, который у него возник к альбиносу. Не каждый день встретишь омегу с фиолетовыми глазами, с длинными волосами ниже лопаток, и со смертельно бледной кожей. Это разумеется льстило Тэхёну, но он ожидал немного иной реакции, немного иного отношения. Он осмотрел бизнесмена с ног до головы, отмечая про себя безупречную, для 38 лет, фигуру — накаченную, сильную, большую. Мужчина был в форме и выглядел чуть моложе своего возраста, хотя глаза его сдавали с потрохами. Чонгук явно повидал немало в этой жизни. — Желаете вино?  — Нет, благодарю, — Тэхён посмотрел на старшего снизу вверх и натянул фальшивую улыбку. — Прошу меня простить, но мне пора ехать по делам.  На мгновение Чонгук застыл, и его глаза, обычно непроницаемые, отразили недоумение. Альфа провожал альбиноса пытливым, долгим взглядом, словно пытаясь понять, что двигало этим холодным и собранным существом.  Тэхён уверенно двигался к выходу, и боковым зрением невольно уловил яростные взгляды Айрин и ее ассистентки. Они не ожидали такого исхода событий, не думали, что Ким пойдет против их схемы. Стоило ему покинуть зал и выйти на крыльцо, как он судорожно выдохнул, опуская ладонь на солнечное сплетение и ощущая, как сердце билось быстрее обычного. Ночной воздух был прохладным, приятным, потому он делал глубокие вдохи, пытаясь вернуть контроль над своим телом. — Вот это да, — восхищаясь своей маленькой победой, выдохнул пианист и обернулся, глядя на просторы резиденции. Телохранители следили за ним, хоть и старались соблюдать правила этикета и не пялиться в открытую. Чтобы не вызывать больше подозрений, альбинос поторопился к машине, на которой приехал с личным водителем. Он успел дотронуться до дверцы, но прежде чем успел открыть ее, услышал голос Мелоди. — Что ты творишь?! — процедила ассистентка сквозь зубы. — Немедленно вернись в зал! Тэхён!  Ким замер на месте, дыхание чуть сбилось, холодная маска на лице оставалась безупречной, но внутренне он ощущал дикое  раздражение, ибо устал от постоянных диктовок и указаний. Но даже это раздражение никак не портило ему то облегчение, которое он ощутил, стоило ему оставить бизнесмена в недосказанности.  — Я выполнил то, что требовалось, — спокойно ответил пианист, посмотрев на крыльцо, где телохранители украдкой следили за ними. — Всему есть свое время, Мелоди.  — Мы не так договаривались! Госпожа в ярости из-за твоего ухода!  — Передай Госпоже, Мелоди, что бегать я за ее сыном не буду, — улыбнулся Ким точно хитрая лиса. Глаза его сверкнули в ночи, и даже Мелоди не могла толком разобраться, что случилось с омегой. Он не был таким своенравным и упрямым, и всегда, даже если был недоволен, выполнял их приказы. — Глава Чон сам прибежит ко мне как миленький.  — Откуда такая уверенность? — ухмыльнулась Мелоди, подойдя ближе. — Вы толком даже не поговорили.  — Начало положено, — пожал плечами альбинос и таки открыл дверцу машины, но прежде чем скрыться в салоне, вновь посмотрел на ассистентку загадочным взглядом. — Просто наблюдай и наслаждайся.