Мнимые единицы

      Пришлось хорошенько раздвинуть страницы новой книги, пока корешок не хрустнул, фиксируя положение. Первый учебный день, в расписании стояла лекция по "Статистике и вероятности". Многие на моем потоке избегали эту дисциплину из-за своеобразного и требовательного профессора. Надеюсь, я не пожалею. о своем выборе в сторону математики. Мне совсем не хотелось готовиться к учебе. В смысле думать над своим внешним видом. Благо мама привезла из своей французской командировки новую светлую блузку в тонкую серую полоску. Гармоничное дополнение к моим бежевым брюкам, которое избавило меня от утренних мучений перед шкафом.       — Черт, — выдохнула я, обмахиваясь книгой. Как же жарко...       В копи-центре, куда я забежала между парами, царила духота. Батареи топили так, словно на улице стоял ноябрь, а не относительно теплый сентябрь. Я уставилась в раскрытую книгу, в который раз ловила себя на том, что просто смотрю в одну точку. Слишком много всего.       Щелчок. Пауза. Снова щелчок — упрямая машина доедала чей-то реферат.       За стеклянной перегородкой суетилась девушка, пытаясь оживить зажевавший принтер. "Да чтоб тебя", донеслось из-за перегородки приглушённое, но эмоциональное. Машину наказали звонким шлепком по крышке. Тот обиженно зажужжал.       Я закрыла глаза. Все. Хватит на сегодня чтения. Хлопнула демонстративно книгой и встала из-за стола. Ноющая боль отдалась в пояснице. Поправив свою сумку на плече, двинулась в сторону коридора, как вдруг заметила его. Профессор стоял у входа, прислонившись плечом к дверному косяку, и читал какие-то бумаги. Я замерла на полпути. Он, словно почувствовав мой взгляд, поднял голову. Приветствие сошло с губ практически на автомате:       — Доброе утро, профессор Уинтроп.       Профессор смотрел на меня в упор. Высокий, сухой, в идеально выглаженной рубашке. Его взгляд синих, почти прозрачных глаз был устремлён на меня, и в нём не читалось ни капли удивления. Слабая улыбка сама по себе возникла на моем лице.       — Мисс Рид. — ледяная вежливость и, кажется, лёгкое неодобрение.       — Жарко сегодня, — ляпнула я первое, что пришло в голову.       Он моргнул. Один раз. Этого хватило, чтобы я почувствовала себя полной дурой со всеми признаками интеллектуальной импотенции. Да помогут мне высшие силы...       — Вы записались на статистику. — ответил он ровно, игнорируя мои слова раннее.       Я кивнула, чувствуя, как по спине струится пот под блузкой.       — Да. Лекция через час.       — Я знаю. Я её читаю.       — Я помню, — выпалила я, и тут же прикусила язык.       Он смотрел на меня, давая осознать всю неуместность моей дерзости. Затем заговорил снова, чеканя каждое слово:       — Я внимательно просмотрел ваше личное дело после того, как ваше имя вновь появилось в списках. И я обратил внимание на один пробел, — он выдержал паузу ровно настолько, чтобы я успела покрыться ледяной коркой изнутри. — Прошлый год. Три семестра, мисс Рид.       Я смотрела на него и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Он не просто помнил меня. Он знал, что меня не было. Он проверял. Я сжала ремень сумки так, что кожа жалобно скрипнула.       — Семейные обстоятельства...Но я изучала материал самостоятельно.       — Самостоятельно, — эхом отозвался он. Бровь поползла вверх ровно на миллиметр. —Где результаты? Где зачёты, экзаменационные листы? Их нет. Есть лишь дыра в вашей ведомости.       Слова царапали горло, прежде чем я успевала их проглотить. Он был прав. По всем формальным признакам он был абсолютно прав. Но от этого становилось только хуже.       — Вы считаете, меня не стоило восстанавливать? — выдохнула я.       За стеклянной перегородкой принтер наконец-то выплюнул изжеванный лист. Где-то в конце коридора смеялись студенты. А здесь, в этом маленьком пространстве у входа, время будто остановилось. Вопрос повис в воздухе. Профессор Уинтроп смотрел на меня с тем выражением, которое я безуспешно пыталась расшифровать всё время нашей короткой встречи. Не злость, не презрение. Что-то иное, отчего становилось ещё более не по себе. Разочарование?       — Я считаю, — медленно произнёс он, — что университет не прощает иллюзий. Нельзя делать вид, что года не было. Я не упрекаю вас в отсутствии. Я указываю вам на него. Это разные вещи. Отсутствие можно восполнить, если признать его масштаб. А вы, кажется, даже не пытаетесь осознать последствия.       В висках застучало. Возразить было нечего. Он раскладывал мою жизнь по полочкам и находил её несостоятельной. Он не собирался меня отпускать просто так. Видимо, ему действительно было дело до того, кто сидит в его аудитории.       — Сегодня на лекции я буду давать задачи. Я хочу, чтобы вы сели в первый ряд. И я хочу видеть, как вы решаете. — он выпрямился, окинув меня своим вороньим взглядом. — Если вы не справитесь, мисс Рид, я буду вынужден поднять вопрос о соответствии ваших знаний требованиям курса перед деканатом. Вы понимаете?       — ...Что и к доске придется выходить? — я почувствовала, как мое лицо начало ныть от того, что я все еще сохраняю улыбку       Профессор Уинтроп еще секунду смотрел на меня, затем опустил глаза к своим бумагам — жест, который четко давал понять: аудиенция окончена.       Как же гадко внутри. Этот противный гул в ушах от прилившей крови, горький привкус во рту, ладони настолько мокрые, что приходится вытереть их о штаны... Я шла быстро, почти бежала, пока не врезалась в стену.  Взгляд заметался в поисках убежища, пока не ухватился за спасительную вывеску женского туалета. Ноги стали ватными, я практически ввалилась внутрь, прислоняясь к кафелю. Холод проникал сквозь кожу, немного притупляя жар, разливающийся по лицу. Закрыла глаза и сделала глубокий вдох.       Раз,       два,       три...       Гул вентиляции где-то под потолком. Запах хлорки и дешевого жидкого мыла... Нет, заново.       Сердце все еще колотилось где-то в горле. Раз. Я оперлась руками о край раковины и подняла голову, встречаясь со своим отражением. Два. Черный карандаш размазался по нижнему ряду ресниц. Три. Консилер неровно лежал на носу, делая его сухим. Четыре. Помада плешивела, собираясь в сухих складках. Пять. Мне есть чем заняться.       Пальцы уже потянулись к моей косметичке в сумочке, чтобы достать ватные диски. Вода из-под крана обожгла запястья ледяной свежестью. Я сложила ватный диск два раза пополам, осторожно убрала разводы под глазами. Сухой частью промокнула кожу носа, чтобы убрать жирные следы. Растушевала подушечками пальцев остатки консилера, быстро, почти на автомате. Помаду решила не трогать, только облизала губы, распределяя остатки более-менее равномерно. Пригладила пальцами челку, чтобы не липла к лицу. Я выдохнула, в последний раз окинув взглядом свое отражение. Сойдет. Сойдет, Вивьен. Ты справишься.       Дверь одной из кабинок позади скрипнула, выпуская наружу облако терпкого дыма. Запах ударил в нос. Вонь дешёвых сигарет, а хотя нет... похоже, что-то более сложное, травяное. Оттуда вышли две девчонки на вид младше меня и, судя по растрепанному виду и беззаботному смеху, которым они обменялись, прежде чем заметили меня, им было глубоко плевать на университетские правила. Увидев меня, они на секунду замерли. Рыжая толкнула темноволосую локтем, и та, усмехнувшись, лениво выпустила струйку дыма в потолок, подальше от датчиков пожарной сигнализации.       — Оу, прости, — голос брюнетки сочился притворным сожалением — Мы тебя стеснили? Не парься, мы можем пересесть к форточке.       Мне не хотелось сейчас общаться. Я снова повернулась к зеркалу, делая вид, что полностью поглощена своим отражением, и постаралась ответить ровно:       — Здесь не курят.       — У-у-у... Какие мы грозные, — усмехнулась рыжая, разглядывая меня в зеркале. — Ты из студсовета?       — Нет, — коротко бросила я, не оборачиваясь. — Просто напоминаю. Для особо одаренных.       Брюнетка хмыкнула и сделала еще одну затяжку, демонстративно медленно, глядя на меня в отражение с ленивым вызовом. Дым тонкой струйкой потянулся вверх, рассеиваясь у потолка.       — Расслабься, первокурсница, — сказала она, и в ее голосе проскользнули покровительственные нотки. — У нас иммунитет на стукачей, вроде тебя.       — Третьекурсница. — намеренно поправляю так же лениво и ядовито. Быстрым движением отправляю использованный ватный диск в урну.       — И? — Рыжая повела бровью, оценивающе скользнув взглядом по моей одежде. — Выглядишь как первокурсница. Такая вся... правильная.       Я почувствовала, как желваки сжались сами собой. Правильная. Боже, как я ненавидела это слово. Оно липло ко мне со старшей школы, как почки тополя в разгар весны к подошве. Правильная Вивьен, которая сдает работы вовремя. Правильная Вивьен, которая не ходит на пьянки. Правильная Вивьен, фу!       — У тебя отвратительный запах изо рта. Невозможно слушать.       Пользуясь их секундным ступором, я толкнула дверь туалета и вышла в коридор. И только там, за дверью, позволила себе выдохнуть и неосознанно обернуться — не идут ли за мной, чтобы продолжить выяснять отношения. Коридор был пуст. Нужно поспешить к аудитории. Я шла, глядя прямо перед собой, пока адреналин медленно выветривался из крови, оставляя после себя противную дрожь в коленях.       Очнулась я от того, что кто-то задел меня плечом, проходя мимо. Я стояла в проходе между рядами, и надо мной нависал амфитеатр аудитории, полный людей.       ...Я снова забыла, как пришла.       Неловко осмотревшись, я продолжила путь к первому ряду, чтобы не мешать общему потоку движения. Ряды тяжелых столов из темного дерева постепенно возвышаются к задней части комнаты, создавая ощущение строгой иерархии. Стены выкрашены в нейтральный, лишенный воображения серо-бежевый цвет. Ничего не поменялось за год моего отсутствия. Освещение здесь резкое и бездушное; потолочные люминесцентные лампы заливают пространство ровным холодным светом. Профессор Уитроп раскладывал свои бумаги на кафедре, дожидаясь начала занятия. Я опустилась на место возле прохода, скидывая сумку на пол и стараясь не смотреть по сторонам. Соседнее кресло пустовало, и я испытала что-то среднее между облегчением и тоской.       — Рад видеть, что наша небольшая группа не уменьшилась, а напротив, пополнилась, — голос профессора Уитропа прозвучал сухо. Он поднял голову от бумаг, и его взгляд, за линзами очков, окинул присутствующих. — Как вы уже знаете, руководство решило проводить совместные лекции, чтобы растянуть программу по часам. — Он позволил себе скептическую паузу. — Сомнительная эффективность, но, как говорится, не нам судить.       В аудитории мгновенно воцарилась звенящая тишина. Уитропа здесь не просто слушались, его опасались.       — Итак, тема сегодняшней лекции, — он сделал театральную паузу, словно фокусник, готовящийся вытащить кролика из шляпы. — Теория последовательностей независимых испытаний. Или, как ее чаще называют схема Бернулли.       Он повернулся к доске и крупными, резкими буквами вывел: «ИСПЫТАНИЯ БЕРНУЛЛИ». Мел противно клацнул, словно царапнул по стеклу.       — В бытовом понимании это может быть что угодно: от вероятности сдать экзамен до шанса опоздать на работу. Мы рассматриваем последовательность независимых испытаний, в каждом из которых возможны лишь два исхода. Успех и неудача.       Его рука дописала «УСПЕХ ИЛИ НЕУДАЧА».       — Вероятность успеха обозначается как p, неудачи — q, где q равно единице минус p. — Уитроп говорил размеренно, но в его голосе чувствовалась сталь. — Запоминайте обозначения. Они понадобятся вам для решения задач, которые я буду давать на каждом занятии. Игнорирование обозначений, — он сделал паузу, — чревато последствиями.       Дверь аудитории с грохотом распахнулась, ударившись о стену.       Все головы как по команде повернулись назад. Профессор отряхнул мел с пальцев и повернулся на звук. Я тоже обернулась, не успев подавить любопытство.       Опоздавший студент двигался с той особенной, кошачьей грацией, которая выдает человека, привыкшего быть в центре внимания, но не желающего привлекать его лишний раз сейчас. Он был одет просто: темные джинсы, свободное темно-синие поло. Темные взлохмаченные волосы непокорно падали на лоб.       — Мистер… — Уитроп демонстративно заглянул в список, хотя прекрасно знал всех в лицо. — Холмс, если не ошибаюсь? Я понимаю, что ваше чувство времени подчиняется какому-то иному, неизвестному науке распределению, но в моей аудитории принято появляться к началу.       Парень даже не дрогнул. Он лишь чуть склонил голову, признавая справедливость выговора, но на лице его была легкая, едва заметная скука. Обведя взглядом амфитеатр в поисках места, он на секунду остановился на пустующих рядах галерки, однако Уитроп, словно перехватив его намерение, тут же вонзил в тишину свой сухой, скрипучий голос:       — Я бы не советовал вам лезть наверх, раз вы и так опоздали. — Профессор ткнул длинным пальцем вниз, словно пригвождая парня к месту. — Присядьте-ка здесь. На первый ряд. Рядом с мисс Рид.       Холмс двинулся вниз по проходу. Его шаги были бесшумными, почти хищными. Он скользнул на соседнее кресло с той же ленцой, с какой только что выслушивал замечание профессора, и бросил потрепанный рюкзак на пол у своих ног. Я искоса глянула на него. Сидит, развалившись, взгляд устремлен на доску, но с таким видом, будто он уже прочел эту лекцию лет сто назад и теперь снисходительно ждет, пока остальные догонят. Оставалось только надеяться, что он продолжит молчать.       Профессор даже бровью не повел. Монотонный скрип мела и его ровный голос действовали гипнотически, слова сливались в тягучий, усыпляющий гул...       Резкий кашель сзади заставил меня вздрогнуть. Уитроп замолчал. Я моргнула, возвращаясь в реальность. Он уже не объяснял. Профессор отошел от доски, взял большую влажную губку и, не глядя на аудиторию, медленно, методично стер всё, что только что написал. Белая пыль от мела превратилась в грязные потёки, поползшие вниз по зеленой поверхности.       Я уставилась на доску, чувствуя, как внутри разрастается холодная пустота. Резко переведя взгляд на тетрадь, я вцепилась в ручку. А точно ли это было? Я с сомнением уставилась на корявые строчки, затем снова на чистую доску. В отчаянии я покосилась на соседа.       ...Даже не шелохнулся, чтобы что-то записать. В его раскрытом блокноте на спирали страницы исписаны мелким, угловатым почерком, который казался нечитаемым на первый взгляд.И только в центре, на чистом от формул пространстве, обращенном прямо ко мне, было пусто. Если не считать одной строчки.

«ehewaeewdq»

      — У вас нос кривой, — будничным тоном заявил Холмс.       Я замерла, не веря своим ушам.       — Что?       — Нос, — повторил он чуть тише, словно объяснял несмышленому ребенку. — Немного скошен влево. Вероятно, последствие перелома в детстве, который плохо сросся. Или врожденная асимметрия, но скорее первое.       Я машинально коснулась пальцами переносицы. Никто и никогда не говорил мне, что у меня кривой нос. Да, с горбинкой, но чтобы настолько...       — И этот кривой нос, — продолжил Холмс тем же ровным, бесстрастным тоном, наконец-то повернувшись ко мне, — не нужно совать туда, куда не просят.       Он захлопнул тетрадь. А я осталась сидеть, все еще прижимая пальцы к носу. Холмс, заметив мое замешательство, позволил себе едва заметно повести уголком губ. Скорее, это была тень насмешки, демонстрирующая превосходство, от которого стало еще более неуютно.       — Как остроумно, — процедила я шепотом, отворачиваясь к доске.       — Я старался, — без тени иронии ответил он.       — А теперь, когда мы избавились от иллюзии, что можно просто переписать с доски и понять материал, — Уитроп сделал ударение на последнем слове, — я хочу проверить, кто действительно слушал.       Мел коснулся доски. Профессор вывел условие задачи: «В урне 20 белых и 10 черных шаров. Вынули 4 шара, причем каждый вынутый шар возвращают в урну перед извлечением следующего и шары в урне перемешивают. Найти вероятность того, что из четырех вынутых шаров окажется 2 белых.»       Его глаза остановились на мне. Я физически ощутила этот ледяной пронзающий взгляд.       — Мисс Рид. — Он произнес мою фамилию с той же интонацией, с какой выносят приговор. — Поскольку вы так настойчиво интересовались возможностью выхода к доске, полагаю, вы готовы продемонстрировать нам свои... самостоятельные знания.       Ноги слушались плохо, но я заставила себя сделать шаг к проходу. Краем глаза заметила движение справа — Холмс лениво повернул голову, провожая меня взглядом. В воздухе повисла та особенная, тягучая тишина, которая бывает только в момент всеобщего злорадства или сочувствия. Я спиной чувствовала, как десятки взглядов впились мне в затылок.       В ушах зашумело. Я смотрела на условие задачи, и буквы с цифрами плясали перед глазами, отказываясь складываться в осмысленные формулы. Мел лежал в ложбинке доски тяжелый, холодный и влажный. Я взяла его и на секунду зажмурилась.       «Схема Бернулли. p — успех, q — неудача. Нам нужно P четыре из двух...»       Я открыла глаза и начала писать. Крупно, чтобы профессор видел, что обозначения я запомнила. n=4, k=2. p — вероятность достать белый шар. p = 20/30 = 2/3. q = 1 — p = 1/3.       Дальше формула. Сочетания. Я вывела С из 4 по 2. Шесть. Шесть умножить на p в квадрате, умножить на q в квадрате. Шесть умножить на 4/9 умножить на 1/9. Итого: 24/81. Сокращаем. Я вывела ответ: 8/27.       Профессор медленно приблизился к доске. Он смотрел на мое решение с непроницаемым лицом. Секунды тянулись, как резиновые.       — Переведите дробь в процентное значение, округлите до сотых — наконец произнес он, его палец указал в сторону моих записей.       Я вывела: 0,296... и остановилась. Столбик. Я нарисовала его прямо на доске поверх своего решения. Дальше шли бесконечные хвосты, которые нас заставляли округлять до сотых. Значит, смотрим на третий знак...       Дописала: ≈ 0,30 (30%).       — Итак, — он повернулся к аудитории, — мисс Рид любезно продемонстрировала нам не только формулу Бернулли, которую, я надеюсь, выучили все, но и умение делить столбиком, что, судя по всему, является для неё личным достижением.       По рядам прокатился смешок.       — Однако, — голос профессора припечатал смешки к партам, — она единственная, кто пока соизволил открыть рот и подойти к доске. Остальные двадцать три человека предпочли трусливо отсиживаться в норах.       Мел прилип к пальцам. Как и все взгляды студентов ко мне. Уитроп повернулся через плечо:        — Садитесь, мисс Рид.       Я кивнула, не в силах выдавить ни слова, и на негнущихся ногах поплелась обратно на своё место. Лекция текла дальше, но в висках всё ещё стучало, а на языке вертелся горький осадок от публичной порки, которую устроил мне профессор, приправив её фальшивой похвалой. "Личное достижение". Ха!       ...       Почему мне никто не говорил про кривой нос?!