Мнимые единицы

      Терпеть не могу карты. Скука смертная, особенно когда не везет. Где тут место азарту, когда ты просто наблюдаешь за тем, как проценты одна за другой меняются местами? За сегодняшний вечер мне удалось собрать только две пары, и те благодаря везению, а не стратегии.       В пропахшей жасмином и старыми обоями общей кухне тихо жужжал холодильник. За столом царила та особенная тишина, которую нарушали только счастливые вздохи миссис Амбер, когда ей приходила хорошая карта, да довольное кряхтение дедушки. Все, кроме меня, казалось, искренне наслаждались процессом. Для них это была игра. Для меня — лишь повод размять мозги, которые отчаянно требовали настоящей, сложной задачи       — Вивьен! Ты в игре или как? — голос миссис Амбер вырвал меня из оцепенения       Я опускаю взгляд на карты в руке. Король червей и трефовая десятка смотрят на меня с немым укором. Из 1326 комбинаций могло бы выпасть и что-то получше.       —  Играем.       Я взяла из своей стопки два хрустящих печенья (нашу замену скучным фишкам) и с легким стуком опустила их на центр стола.       Дедушка тянет руку к колоде и открывает первые три карты. Девятка пик, дама червей и семерка пик. Шансы на стрит — призрачные, меньше четырех процентов. Играть не с чем. Я уже открываю рот, чтобы сбросить карты, как вдруг...       Со стороны лестницы донеслись тяжелые, решительные шаги. Алан Роуч, наш угрюмый сосед с третьего этажа, вернулся с дежурства. Раньше обычного. Амбер называет его тараканом. За глаза, конечно. Вездесущий и непробиваемый сержант полиции.       Миссис Амбер, не поворачивая головы, язвительно дергает верхней губой:       — Не обязательно так громко топать, дорогой        Скрип половиц стихает. В проеме двери вырастает фигура в форме. Роуч медленно снимает фуражку, его взгляд цепко ощупывает наш стол.         — И вам добрый вечер, — роняет он коротко, и в этом приветствии слышится вызов. Фуражка в чёрно-белую клетку на околыше ложится на тумбочку у входа с тихим, но отчетливым стуком.       — Чашку чая? У нас и пирог. — я киваю на порезанный домашний пирог с кривыми, но аппетитными яблочными дольками, щедро усыпанными корицей       — Вкусный. — тихо хвалит дедушка, смотря на карты в своей руке.       — Не откажусь. — сдержанно ответил Роуч, проходя на кухню. Он садится на свободный табурет, и тот жалобно скрипит под ним. Взгляд карих глаз останавливается на мне. — ...Я думал, ты уже в университете.       Миссис Амбер молча сняла кружку с крючка и со стуком поставила её перед Роучем — достаточно звонко. Полицейский берет узорчатый чайник, наполняет кружку, и по кухне плывет свежий, терпкий аромат.       — Утром поедет. Не-не-нечего ночью..., — ворчит дедушка, сдавая карту.       Я натянула терпеливую улыбку и едва слышно вздохнула. Роуч задержал взгляд на уголках моих губ, скользнул им по дедушке и, ничего не сказав, поднес кружку ко рту.       — У меня завтра патрулирование вечером. Могу подбросить, если утром будешь готова — сказал Роуч, бросая косой взгляд на карты миссис Амбер. Старушка тут же прижала карты к груди, словно он собирается их украсть.       — Правда? — от такого предложения у меня заметно улучшилось настроение — Мы поедем с мигалками?       — Будешь ёрничать, поедешь на автобусе. — Роуч не оценил мое чувство юмора и отправил в рот увесистый кусок пирога, запивая его горячим чаем       — Виви, детка, — подала голос миссис Амбер, не отрываясь от карт. — Ты хоть спасибо скажи человеку. А то сидит, нос воротит. До Кембриджа твоего на двух автобусах, да с пересадкой. Два часа туда-обратно, считай.       — Спасибо, — послушно сказала я — Правда, спасибо. Очень кстати.       Роуч в ответ лишь коротко кивнул, снова уткнувшись в свою кружку. Миссис Амбер принялась шумно тасовать колоду, сдавая на новую партию.  ...Противный шорох. Жужжание холодильника. Стук кружки о зубы. Приглушенное ворчание старушки слились в монотонный фон...       А в следующее мгновение меня качнуло вперед. Резко, но не больно — сработал ремень безопасности. Роуч нецензурно высказался о яме, по которой так уверенно проехалась машина. Мой висок упирался в прохладное стекло, за которым мелькали размытые силуэты деревьев. Салон был наполнен утренним полумраком и ровным гулом двигателя.       — Поспи еще, — раздался рядом сухой голос Роуча. — До Кембриджа полчаса.       Я моргнула, прогоняя остатки сна. Зрение подводило, пришлось прищуриться, чтобы как следует разглядеть себя в боковом зеркале. Волосы небрежно слиплись, хотя я мыла голову вечером. Из динамиков негромко лилось: «Why'd you have to go and make things so complicated? I see the way you're actin like you're somebody else...». Роуч, кажется, даже не замечал музыки. Песня затихла, и диджей на заднем плане тут же ожил:       «Это был хит этого лета, сентябрь встречает нас с вами под «Complicated» от Avril Lavigne. На календаре восьмое сентября, воскресенье, восемь часов утра...»       ...Голос диджея растворился в белом шуме, и Роуч, поколебавшись, сделал звук тише:       — Так, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Давай проговорим план.       Я подавила зевок и покосилась на него. Он поправил зеркало заднего вида и заговорил. Спокойно, отстраненно, будто ставил галочку в списке:       — Это нормально. Будут пялиться. Будут задавать идиотские вопросы или, наоборот, шарахаться. Это просто люди. Они не умеют иначе.        — Я возвращаюсь, чтобы доучиться. А не оправдываться перед остальными        — Тебе придется общаться, — парировал Роуч, не отрывая взгляда от дороги. — Сейчас у тебя время такое... Нет смысла бояться.       За стеклом плыло серое небо и на его фоне профиль Роуча казался высеченным из камня — жесткая линия челюсти, прямой нос. Год назад такое заявление от него прозвучало бы как приговор. Сейчас это как попытка... поддержки? Неловкая, корявая, но попытка. От этого на душе стало еще паршивее. С ним было проще враждовать.       — Я боюсь не их — я смотрела, как за окном проносятся мокрые стволы деревьев. — Я боюсь войти в аудиторию и понять, что мне там больше не место. Что за год все ушли вперед, а я отстала.       Роуч сбавил скорость на повороте, бросил на меня короткий взгляд.       — Ну... ты вроде не дура, — наконец выдает Роуч таким тоном, будто делает мне одолжение.       — Вроде?       — Вивьен. Не придирайся.        — Ладно. А то потом маме нажалуешься, что я всю дорогу молчала или хамила.       — Я никогда не жалуюсь ей на тебя, — жестко оборвал он. — Я рассказываю о тебе. Это разные вещи.       — Какая разница в итоге? — тихо спросила я, глядя на мокрые, почерневшие от влаги деревья. — Ты приходишь, она кормит тебя обедом, слушает про мои "успехи". Все счастливы. Все при деле.       — Ты не счастлива.       В машине повисла тишина. Слышно было только, как шуршат шины по мокрому асфальту. Роуч молчал так долго, что я уже решила, что разговор окончен. Я снова ошиблась.        — А твое счастье в моем списке пунктов по умолчанию, — вдруг сказал он. Голос его звучал глухо, словно слова давались ему с трудом. — Просто пункт этот не обсуждается.       "Не обсуждается". Интересно, а в наших взаимоотношениях вообще можно что-то обсуждать? Может быть когда-нибудь у меня хватит смелости спросить. Спросить, почему год назад, когда все рухнуло, именно он приехал первым. Почему он, чужой человек, просто сосед, стал тем, кто держал мою маму, когда у нее подкашивались ноги. Почему сейчас везет меня в университет, хотя мог бы сослаться на занятость. Может быть когда-нибудь я перестану бояться услышать ответ.       Его слова звучат как обещание, в которое бы хотелось верить. Хотелось. Если бы все клятвы в этом мире были как постулаты, людям бы не было так больно.         А пока я просто сидела тихо, позволяя его словам согревать меня изнутри, и смотрела, как за окном начинает светлеть. Роуч хмурился, вглядываясь в утренний туман, и, кажется, уже жалел о сказанном. Или пытался никого не сбить. С ним никогда не знаешь наверняка.       Мы въехали в Кембридж. Молочная пелена рассеялась перед узкими улочками. Англия дышала другой эпохой, здесь она чувствовалась острее, чем в Лондоне. Машина нырнула под арку, и мы оказались на другой, более тихой улице. Дома здесь были скромнее, но кирпичная кладка, чугунные фонари и неизменные горшки с цветами на подоконниках создавали всё тот же узнаваемый облик. Над дверями пабов, многие из которых были ровесниками королевы Виктории, всё ещё покачивались кованые вывески. В витрине маленького кафе, мимо которого мы проезжали, горел теплый, приглашающий свет. Какой-то пожилой джентльмен в вельветовом пиджаке с кожаными заплатками на локтях читал газету, прихлебывая кофе из большой белой кружки. Очередной выпуск с громким заголовком о том, что премьер-министр отправится на переговоры с Бушем.         Мы свернули на Кингс-Прейд. Впереди, прорезая утреннюю дымку, возвышалась Королевская часовня. Здесь вместо асфальта была брусчатка, блестящая от влаги, и колёса негромко застучали на стыках. На тротуарах было немноголюдно. Парочка парней в длинных мантиях поверх джинсов и свитеров (кто-то явно не ночевал в своей комнате после вчерашнего выходного) провожали нашу машину слегка удивленными взглядами. Полицейская машина здесь была событием.       Роуч припарковался у высокого здания из тесаного песчаника. В наступившей тишине было слышно, как заливисто и отчаянно чирикают воробьи в плюще, густо обвивающем сторожку у входа. Я не спеша отстегнула ремень. Рукой я нащупала свой темно-синий картуз на заднем сиденье, надела его себе на голову, поправляя убор за козырек.       — Точно. Мигалки. — вдруг хрипло произнес Роуч       — Ты о чем? — я повернулась к нему, но договорить не успела.       Резкий и противный вой разнесся по округе, предупреждая всех о моем прибытии. Воробьи разлетелись в разные стороны. Я дёрнулась вперёд, лихорадочно нажимая кнопку на панели. Выдохнула, лишь когда гул стих.       — ...Ты совсем? — мой голос предательски дрогнул и осип от неожиданности.       Роуч залился своим скрипучим, каркающим смехом. От этого звука захотелось не просто стукнуть, а треснуть его сумкой.       — Замолчи. — я хлопнула ладонью по его предплечью — Это не смешно!       Я глубоко вздохнула, открыла дверцу и ступила на мокрую брусчатку в своих ботинках из грубой кожи. Влажный воздух ударил в лицо. Роуч опустил стекло:       — Вив.       Я обернулась.       — Если что, звони, — сказал он, глядя прямо перед собой на часовню. Помолчал. — Но лучше сиди тихо. И ни во что не вляпывайся.       Главное правило, которое я усвоила за последний год: жизнь редко подчиняется нашим расчетам. Но если жизнь — это уравнение со множеством неизвестных, то у нее, как и в математике, должна быть своя область допустимых значений. Осталось понять где заканчивается мое «нельзя» и начинается мое «можно».