редкая эстетика

***

      Илья любит деньги. Не потому, что без них не дышится. Наоборот, они наполняют лёгкие уверенностью, что ты существуешь не зря, что ты чего-то стоишь, что мир готов платить за то, чтобы ты просто присутствовал в нём. Он любит это чувство, когда подписывается очередной контракт, и ручка оставляет глубокий след на бумаге. Каждая новая бумажка — как маленькая победа, как доказательство того, что он справился, а не остался за бортом в этой гонке; не был десятикратно пережёван жизнью и не сломался где-то на полпути к этому пьедесталу, на который он взбирается каждый день с каждым постом, каждой съёмкой, каждым появлением на людях в нужное время в нужном месте. Рекламные контракты для него стали зеркалами, в которых он отражается бесчисленное количество раз. Звучит, конечно, пафосно, но что остаётся делать, когда твоё лицо стало товаром, брендом, что не теряет стоимости. Тут волей-неволей начинаешь философствовать.       Он любит свои афиши. Любит до сладкого спазма в горле, когда проезжает мимо и видит своё лицо на биллборде; видит, как оно смотрит на толпу, как прохожие оборачиваются, как кто-то останавливается сфотографировать. Сам факт этого обсуждения, этого внимания питает что-то внутри, что-то вечно голодное, что требует ещё, больше, громче, выше. И в этом, быть может, есть что-то почти нарциссическое, почти болезненное, почти невозможное для объяснения тем, кто никогда не стоял по ту сторону объектива. Кто никогда не чувствовал, как свет софитов прожигает кожу, как макияж застывает на лице маской, как фотограф кричит: «прекрасно, ещё, да, вот так, смотри сюда, умница» — и ты смотришь, и ты даёшь, и ты выкладываешься до последней эмоции.       Он любит чувствовать себя нужным. Винтиком в огромной индустрии, которая перемалывает таланты и выдаёт кумиров. И в этом есть своя правда, своя честность. Ведь когда ты становишься продуктом, ты перестаёшь мучиться вопросами о смысле, о подлинности, о настоящем. Хочешь, не хочешь — улыбайся. Это уже входит в стоимость. Ты просто работаешь. Производишь впечатление, создаёшь картинку и получаешь за это деньги, которые пахнут типографской краской, вспышками камер и чужими желаниями, спроецированными на твоё идеальное, отретушированное, безупречное лицо. Да, иногда это даже удобно.       Отказаться от этого — значит исчезнуть, уступить место другим, позволить своему лицу покрыться пылью забвения на тех самых афишах, где оно должно сиять вечно.       Деньги заглушают внутренний голос. Реклама заполняет пустоту. Афиши дарят иллюзию вечности.       Однако за всем этим есть что-то другое, что-то такое, что Илья прячет ото всех.       Он прячет это в туалетах ресторанов, в гримёрках перед выходами, в подсобках офисов, куда можно забежать на пять минут и заблокировать дверь, чтобы никто не увидел, что под этой ледяной корой, под бронёй из успеха и самодостаточности всё ещё бьётся что-то живое, что-то такое, что заставляет сердце замирать не от суммы нового контракта.       В эти украденные минуты после очередной фотосессии, спрятавшись ото всех в туалете, Илья достаёт телефон, находит ссылку на трансляцию и смотрит. Смотрит на Него. В дорогом костюме, с остатками тонального крема на висках, он сидит на полу кабинки и нервно пялится в экран. Если бы его кто-то застал в этот момент, Илья, вероятнее всего, застрелился бы. Или сначала убил свидетеля, а потом себя. Потому что Пётр — одна из немногих его слабостей, которую он вряд ли кому-то покажет.       Малинин смотрит на каждое движение, на каждое ребро, на каждый прыжок, и с каждым оборотом, с каждым приземлением, с каждым идеально выверенным движением у него внутри что-то обрывается и кричит так громко, что приходится чуть ли не рот рукой зажимать.       Любовь к нему, наверное, — единственное, помимо этой бешеной, необъяснимой, всепоглощающей жажды адреналина, помимо этой повёрнутости на фигурном катании, что делает его живым. Не функционирующим, не зарабатывающим, не улыбающимся с афиш. Живым до того самого щемящего чувства в груди, когда смотришь на экран и понимаешь, что этот человек продолжает дышать тем же воздухом, что и ты, продолжает делать то единственное, что вы оба любите больше всего на свете.       Каскад. Четверной флип и тройной тулуп.       Илья смотрит на прыжки, и каждый из них отзывается где-то в позвоночнике. Эта искренняя, чистая, сносящая голову и разрывающая шаблоны любовь к Петру — это единственное, что ещё пробивает эту корку льда, которой он себя покрыл.       Четверной сальхов.       Адреналин даёт вспышку, выброс, иллюзию жизни, но проходит, оставляя только опустошение. Фигурное катание даёт смысл, структуру, понятную систему координат, где есть баллы, есть элементы, есть победы и поражения. Но только любовь даёт то тепло и те эмоции, которых нет ни в каких купюрах, ни на одной афише, ни в одном контракте, подписанном даже самой дорогой ручкой.       Тройной аксель.       Когда Пётр встаёт в финальную позу и улыбается в камеру той самой улыбкой, которая вытатуирована у Ильи на обратной стороне век, у Малинина перехватывает дыхание. Он сидит на холодном полу туалета ресторана и прижимает телефон к груди.

@ilia_quadg0d_malinin

that was fucking awesome

@ilia_quadg0d_malinin

my hands are shaking rn

@ilia_quadg0d_malinin

u did so well

      Никто никогда не увидит того Илью, который прячется за афишами. Никто, кроме Него.       Он смотрит каждое выступление. Он замирает с каждым прыжком. Он любит так, как не описывают в драматичных книгах и не показывают в романтических фильмах. До дрожи, до скрежета зубов, до спазма в мышцах.       В этом — он сам, настоящий, каким не будет уже никогда ни на одной афише.       — Dude are you asleep? — незнакомый голос из-за двери лопает мыльный пузырь Малинина. Он резво вскакивает с пола и, попутно запихивая телефон в задний карман брюк, выходит из кабинки.       — You should probably choose another place to jerk off, — улыбается мужчина и заходит в кабинку. Илья хотел уже сказать что-то такое, однако язык буквально прилип к нёбу. Он вылетает в коридор, заодно проклиная себя, фигурное катание, индустрию и того, кто придумал делать туалетные кабинки такими маленькими.       Последние пару недель были сумасшедшими. Петя без конца наматывал круги по Пекину, пытаясь посмотреть все достопримечательности разом, и стабильно отчитывался о своих приключениях в вечерних видеозвонках, в фотографиях, которые хотелось постоянно рассматривать, и в голосовых сообщениях, которые Малинин переслушивал по несколько раз.       Илья же разрывался между бесконечным льдом, бесконечными фотосессиями, бесконечными интервью и, к сожалению, очень даже конечным сном, который урезался до такой степени, что начинал напоминать не отдых, а кратковременное отключение сознания между этапами нескончаемой гонки. Раньше Малинину такой график нравился: нет лишней минутки продохнуть — значит, нет лишней минутки подумать о чём-то неприятном, о том, что копится где-то в подкорке и требует внимания, которого он не готов ему уделить. Все смотрят на него с обожанием, все хотят его о чём-то спросить, все хотят с ним сфотографироваться — и это не могло не льстить, не подпитывать ту самую конструкцию из успеха, признания и неуязвимости, которую он выстроил вокруг себя. Сейчас же Илья думал только о том, что разница в двенадцать часов между Вашингтоном и Пекином только усложняет этот выматывающий, абсолютно бешеный график, отнимая последние, драгоценные, наскоро выкроенные шансы поговорить с любимым. А для неприятных, липких мыслей больше не нужна свободная минутка — они склеились с ним, с его мозгом и телом.       — И понимаешь, он мне говорит, типа, «You can’t be compared to Yuzuru». Bro, кто об этом вообще говорил? — Илья эмоционально размахивает руками, пока рассказывает Пете очередную историю после интервью. За окном уже давно село солнце, и в комнате стоит густая темнота, разрезаемая лишь светом от экрана телефона, в котором у Петра почти полдень.       — Он так и сказал?       — Нет, но… вот этот тон! — Илья краснеет, как варёный рак, пытаясь не взорваться от недовольства. Гуменник лишь слегка смеётся и улыбается в камеру.       — Мне нравится твоя новая причёска, — помедлив, говорит Пётр.       — Петь, ты меня вообще слушаешь?       — Прости, — он слегка прикусывает губу. — Но мне всё-таки нравится твоя причёска. Ничего не могу поделать.       Илья тяжело вздыхает и поправляет очки на носу.       — А мне нет. Надо было длинные оставить.       — Как у меня?       — Ага. Мне такое не пойдёт, лицо не то.       — Почему? Лицо у тебя красивое, — говорит Петя с улыбкой, чем мгновенно вгоняет Малинина в краску.       Мнение Пети для него значит гораздо больше, чем мнение всех журналистов и спонсоров вместе взятых. Густой румянец, поднимающийся от шеи к скулам, выдаёт его с головой, выдаёт степень его уязвимости перед этим человеком, который находится на расстоянии нескольких тысяч километров, но продолжает обладать над ним той самой властью, от которой не спасает вообще ничего.       — Ты там на тренировку собирался, — разбавляет Илья. — Идёшь?       — Ты меня прогоняешь?       — Нет, но… — он пару секунд смотрит на Петра. — У тебя всё нормально? В смысле…       — Всё хорошо, Илюш, — говорит тот с улыбкой. — Ты узнаешь первым, если что-то пойдёт не так.       Илье очень не хотелось, чтобы условное «что-то» пошло не так. Совокупность этих «чего-то», бог знает каких именно, могла сильно ударить по Петру, выбить его из колеи и в итоге отобрать у них эту единственную, почти призрачную возможность увидеть друг друга впервые за два года. С момента признания в чувствах Малинин вдруг ощутил, что никогда не хотел чего-то так сильно, как хочет сейчас этой встречи. Не так он хотел поехать на Олимпиаду в Пекине, не так он хотел приземлить четверной аксель, не так он хотел подписать контракт с Honda. Однако сейчас он, почти до дрожи в коленях, до боли в позвонках, до крика, который рвётся наружу и который приходится давить в себе, хотел увидеть Его. Увидеть, обнять, почувствовать запах его волос, ощутить ладони на своих плечах, услышать голос не через динамик телефона, искажённый расстоянием, а живой, настоящий, обращённый непосредственно к нему. Желание это становилось настолько невозможным с каждой секундой, что превращало время в бесконечную колесницу, которая движется слишком медленно для его желания и слишком быстро для его готовности.       Рядом с ним шум в голове становился тише, а на душе спокойнее.       — Напишешь?       — Напишу. Иди спать.       — Иду. Удачи сегодня.       Сказать «я тебя люблю» хотелось. Хотелось так сильно, что это желание становилось почти физическим, почти телесным. Оно поднималось откуда-то из глубины, проходило через грудь, сжимало горло, достигало языка и требовало выхода. Периодически оно рвалось наружу, заставляя Илью до крови прикусывать язык. Пётр слишком красиво улыбался своей милейшей улыбкой, слишком долго смотрел своими тёмно-зелёными, манящими глазами, слишком много говорил всяких глупостей и милостей. Сказать «люблю» хотелось, но Малинин одёргивал себя каждый раз, понимая, что не готов. Дело не в том, что он не готов сказать — вовсе нет. Пётр не готов это услышать. Скакать на этих эмоциональных качелях ещё раз было страшно — страшно настолько, что лучше было молчать, лучше было держать это в себе, лучше было ждать, когда наступит тот самый момент, когда расстояние перестанет быть препятствием и слова можно будет произнести не в экран телефона, а в лицо, глядя в глаза, чувствуя дыхание.       — Спокойной ночи.       Он сбрасывает звонок и ещё какое-то время смотрит в пустоту, которая образовалась на месте экрана, где только что было лицо, улыбка, голос. Где-то в ногах спит Мисти, и своим мурчанием напоминает, что время всё ещё течёт, что жизнь не встала на паузу с закончившимся звонком. Надо спать. Завтра — новый день. И в нём обязательно будет Илья, будет лёд, будет новое интервью, будет Петя, который напишет утром первым — он всегда пишет первым, и будет… Будет произвольная программа.       От этой мысли странно скрутило живот. Илья редко переживал перед тем, как выйти на лёд, будь то просто шоу или чемпионат мира. Он давно понял: чем проще ты относишься к тому, что сейчас будет происходить, чем меньше тревожных мыслей заложишь в голову, чем больше будешь думать о технике, музыке и артистизме, тем лучше справишься. В случае с Петром так не работало. Потому что это не Илья завтра выйдет на пекинский лёд, и это только усиливало его переживания, превращая их в нечто, с чем невозможно справиться, что можно только пережить, перетерпеть и переждать.       Он хотел быть там. Хотел держать его за руку перед выступлением в Пекине. Хотел обнимать его в кровати в Вене. Хотел выходить с ним на лёд в Милане. Хотел целовать его украдкой в Петербурге. И ничего из этого сейчас ему недоступно.       Пока.       Надеется, что только пока. 09/16/2025 07:13 @petr_og Доброе утро)

@ilia_quadg0d_malinin

morning

@ilia_quadg0d_malinin

how are things?

@petr_og Нормально, разминаюсь @petr_og Ты на тренировке?

@ilia_quadg0d_malinin

omw

@ilia_quadg0d_malinin

how was ur day?

@petr_og Как обычно, без излишеств

@ilia_quadg0d_malinin

how do u feel?

      За рулём печатать неудобно, и вообще Малинин далеко не сторонник переписываться во время вождения, считая это занятие несовместимым с безопасностью — ни своей, ни окружающих. Однако вечерняя нервозность, накрывшая его с головой ещё пару часов назад, затянулась настолько, что теперь он выстукивает подушечками пальцев по рулю нервную, сбивчивую дробь, периодически поглядывая в экран телефона, закреплённого на магнитной панели. Господи, как отделаться от всех этих мыслей… @petr_og Так много вопросов @petr_og Я на допросе в полиции?

@ilia_quadg0d_malinin

yeah

@ilia_quadg0d_malinin

u are getting arrested

@petr_og И в чём же меня обвиняют?)          Сообщение срабатывает словно спусковой крючок для и так напряжённой нервной системы. Пётр когда-то давно пожаловался, что ему даже не с кем поделиться, некому рассказать об Илье. Кроме Влада, конечно, в разговоре с которым гендер Ильи то и дело приходится менять на женский. Малинин тогда, если честно, не совсем понял, о чём говорит Гуменник. Безусловно, даже в его картине мира, даже в либеральной Америке романтические взаимоотношения между двумя мужчинами-фигуристами стали бы неким шокирующим контентом и поводом для нескольких десятков свежих заголовков от жёлтой прессы. Однако Влад был одним из самых близких друзей Петра, о чём Илья хорошо знал и из личных диалогов, и из всевозможных интервью и ТикТоков. Что же это за друг такой, которому ты не можешь доверить что-то важное, что-то личное, что живёт в твоей душе?          Петру потребовалось некоторое время, чтобы ввести Илью в курс дела. «Уголовное преступление», «административная ответственность», «пропаганда» и многие другие юридические термины, которые Малинину впоследствии пришлось загуглить, чтобы понять патовость ситуации. И ведь это всё так некстати, когда вопрос «а что между нами?» и так висит в воздухе, а задавать его больше не хочется. Потому что за ним пересекается эта призрачная, но такая важная грань, которая ставит под вопрос безопасность самого Петра на Родине.          А тут ещё и эта шутка про обвинения, которая, конечно, дурацкая и совсем безобидная. Пётр просто подыгрывает, он всегда так делает, переводит всё в игру, в лёгкий флирт, и это одна из тех вещей, за которые Илья его, наверное, и любит. Но почему-то именно сейчас в голову лезут совсем другие аресты и обвинения, о которых Илья, если честно, предпочёл бы не думать. Бывало, попадались короткие заметки на английском, иногда с фотографиями, иногда без, и каждый раз он закрывал вкладку быстрее, чем успевал дочитать до конца.       Илья трёт переносицу под очками. Это уже паранойя, и он это понимает. Знает, что они оба осторожны, что никто ничего не узнает, если они сами не захотят. Но мозгу, скотине, абсолютно плевать на логику. Он делает глубокий вдох. Потом ещё один. Смотрит на экран, где светится диалог, и думает: «А что, если кто-то сольёт нашу переписку? Что, если кто-то из его окружения задаст лишний вопрос? Что, если Пете придётся оправдываться, объяснять, врать, прятаться? Что, если кто-то захочет причинить ему боль?». На все эти вопросы есть ответ, и для этого есть даже вполне законный инструмент. К сожалению, в каком-то странном мире он — законный.       Стоп. Хватит.       И так хватает поводов для тревоги, а он себе ещё новые придумывает. Не сейчас. Не здесь. Не из-за шутки, которую Пётр, скорее всего, уже забыл, потому что он сейчас вообще в Пекине, готовится к выступлению, и у него в голове совсем другие вещи.       Пальцы сами начинают печатать ответ.

@ilia_quadg0d_malinin

u stole one man’s heart

      Он не хочет об этом думать. И не будет. Сейчас у него тренировка, потом разминка, потом он украдкой посмотрит прокат, потом будет ждать сообщений, потом, может быть, уснёт, держа телефон под подушкой. А всё остальное, все эти дурацкие новости, идиотские законы и страх он запихнёт в дальний угол сознания и завалит сверху чем-нибудь тяжёлым.       Малинин паркуется у ледовой арены и глушит двигатель. @petr_og Да? И какого же?

@ilia_quadg0d_malinin

blonde, talented, rich and handsome one

@petr_og А главное очень скромного)       Флиртовать с ним больше не казалось ни странным, ни пугающим, ни тем более неуместным. Напротив, это стало чем-то естественным. И Петя всегда поддерживал его неожиданные порывы, а иногда и сам флиртовал первым, и тогда на душе становилось так тепло и спокойно, что все тревоги, бесконечные интервью, съёмки и обязательства отступали куда-то на задний план, постепенно теряя свою значимость. Парень улыбается в телефон и уже собирается ответить что-нибудь «эдакое», когда по стеклу раздаётся настойчивый стук, и мать, возникшая на парковке словно из ниоткуда, показывает на наручные часы, напоминая о том, что время-то не резиновое, а разминка сама себя не проведёт.

@ilia_quadg0d_malinin

gotta go. tttl.

      До выступления Гуменника чуть больше двух часов, а значит Илья успеет спокойно размяться и выйти на лёд. А там уж, как-нибудь ускользнёт украдкой, чтобы посмотреть на его прокат. @petr_og *sent you a photo* @petr_og Готовлюсь выходить       Сообщение настигает Илью на климбере, когда он уже успел переодеться, размяться и включиться в тот самый ритм, который позволяет отключить голову и работать телом. И, если честно, застаёт его врасплох, в хорошем смысле этого слова. Когда сердце пропускает удар, а руки, занятые тренажёром, вдруг начинают действовать на автомате, потому что мозг переключился на что-то совершенно другое. Он открывает фото, и взору предстаёт Он — высокий, красивый, такой знакомый и такой недосягаемый сейчас, запечатлённый в зеркале раздевалки с волосами, зализанными в тугой пучок, и в костюме, на треть расстёгнутом, слегка обнажающим длинную шею, красивые ключицы и православный крест. От такого вида Илья, неожиданно для самого себя, спотыкается на тренажёре — нога соскальзывает, дыхание чуть сбивается, и только чудо позволяет удержаться и не грохнуться, опозорившись перед окружающими. Жаль только, что фото можно открыть всего один раз.

@ilia_quadg0d_malinin

god u are so beautiful

      Пальцы печатают быстрее, чем мозг успевает включить внутренний цензор. Быстрее, чем Илья успевает подумать о том, не слишком ли прямо, не слишком ли откровенно, не слишком ли много он показывает этим коротким, вырвавшимся наружу признанием, которое, впрочем, является чистой правдой. @petr_og Можно просто Пётр @petr_og Но спасибо))       Илья суёт телефон обратно в карман спортивных штанов, чувствуя, как лицо всё ещё горит, и пытается восстановить ритм. С шагами, может быть, и получается, но не с сердцем, это уж точно, потому что оно теперь живёт своей жизнью, не подчиняясь ни командам, ни дыханию, ни логике. Перед глазами всё ещё стоит эта фотография, и Пётр, невинно улыбающийся в камеру с наспех застёгнутой рубашкой, и эта ключица, и эта шея, и этот взгляд, который сквозь экран бьёт куда-то в самое нутро, заставляя забыть о том, что ты вообще-то находишься на тренировке, что вокруг люди, что нужно быть собранным. Чёрт, он это специально? Стоит, такой красивый, такой соблазняющий, такой… сексуальный — слово это возникает в голове само, без спроса, и от него становится жарко, стыдно и одновременно так, как бывает только в минуты полного, беззащитного доверия к собственным ощущениям.       Малинин трясёт головой в надежде выбить из неё навязчивые мысли, которые, словно назойливые насекомые, шуршат где-то в черепной коробке, не давая покоя. Однако они, такие грязные, такие липкие, такие не вовремя появившиеся, никак не хотят покидать его голову, и чем больше он пытается их отогнать, тем настойчивее они возвращаются, обволакивая сознание той самой вязкой, сладкой тяжестью, от которой трудно дышать и ещё труднее сохранять видимость спокойствия.       В попытках отвлечься он вслушивается в музыку в наушниках, и когда это наконец-то удаётся, The Weeknd своим приторно сладким, обволакивающим голосом поёт Малинину прямо в ухо:

Can you lick the tip then throat the dick or nah?

      Слова, которые он произносит, оказываются настолько неуместными, настолько точно попадающими в то самое русло мыслей, от которого Илья пытается сбежать, что он резко выдёргивает наушники из ушей и, словно ужаленный, спрыгивает с тренажёра, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Вселенная, видимо, над ним издевается, и издевается самым бессовестным, беспощадным образом, подбирая саундтрек специально для того, чтобы напомнить: да, ты думаешь именно об этом, да, ты хочешь именно этого, да, ты ничего не можешь с собой поделать.       Илья закрывает глаза, прижимается лбом к холодной стене и пытается собрать мысли, которые разбегаются, и каждая из них оставляет за собой липкий и стыдный след, от которого хочется вытряхнуть себя, как старый ковёр, чтобы избавиться от пыли.       Он пытается понять, когда именно он потерял контроль. Когда открыл фотографию? Когда впервые позволил себе подумать о Петре как о ком-то, кого можно не только обнимать, но и хотеть? По-другому, по-взрослому, так, что от этих мыслей становится жарко и стыдно одновременно?       Контроль — это единственное, что всегда было у него. Над телом, над эмоциями, над тем, что он показывает миру, а что прячет за улыбкой на афишах. Контроль над каждым движением на льду, над каждым взглядом, который он позволяет себе бросить в сторону камеры. И сейчас, когда этот контроль даёт трещину, и где-то внутри начинает прорастать что-то непослушное, становится не по себе. Потому что он не знает, как этим управлять, не знает, куда это может завести и точно не знает, сможет ли остановиться, если позволит себе хотя бы на шаг приблизиться к тому, чего так отчаянно хочет.       Малинин сжимает кулаки и вдавливает ногти в ладони. Боль, такая простая и понятная, помогает собрать мысли. Илья стоит посреди тренировочного зала и чувствует, как кровь, прилившая к лицу, медленно отступает, оставляя после себя лёгкое головокружение и ощущение собственной глупости, которую никому не объяснишь, даже если очень постараешься. Рядом кто-то из спортсменов проходит мимо, бросает дежурное «what’s up», и Илья выдавливает из себя улыбку, которая, как надеется он, выглядит достаточно непринуждённо, чтобы не вызвать лишних вопросов.       Он заставляет себя вернуться к упражнениям, переключается на растяжку, на те привычные движения, которые выполняются почти на автомате. В какой-то момент, уже надев коньки и выйдя на лёд, Илья ловит себя на мысли, что не помнит, как прошла последняя половина разминки. Тело действовало само, без участия сознания, и это хорошо, потому что значит, что мышцы готовы, а голова, пусть и занята посторонним, не мешает механике. Однако в то же время это пугает, потому что на соревнованиях такой уровень отстранённости может стоить дорого. Он делает несколько кругов по арене, чувствуя, как лёд привычно скользит под лезвиями, как холод проникает сквозь ткань одежды, и это ощущение возвращает его в реальность. @petr_og Чем занимается тот талантливый, богатый, красивый и очень скромный парень?       Илья смотрит на экран, перечитывает сообщение дважды, трижды, и улыбка расползается по лицу сама собой. Пальцы замирают над клавиатурой на пару секунд:

@ilia_quadg0d_malinin

no idea. but I heard that he was thinking about u all day so he almost fell off the stair stepper machine

@petr_og Надеюсь, он не ушибся) @petr_og А то мне бы потом было очень стыдно       Выдыхает и смеётся. Тихо, одними губами, чтобы никто в раздевалке не услышал. Все эти мысли: о предстоящем прокате, о Петре, о дальнейших планах на день — смешались в голове и превратились в яд, отравляющий каждую клетку мозга. Он набирает:

@ilia_quadg0d_malinin

no, but he tried

@ilia_quadg0d_malinin

get off ur goddamn phone, u are about to perform

@petr_og Понял, не подведу @petr_og Смотри внимательно, я для тебя стараюсь       Илья смотрит на последнюю строчку, за которой чувствуется всё. Наверное, именно для этого момента и стоило проходить через все эти съёмки, интервью, бесконечные перелёты, чтобы сейчас, сидя в раздевалке на арене, чувствовать, как его сердце бьётся в такт с сердцем человека, который вот-вот выйдет на лёд в Пекине, и знать, что там, за тысячи километров, о нём тоже думают, тоже ждут, тоже не могут дождаться момента, когда расстояние перестанет иметь значение.       Он убирает телефон, торопливо переодевается, находит укромный уголок в общем холле и ждёт, когда вот-вот начнётся последняя разминка. Он замирает, чувствуя, как внутри разливается то самое предвкушение, от которого сжимается и горло, и грудная клетка, и пальцы, вцепившиеся в экран.       Пётр выходит на лёд, и Илья забывает, как дышать.       Буквально.         В лёгких — ноль. Будто кто-то выкачал весь кислород из помещения. Илья открывает рот, втягивает носом, но ничего не входит и не выходит. Диафрагма сжимается в спазме, мышцы шеи сводит судорогой, и по позвоночнику одна за другой пробегают колючие волны. На шее выступают редкие, ледяные капельки пота.          Так не должно быть.         Он переживал раньше. Волновался до чёртиков. Но это — не то. Это что-то, чего он никогда не чувствовал. Что-то, что пришло не из головы, а откуда-то из самого нутра. Вена на лбу взбухает. Илья чувствует её пульсацию и ему кажется, что ещё секунда, и она лопнет, омывая кровью лицо, ладони и чистую толстовку.         Все мысли, которые он так старательно раскладывал по полочкам, смешались.         Пётр. Произвольная программа. Законы, которых он боится. Деньги. Успех. Всё сплелось в тугой, пульсирующий узел где-то за глазами и давит на мозг изнутри. Давление растёт так быстро, что черепная коробка трещит по швам. В глазах темнеет. На грудную клетку опускается тяжесть. Многотонный грузовик медленно заезжает на рёбра.         Он пытается ухватиться за мысль. Хотя бы за одну, за хвост, за край, но они то и дело ускользают. Мелькают, как испуганные рыбы в мутной воде.          Всё тело пробивает дрожь. Мелкая, противная, неконтролируемая. Пальцы трясутся так, что экран плывёт. Зубы сжимаются до боли в челюсти.         Бутылка с водой стоит в паре сантиметров от бедра, но кажется, будто в километре. Руки совсем не слушаются. Пальцы смыкаются на пластике, но не удерживают, из-за чего бутыль летит на пол, и вода разливается холодной лужей под ногами.         Гул в ушах становится невыносимым. Там, где только что был хаос мыслей, теперь сплошной белый шум. Илья зажмуривается, пытается проморгаться, но чёрная пелена не отступает и стоит плотной стеной.         Успокойся.       Всё хорошо.         — Peter Gumennik…         Голос диктора режет гул, словно нож. Илья дёргается, и телефон выскальзывает из руки. Летит вниз, ударяется об пол, отскакивает от лужи воды и замирает экраном вверх.         Разминка длится шесть минут. Он проводит их в тумане, хватаясь за остатки рассудка. Тело действует само, пока сознание барахтается в липкой черноте.  

Деньги.

Секс.

Успех.

Законы.

Любовь. 

Признание.

        Он чувствует, как рассудок сползает куда-то вниз. Оно ещё здесь, но уже не управляет телом. Наблюдает со стороны, бессильное, запертое в клетке из плоти, которая больше не подчиняется.         Бессознательная туша летит вниз головой со скамейки на пол, прямиком в холодную лужу воды. Колени встречают холодный кафель, руки подкашиваются, а тело заваливается на бок, ударяется плечом, но не чувствует боли.          В ушах всё ещё стоит гул.         Телефон валяется в полуметре. На экране Пётр уже завершает разминку.         Илья слышит лишь своё сердце, что колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.   

Мне нужна помощь.

        Он не знает, сколько проходит времени.         Секунды. Минуты. Вечность.         Благо коридор пуст, и никто не увидит его в настолько беспомощном состоянии, валяющегося на полу без возможности даже пошевелить конечностями. Сердце всё ещё стучит где-то в горле, но уже не так бешено, а гул в ушах постепенно становится тише и отступает на задний план, превращается в фоновый шум, с которым можно жить. По крайней мере, сейчас.         Не открывая глаза, он садится на пол, прижимается спиной к холодной стене и чувствует, как бетонная плита на груди начинает медленно, по миллиметру, сползать. Воздух входит в лёгкие, с хрипом, с трудом, но всё-таки заходит. Пальцы всё ещё немного дрожат, но уже способны удерживать лёгкие предметы. Илья, словно в замедленной съёмке, протягивает руку к телефону. Экран разбит? Нет, но весь в воде. Класс.         Пётр только вышел на лёд и приветствует зрителей, подъезжая к центру катка.         Картинка плывёт, фокусируется, снова плывёт. Он смотрит, будто сквозь мутное стекло, не вглядываясь, не цепляясь за детали. Пётр скользит, и это всё, что сейчас способен удержать Илья в голове. Он видит прыжки краем глаза, но не провожает взглядом до конца. Где-то там, за пределами экрана, должны быть эмоции, переживания, страх: «а вдруг не встанет». Но сейчас их нет. Есть только факт, что Пётр на льду, движется, и всё идёт хорошо.         Музыка доносится из наушников приглушённо, будто через слой ваты. Ритм размеренный, предсказуемый, уже выученный наизусть. Он впускает его в себя, позволяет этому ритму вытеснить остатки гула, который ещё пульсирует где-то в затылке.         Тело постепенно отпускает.         Плечи, которые были вжаты в уши, опускаются. Челюсть разжимается, и во рту проступает давно забытый вкус композита от треснувшей пломбы. Спина находит удобное положение у стены, а ноги вытягиваются по холодному полу.         Пётр делает дорожку шагов. Илья смотрит на его ноги, наблюдает, как лезвия режут лёд ровно, без суеты, как каждый шаг вписан в музыку, и каждый жест на своём месте. В этом есть что-то успокаивающее. Полная предсказуемость.         То, что ещё минуту назад вызывало судороги, сейчас действует как тёплая вода, в которую погружаешь замёрзшие руки.         Пётр замирает в финальной позе и улыбается в камеру. Так тепло и знакомо. Не страшно. Илья смотрит на него и чувствует, как последняя судорога отпускает мышцы шеи.

@ilia_quadg0d_malinin

Я горжусь тобой

      Сообщение уходит в пекинскую ночь, где Пётр уже получает поздравления, улыбается и позирует с медалью. Илья смотрит на экран, зная, что ответ придёт не сразу, и это нормально, потому что у Петра сейчас его момент, его победа, его заслуженный и такой долгожданный свет иностранных софитов. Малинин не хочет красть и секунды этого внимания, поэтому просто ждёт, сидя у стены в пустом коридоре арены, и чувствует, как где-то в груди распускается тихое, но такое сладкое чувство гордости.       Пётр выиграл. Выиграл отборочные, те самые, которые определят, кто поедет на главный старт своей жизни. Илья знал, что он выиграет, и знал это с самого начала. Но сейчас, когда это случилось, когда цифры на табло застыли и первая строчка принадлежит ему, в это как будто невозможно поверить. Быть может, ему сейчас хотелось бы кричать, прыгать, обнимать первого встречного, объяснять ему, кто этот человек, какой он невероятный и через что он прошёл. Вместо этого Илья сидит тихо, прижавшись спиной к холодной стене, и сжимает телефон в руке, потому что кричать ему некуда, обнимать некого, а объяснять просто незачем. Да и вряд ли получится уже.       Он и сам всё знает. @petr_og Я катался для тебя.       Илья читает эти слова один раз, второй, третий, и каждый раз они находят своё место глубоко внутри, под грудной клеткой.

@ilia_quadg0d_malinin

i saw

@ilia_quadg0d_malinin

every second

@ilia_quadg0d_malinin

u were so beautiful

      Пальцы предательски дрожат от того, что слова, которые он печатает, — самая настоящая правда, самая откровенная, которую он когда-либо произносил. Илья отправляет это и сам удивляется своей смелости, потому что ещё несколько часов назад он боялся даже думать о том, как сильно хочет прикоснуться к Петру. @petr_og Приезжай скорее @petr_og Скучаю       Стоя в пустом коридоре, с телефоном в руке, на котором светится диалог с Петром, Илья вдруг понимает, что сил ждать, откладывать, прятать то, что рвётся наружу с такой силой, что её невозможно сдержать, всё меньше и меньше.

@ilia_quadg0d_malinin

я тоже

@ilia_quadg0d_malinin

очень

      Он отправляет это и чувствует, что наконец-то позволил себе быть уязвимым и признать, что эта разлука, бесконечная гонка, двенадцать часов разницы, съёмки, интервью, обязательства не стоит того, чтобы находиться вдали от человека, который так сильно ему нужен. @petr_og Привезу тебе в Милан подарок из Пекина) @petr_og Побегу я, ещё много дел

@ilia_quadg0d_malinin

gn. and congratulations again

@ilia_quadg0d_malinin

sincerely

@petr_og Хорошего дня. Целую, Илюш       Илья убирает телефон в карман и выходит на улицу, где его ждёт машина. Он садится на водительское сидение и, глядя в окно на огни Вашингтона, понимает, что сейчас они чужие, холодные и не имеют к нему никакого отношения. Потому что все его мысли, все его чувства, все его желания сейчас там, в Пекине.       Холодный воздух больше не кажется таким холодным. Наоборот, он приятный, тёплый, словно весенний, майский. В самые тёмные ночи Пётр был светом. В самые холодные осенние дни был весной. Илья был готов забыть всё, предать все свои страхи и переживания, лишь бы он продолжал писать ему «целую, Илюш».

***