Зов Ра и Анубиса: пробуждение Сета

Фивы. Резиденция Сета. - Ну все, достаточно. Я устала и желаю отдохнуть. - Эва поднялась с подушек обшитых рубиновым бархатом. - И желаю это сделать в твое отсутствие. Сет допивавший вино из кубка и не отрывая взгляда от стоявший напротив него Эвы, медленно оторвал кубок с пьянящим нектаром от губ, встал и поднялся вслед за Эвой. - Ну чтож. - Сет выпрямился и сложил руки за спиной. - Раз так желает наша Небет-Месут. - Сет улыбнулся и протянул руку к выходу, вежливо уступая дорогу Эве. - Небет-Месут... - Эва протянула слово, словно пробуя на вкус. - «Владычица Потомства»? Какое отношение данный титул имеет ко мне? - Эва с непониманием повернулась и посмотрела на Сета. - Ну как же? - Сет искренне удивился подобному вопросу. - Ты родила близнецов хаоса, изменила баланс сил в пантеоне. За это.. - Сет протянул руки к лицу Эвы и провел кончиками пальцев по скулам. - Я дарую тебе титул, Небет-Месут. Отныне ты выше других женщин и... - Сет отнял руки от лица и сложил обратно за спиной. - Даже богинь. А потому теперь, мы идем по однму пути Эвтида. - О каком пути идет речь? - Эва прошла к окну и сложила руки в замок перед животом. - Не думай, что после похищения моих детей, ты или твои слуги будут рядом со мной или детьми. - Эва повернулась лицом к Сету и выражение ее лица приобрело стальные черты. - Подобное случилось лишь по вине вашего пантеона, я не собираюсь и далее продолжать беспокоиться о своих детях. - Не забывай Эва. - Напряжение внутри Сета росло, а чаша терпения уже переполнялась. - Это и мои дети, ты не вправе устанавливать запреты или какие либо препятствия для общения с ними. - Сет медленно двинулся в сторону Эвы. - Я так же их законный родитель и они сами будут выбирать, будут ли они со мной общаться, или нет. - Сет протянул руку к шее Эве. - Не забывай откуда они черпают свои силы..- Сет слегка сжал ее шею и приблизился к уху. - И свои тоже... Горячее дыхание Сета обожгло кожу, а его пальцы, сжимающие её шею, были подобны стальным прутьям. Эва замерла, чувствуя, как внутри неё поднимается волна ярости, смешанная со странным, пьянящим возбуждением. Она ненавидела его за эту власть, за эту способность одним прикосновением заставлять её сердце биться быстрее. — Отпусти, — прошептала она, и в её голосе не было страха — только ледяная сталь. — Иначе я прокляну тебя так, что даже Анубис не сможет собрать твои осколки. Сет усмехнулся, но руку убрал. Его пальцы скользнули по её шее, оставляя за собой дорожку мурашек. — Ты всегда умела угрожать красиво, — протянул он, отступая на шаг. — Но твои угрозы, как песок в пустыне — они исчезают, оставляя лишь пустоту. — Ты ошибаешься, — Эва поправила платье, стараясь унять дрожь в пальцах. — Моя ненависть к тебе — это не песок. Это скала. И она никуда не исчезнет. Она уже собиралась развернуться и уйти, когда тяжёлые двери зала приёмов с грохотом распахнулись. В проёме стояла Агния, запыхавшаяся и взволнованная, а за её спиной — две знакомые фигуры, от вида которых сердце Эвы пропустило удар. — Мама! — Урет сорвалась с места и бросилась вперёд, и в следующее мгновение её руки уже обнимали Эву, впиваясь в плечи с такой силой, будто она боялась, что мать исчезнет. — Мама, мы здесь, мы живы! Эва сжала дочь в объятиях так крепко, что та почти не могла дышать. Её глаза наполнились слезами, но она не позволяла им пролиться. Она должна быть сильной. Ради них. Урет взяла руку матери и губами потянулась к ее изящной кисти. Поцеловав кисть матери, она скрыла слезы радости от тепла рук матери и запаха самых вкусных и родных масел на теле матери. — Тену, — прошептала она, протягивая руку к сыну, который стоял чуть поодаль, изучая комнату и отца внимательным, оценивающим взглядом. — Подойди ко мне. Тену шагнул вперёд, и Эва притянула его к себе, обнимая сразу обоих детей. Она чувствовала их тепло, их дыхание, их живое сердцебиение, и в этот момент весь страх, вся боль, что терзала её эти долгие часы, наконец-то отпустили. Тену склонился и также взяв руку матери поцеловал и приложил кисть к своему лбу. — Как вы... — начала было она, но голос сорвался. — Это Гор, — резко сказал Тену, отстраняясь и переводя взгляд на Сета. — Он нас похитил. Держал в своём доме на окраине Фив. Он хотел... Я не знаю точно, что он хотел. Но он говорил, что не допустит, чтобы у Сета были наследники. Сет, до этого момента стоявший неподвижно, услышав это, сжал кулаки. Его лицо исказилось гримасой ярости, от которой даже воздух в комнате стал тяжелее и плотнее. — Гор, — процедил он, и в этом имени звучало столько ненависти, что Урет невольно сделала шаг назад, прячась за спину матери. — Мой милый племянник... — голос Сета был тихим и вкрадчивым, как шёпот змеи перед броском. — Он решил, что может играть в свои маленькие игры с моей семьёй? — Он не просто решил, — Тену выступил вперёд, вставая рядом с Урет. — Он готовил ловушку. У него были сообщники в Мемфисе — люди, которые следили за нами. Один из них — Сенмут, торговец семенами. Он нанял людей, чтобы похитить нас на базаре. Сет перевёл взгляд на сына, и в его глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на уважение. Мальчик говорил чётко, без дрожи в голосе, с холодным расчётом, который Сет мог оценить по достоинству. — Ты запомнил имя, — сказал Сет, и в его голосе прозвучала странная смесь одобрения и злобы. — Это хорошо. Это значит, что ты будешь жить долго. — Я не собираюсь умирать, — сухо ответил Тену. — И Урет тоже. Мы уже показали Гору, что с нами шутки плохи. Урет, наконец, отстранилась от матери и посмотрела на отца. Её взгляд был настороженным, но в нём больше не было того слепого гнева, который был раньше. — Я использовала свою силу, — сказала она, и в её голосе звучала гордость. — Я разрушила половину его дома. Всё тряслось, стены трещали. Я... я не знаю, как это объяснить. Это было как огонь внутри меня. Как пустынный ветер. Сет шагнул к ней, и на мгновение Эва хотела встать между ними, но что-то остановило её. Взгляд Сета на дочь был странным — в нём не было угрозы, не было привычной насмешки. Там было изумление. — Ты почувствовала его? — спросил он тихо. — Ветра пустыни? — Я чувствовала всё, — ответила Урет, и её голос был твёрже, чем можно было ожидать. — Каждую песчинку, каждую трещину на стенах. Я видела их слабости. Я знала, куда ударить. Сет рассмеялся — громко, искренне, и в этом смехе не было ни капли злобы. — Гор, — повторил он с наслаждением, — мой дорогой племянник, ты даже не представляешь, какую ошибку совершил. Ты хотел забрать у меня детей? — он повернулся к балкону, глядя на закат, который окрашивал небо в багровые и золотые тона. — Ты не только не забрал их. Ты разбудил в них то, что я сам не знал, как найти. Они — мои. Полностью мои. И они — оружие, которого ты никогда не сможешь победить. — Ты думаешь, что мы — твоё оружие? — голос Урет прозвучал резко, нарушая торжество отца. — Мы — люди. Мы не игрушки, которые можно использовать в твоих войнах. Сет повернулся к ней, и его лицо стало серьёзным. — Ты не просто люди, Урет. Ты — полубоги. Ты и твой брат — первый шаг к новому порядку, к новой эре. Гор знает это, Ра знает это, и даже Анубис знает это. Но ты вправе выбирать. Сет подошёл к дочери и, к изумлению Эвы, встал на одно колено перед ней. Это был жест, которого никто из присутствующих не ожидал. Сет — бог хаоса, войны, разрушения — стоял на коленях перед своей дочерью. — Я не буду тебя контролировать, — сказал он, и в его голосе не было иронии. — Я не буду заставлять тебя быть той, кем ты не хочешь быть. Но я хочу, чтобы ты знала: ты — моя кровь. И я никогда не позволю никому причинить тебе вред. Ни Гор, ни Осирис, ни даже сам Ра не встанут между мной и моей семьёй. Урет смотрела на него, и в её глазах боролись гнев, недоверие и удивление. Она не ожидала такой покорности. Она не ожидала, что этот жестокий, бессердечный бог будет стоять перед ней на коленях и говорить о защите. — Почему ты говоришь это сейчас? — спросила она тихо. — Где ты был, когда мы росли? Где ты был, когда мама плакала по ночам? Где ты был, когда нас похитили? Сет опустил глаза. Впервые за долгие годы он не мог найти слов. — Я не знал, — сказал он просто. — Я не знал о вас. Я проклят, Урет. Гор лишил меня способности иметь детей много веков назад. Я никогда не думал, что буду стоять перед своей дочерью и разговаривать с ней. Если бы я знал... — Что бы ты сделал? — оборвала его Урет. — Ты бы пришёл? Ты бы стал отцом? Или ты бы просто использовал нас, как планирует Ра? Сет медленно поднялся на ноги. Его взгляд был тяжёлым. — Я бы хотел верить, что я бы пришёл, — сказал он тихо. — Но я не могу обещать того, чего не знаю. Я не был отцом. Я не знаю, как это. Но я хочу научиться. Если ты и Тену позволите. Тену, стоявший до этого молча, скрестил руки на груди и внимательно смотрел на отца. — Это не будет легко, — сказал он. — Мы не привыкли доверять. И если ты хоть раз предашь нас, я уничтожу тебя. Я найду способ. На лице Сета мелькнула улыбка — странная, почти уважительная. — Это похоже на угрозу, которую я сам бы бросил врагу, — заметил он. — Ты действительно мой сын. Эва стояла в стороне, чувствуя, как внутри неё бушует буря чувств. Она хотела верить этому моменту — она хотела верить, что Сет изменился, что он действительно хочет быть частью их жизни. Но она слишком хорошо знала его. Она знала, что даже самые искренние обещания могут быть лишь частью игры. — Довольно, — сказала она, прерывая напряжённую тишину. — Дети устали, они голодны и, возможно, напуганы. Мы все устали. И я не желаю продолжать этот разговор сейчас. Утром — может быть. Но не сейчас. Она развернулась и направилась к двери. — Мы идём в мои покои, — сказала она, не глядя на Сета. — Мы поедим и отдохнём. И если у тебя есть хоть капля мудрости, ты не будешь мешать нам. Сет смотрел на Эву — на эту женщину, которая осмеливалась бросать ему вызов, защищать своих детей и говорить ему «нет» так, как никто другой не осмеливался даже думать. И она нравилась ему в этом больше, чем он мог себе признаться. — Хорошо, — сказал он. — Идите. Я пришлю слуг с едой. И... — он замялся, — я распоряжусь, чтобы у входа в ваши покои стояла стража. Для вашей же безопасности. Эва на мгновение задержала на нём взгляд, затем кивнула и вышла из зала. Агния, стоявшая у дверей, проводила их взглядом, затем повернулась к Сету. — Ты сегодня был другим, — сказала она. Сет усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Я не был другим, — ответил он. — Я был тем, кем всегда должен был быть. Просто никто не давал мне для этого повода. Он повернулся к балкону и смотрел на закат, пока за его спиной Агния тихо вышла из зала. Внутри Сета боролись противоречия. Радость от встречи с детьми, понимание, что Эва не оставит его в покое — и страх. Он ненавидел это чувство, он ненавидел, что его терзают сомнения и неопределенность. Впервые за тысячи лет Сет чувствовал себя неуверенно. Небет-Месут... Владычица Потомства. Мерзкий и в тоже время самый лучший титул который она могла получить. Сет гордился и ненавидел себя за то, что только сейчас смог дать ей такой титул. «Гор... Ты совершил ошибку. И ты скоро почувствуешь всю тяжесть моей ярости...» Фивы. Резиденция Сета. Покои Эвтиды. Эва провела детей в свои покои. Слуги уже успели приготовить горячую воду и еду, словно Сет знал, что они скоро вернутся. Или просто хотел угодить ей. Это не имело значения. Она усадила Урет и Тену за стол с едой, сама же села напротив, наблюдая, как они едят. Как жадно они набрасываются на свежий хлеб и горячее мясо. Как медленно, с каждым глотком воды, уходит напряжение с их лиц. Урет оторвалась от еды первой. Она отодвинула тарелку и посмотрела на мать, её красные глаза были серьёзны и пристальны. — Он был искренним? — спросила она тихо. — Когда говорил о том, что хочет быть отцом? Или это просто очередная игра? Эва задумалась. Она знала Сета лучше, чем кто-либо. Она знала его ложь, его уловки и его настоящие чувства. Но она также знала, что иногда даже у него бывают моменты искренности. — Я не знаю, — ответила она честно. — Я хочу верить, что он говорит правду. Но я не могу тебе этого обещать. Сет — сложный бог, Урет. Он не привык к таким вещам. Он не знает, что такое семья. Но... — она замолчала, затем продолжила: — Я видела его глаза, когда он смотрел на тебя. В них было что-то настоящее. — На меня он тоже так смотрел? — спросил Тену, не поднимая головы от еды. — Да, — ответила Эва. — На вас обоих. Урет вздохнула и откинулась на спинку стула. — Я не хочу, чтобы это была только игра, — сказала она. — Я хочу знать, что у меня есть отец. Настоящий отец. Но я боюсь, что он снова исчезнет — Я тоже боюсь, — призналась Эва. — Но иногда нужно рисковать, чтобы получить что-то важное. Тену наконец поднял глаза от тарелки. Его лицо было задумчивым. — У него есть враги, — сказал он. — Много врагов. Гор, Осирис... возможно, даже другие боги. Если мы станем его семьёй, мы тоже станем их мишенями. — Мы уже их мишени, — ответила Урет. — Нас похитили из-за того, что мы — его дети. Так что теперь не имеет значения, будем мы с ним или против него. Враг у нас общий. Эва посмотрела на своих детей и почувствовала гордость. Они выросли сильными и мудрыми. Они не боялись, они принимали реальность такой, какая она есть. — Вы правы, — сказала она. — Враг у нас общий. И если мы не будем едины, мы проиграем. А я не намерена проигрывать. Ни вам, ни Сету. Урет улыбнулась — немного устало, но тепло. — Мы с тобой, мама, — сказала она. — Всегда, — добавил Тену. Эва кивнула и встала из-за стола, подходя к окну. Фивы утопали в ночи. Где-то там, в темноте, Гор готовил свои новые козни. Где-то там, на небесах, Ра наблюдал за ними. И где-то в этой стране, Сет, возможно, впервые за тысячи лет чувствовал что-то, чего не мог контролировать. Она ещё не знала, чем закончится эта ночь. Она не знала, какую цену они все заплатят за этот новый союз. Но одно она знала точно — она не будет сдаваться. И её дети тоже. Эва повернулась к ним, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, который много лет назад привлёк к ней самого бога хаоса. — Отдыхайте, — сказала она. — Завтра будет новый день. И он будет полон сюрпризов. — Матушка. — Урет и Тену поклонились и вышли из покоев. Вечер опустился на древний дворец, и коридор, который днем казался величественным и светлым, преобразился в царство приглушенного золота и глубоких теней. Теплый свет настенных факелов и высоких торшеров дрожал на гладком мраморе, превращая стройные колонны с сине-золотыми капителями в молчаливых стражей ночи. Белые шторы у балкона, подхваченные легким ветерком, мягко колыхались, открывая взору темнеющее небо, где за балюстрадой уже зажигались редкие огоньки далекого города, утопающего в сумеречной дымке. Пальмы в керамических вазонах отбрасывали на пол длинные, дрожащие силуэты, а ковровая дорожка, теряя свою дневную пестроту, казалась тяжелой бархатной рекой, уводящей в глубину безмолвных покоев. В этом затишье, нарушаемом лишь треском фитилей и тихим ночным стрекотом из сада, стояли Урет и Тену. Только что закончилась их долгая трапеза с матерью, и воздух вокруг них все еще хранил отголоски прозвучавших фраз. Они не торопились расходиться по своим комнатам, задержавшись в золотистых лучах света, словно не желая разрывать ту тонкую нить откровений, которая протянулась между ними за этот вечер. Полумрак скрадывал резкость черт их лиц, но делал взгляды более глубокими, а голоса — приглушенными и доверительными, почти шепотом, который эхом таял под высоким потолком. Они бережно перебирали все, что узнали, переплетая услышанные истории с собственными догадками, и каждое слово казалось теперь весомее, чем при дневном свете. Ночная тишина располагала к размышлениям, и, чувствуя, как остывает каменный пол под ногами и как ночь забирает тепло уходящего дня, они наконец поняли, что время разговора истекло. Обменявшись понимающими взглядами, Урет и Тену разошлись в разные стороны, оставляя за спиной этот торжественный, опустевший коридор, чтобы в тишине своих покоев, при мерцании свечей, в одиночестве осмыслить все, что перевернуло их внутренний мир этим вечером. Урет и Тену остановились почти в центре коридора, там, где факелы горели чуть ярче, освещая их лица. Они стояли друг напротив друга, опершись спинами о холодные стены, и молчали несколько долгих мгновений. Урет первой нарушила тишину. Она смотрела на свои руки, словно видела их впервые, и голос её звучал тихо, почти растерянно: — Ты чувствуешь это? Это место... оно дышит. Каждый камень, каждая трещина — всё здесь хранит его силу. Его гнев. — Она подняла взгляд на брата. — Словно дом построен из его криков. Тену провёл ладонью по шершавой стене, чувствуя, как камень холодит пальцы. — Да. И меня это не пугает. — Он повернулся к сестре. — Я думал, что буду бояться его. После всего, что мы слышали о Сете — жестокий, бессердечный, бог хаоса... я ждал чудовища. А увидел отца, который встал на колени перед нами. Урет усмехнулась, но в усмешке не было насмешки. — Я тоже этого не ожидала. Но знаешь... он всё ещё пугает меня. Не тем, что он сделает с нами, а тем, что он может сделать с мамой. Я видела, как она смотрит на него. Как она пытается ненавидеть его, но не может до конца. Тену кивнул, задумчиво глядя в пол. — Она боится, что он снова исчезнет. Или что он использует нас в своих играх. Но я видел его глаза, когда он смотрел на тебя, Урет. Там не было игры. Там был страх. — Страх? — Урет удивилась. — Сет боится? — Он боится потерять нас. Точно так же, как мама. Он не привык к этому, не знает, как справляться с этим чувством. И это делает его... почти человеком. Урет сделала шаг вперёд и остановилась рядом с братом, заглядывая ему в глаза. — Ты собираешься дать ему шанс? — спросила она. — Я собираюсь дать шанс всей этой семье, — ответил Тену. — Мы всегда были только мамой и друг другом. Но сейчас... сейчас у нас есть отец. И я хочу узнать, каково это — быть частью чего-то большего. Даже если это большее — хаос. Урет вздохнула и прислонилась плечом к брату, ища тепла в этом холодном коридоре. — А если он нас предаст? — спросила она. — Тогда мы уничтожим его. Вместе. — Тену положил руку ей на плечо. — Мы уже однажды показали Гору, что с нами шутки плохи. Сету мы тоже сможем показать, если понадобится. Урет тихо рассмеялась — коротко, но искренне. — Мы звучим так, будто уже планируем войну против своих же родителей. — Это Египет, сестра. — Тену улыбнулся, и в его улыбке было что-то от отца. — Здесь всегда война. Просто теперь мы знаем, на чьей мы стороне. Они замолчали, глядя вдаль коридора, туда, где за поворотом находились их комнаты. Свет факелов колебался, и тени танцевали на стенах, словно призраки прошлого, наблюдающие за ними. — Мама сказала, что завтра мы вместе поедем в Мемфис, — нарушила молчание Урет. — Чтобы всё обсудить с Ра и Анубисом. — Да. И Гор будет там. Хотя после того, что он сделал, я не уверен, что он осмелится показаться нам на глаза. — Если он появится, я снова разрушу что-нибудь. — Урет улыбнулась. — В прошлый раз у меня неплохо получилось. Тену рассмеялся — громко, от души, и эхо от его смеха разнеслось по тёмному коридору. — Ты разрушила его дом, Урет. Половину дома. Это было впечатляюще. Даже отец был впечатлён. — Он был не только впечатлён, — заметила Урет с хитрым прищуром. — Он был горд. Мне кажется, он впервые за тысячу лет испытал гордость за кого-то. Тену кивнул, и его лицо стало серьёзным. — Знаешь, я думаю, это только начало. Мы — его дети, но мы также и его слабость, и его сила одновременно. И мы должны быть готовы к тому, что все враги Сета теперь будут смотреть на нас. — Мы справимся, — сказала Урет. — Мы всегда справлялись. И теперь у нас есть не только мама, но и он. Даже если он не идеальный отец, он хотя бы пытается. — Это больше, чем у многих, — ответил Тену. Он оттолкнулся от стены и подошёл к двери своих покоев. Урет осталась стоять на месте, глядя на брата. — Ты когда-нибудь думал о том, какой была бы наша жизнь, если бы он знал о нас с самого начала? — спросила она. Тену остановился, не оборачиваясь. — Иногда. Но это не имеет значения, Урет. Важно только то, что происходит сейчас. Мы живы. Мы вместе. И у нас есть шанс стать семьёй. Настоящей. Он открыл дверь и шагнул внутрь, но перед тем как закрыть её за собой, повернулся и посмотрел на сестру. — Сладких снов, сестра. — И тебе, брат. Дверь тихо закрылась, и Урет осталась одна в коридоре. Она постояла ещё мгновение, глядя на дверь брата, затем перевела взгляд на свои руки, в которых всё ещё чувствовалась дрожь от силы, пробуждённой в доме Гора. «Мы — наследники пустыни», — подумала она. — «И мы не позволим никому разрушить то, что мы строим». Она повернулась и направилась к своим покоям. Коридор встретил её тишиной, и шаги её эхом разносились по камню, словно она была не одна, а в сопровождении теней прошлого и будущего. Когда она вошла в свои покои, Урет окинула взглядом комнату — большую, роскошно обставленную, с кроватью под балдахином, расшитым золотыми нитями. Здесь пахло ладаном и сухими травами, и ей показалось, что она слышит нежный шёпот ветра, доносящийся из открытого окна. Она подошла к окну и посмотрела на ночные Фивы, который виднелся на горизонте тёмным пятном среди пустыни. Где-то там ждали завтрашние встречи — с Ра, с Анубисом, с Гором, который осмелился похитить её и её брата. Урет сжала кулаки и почувствовала, как внутри неё снова закипает энергия — пусть слабо, но уже привычно. — Мы ещё встретимся, Гор, — прошептала она. — И в следующий раз я не остановлюсь на половине дома. Она закрыла окно, задернула шторы и легла в постель, чувствуя, как усталость наконец-то наваливается на неё. В коридоре затихли шаги, и дворец погрузился в глубокую тишину. Но где-то в его стенах, в самом сердце камня, пульсировала жизнь — древняя, опасная, настоящая жизнь, которая ждала нового дня, чтобы снова изменить судьбу Египта. Следующие утро. Фивы. Эва проснулась в своих покоях со спокойной душой. Сон ее впервые за долгое время был долгим и крепким. Жрица открыла глаза и осмотрела свои покои. Теперь ей стало интересно рассмотреть то, что она не замечала пока была занята переживанием за детей. Пространство здесь не ограничено стенами — оно дышит, пульсирует, перетекает из одного уровня в другой. Мраморный пол с золотыми прожилками, едва заметно отражая свет, создает иллюзию, что ты ступаешь по застывшей прозрачной воде. Вдоль подиума, где покоится кровать, лежат бархатные дорожки глубокого бордового оттенка — они словно указывают путь к святая святых, приглашая скинуть туфли и ступить босиком на эту возвышенную территорию. Запахи здесь переливаются волнами: сначала морская соль и свежесть, бьющие из распахнутых створок; затем, чуть глубже, — пряные ноты старого лака и воска, которым натирают деревянные панели; наконец, ближе к ложу, улавливается едва ощутимый, пьянящий аромат сушеных лепестков, разложенных в золотых чашах на прикроватных тумбах. Воздух кажется прозрачным, но плотным, как теплый мед. Если поднять голову и заглянуть в самую глубину потолочного купола, то на внутренней поверхности, скрытой от прямых солнечных лучей, можно разглядеть фрески. Неяркие, приглушенные временем краски складываются в переплетение виноградных лоз, мифических птиц и золотых звезд. Кажется, что этот свод не просто создан архитектором — он когда-то был частью неба, опустившейся вниз по чьему-то великому желанию. Светильники, встроенные по окружности, заливают роспись мягким янтарным сиянием, и рисунки начинают казаться объемными, живыми. Справа, за огромным зеркалом в золоченой раме, таится еще одно пространство — оно видно лишь краем глаза, если обернуться. Там, в полумраке, угадывается невысокий столик с позолоченными ножками, на котором аккуратно расставлен серебряный чайный сервиз, и потемневшая от времени шкатулка, инкрустированная перламутром. Чуть дальше, словно стражи, застыли две высокие напольные вазы с сухими ветками оливкового дерева, чьи серебристые листья едва шевелятся от невидимого сквозняка. Свет меняется в течение дня. В полдень он становится резким, ослепительно белым, выхватывая из тени каждую трещинку на мраморе и каждую царапину на золоте. К вечеру же он смягчается, превращаясь в медовый, тягучий — тогда тени от колонн становятся длинными, почти черными, и вся комната погружается в атмосферу таинственности, будто готовясь принять ночь. Свечи на столике начинают гореть ярче, их огоньки отражаются в зеркалах, в полированном дереве, в гладкой поверхности мрамора, создавая тысячи маленьких теплых солнц, разбросанных по всему залу. И центральная кровать в этом переплетении света и тени выглядит уже не просто местом для сна, а настоящим кораблем, плывущим сквозь золотой туман. Ее белоснежные простыни кажутся парусами, а тяжелый балдахин — роскошным навесом, защищающим от любого ветра, будь то за окном или в душе. Тысячи нитей, вплетенных в ткань, чуть заметно искрятся, когда на них падает свет, и это мерцание похоже на дыхание самой комнаты — тихое, ровное, убаюкивающее. Эва встала с кровати и подошла к балкону. Положив руки на перила она прикрыла глаза и вдохнула чистый воздух, а вместе с ним спокойствие. — Госпожа, прошу прощения за беспокойство. — Меритатон зашла на балкон и окликнула госпожу. — Где вам накрыть стол для трапезы? — Ничего я уже давно проснулась. — Эва повернулась и посмотрела на служанку. — Я буду завтракать с детьми в саду, приготовь там все и прикажи, чтобы подготовили мне платье. — Конечно госпожа. — Девушка поклонилась и вышла с покоев. — Шенти! Подготовь наряд для госпожи! И поживее девушки! — Меритатон хлопая в ладоши подгоняла девушек служанок, чтобы они быстрее работали. Эва вернулась в свои покои и села на кровать в раздумьях о дальнейшей судьбе. Зная Сета и его божественную натуру, он не оставит детей и ее в покое, кроме того у Ра свои планы на детей Эвы. Разве можно перечить создателю? Придется повиноваться, я намерина быть там, где мои дети. Я буду оберегать их от любой опасности, будь то даже Гор, Осирис или Сет. — Госпожа, ваш наряд. — Миловидная и юная девушка Шенти протянула Эве наряд, для того чтобы она определилась какой она наденет. — Нет, на улице довольно жарко, принеси более светлые наряды. В темном быстро дурно станет. — Эва одирила девушку теплой материнской улыбкой и та в свою очередь поклонившесь, снова заглянула в сундук с нарядами. — Вот госпожа! — Шенти достала прекрасное платье. — Оно идеально вам подойдет. — Давай его. Служанка начала помогать Эве надевать платье. Посмотрев в зеркало в полный рост, Эва лучезарно заулыбалась. Ее роскошные, черные как смоль волосы, струившиеся по плечам тяжелыми, тугими кольцами, не потеряли своей буйной мощи, но теперь они были мягко убраны набок, открывая изящную шею, увенчанную тонкой золотой цепью, на которой покоилась аккуратная жемчужина. На ней было платье, которые она не носила прежде. Это был наряд из тяжелого, матового белого шелка, который струился от плеч до самого пола, послушно облегая тонкую талию и разлетаясь мягкой волной у ног. По всей длине ткани, от самого глубокого выреза на груди до самого подола, вился замысловатый, словно вышитый вручную, узор из темно-изумрудных листьев и гибких стеблей, напоминающих дикий плющ или виноградную лозу. Этот живой, пульсирующий зеленый орнамент ярко контрастировал с девственной белизной ткани и с темным ореолом ее распущенных локонов. Рукава платья были широкими, свободными, струящимися, с красивыми манжетами, ниспадающими почти до самых кистей, где на запястьях поблескивали тонкие золотые браслеты. На голове, в густых черных волосах, покоилась изящная, легкая диадема из светлого металла, усыпанная мелкими прозрачными камнями, которые переливались в лучах закатного солнца, струящихся из высоких арочных окон. В этой диадеме не было тяжелой помпезности, она казалась скорее венком из драгоценных ветвей, чем короной. Когда она делала шаг вперед по мраморному полу, тяжелые белые складки юбки мягко шуршали по золотистому ковру, а золотые нити, вплетенные в кайму, ловили свет, заставляя каждое ее движение искриться. Лицо, обрамленное темными локонами, поражало своей утонченной гармонией — мягкая, чуть лукавая полуулыбка касалась губ, а в карих, глубоких глазах, отражался теплый отблеск свечей, стоящих на низком столике. В этом образе не осталось ни вызывающей дикости, ни холодной надменности, что витали вокруг нее раньше. Напротив, она казалась воплощением спокойной, почти домашней роскоши. В ее осанке читалась королевская стать, но в том, как она перебирала пальцами край изумрудного вышитого рукава, ощущалось что-то сокровенное и беззащитное. Она была подобна царице, решившей на время покинуть свой золотой трон и спуститься к простым смертным — все еще величественная, но теперь по-женски уязвимая, прекрасная в своей приглушенной, зеленовато-белой элегантности, которая так шла к этому золотому, дышащему покоем залу. Эва повернувшись к служанке одобрительно кивнула. — Мир твоим рукам Шенти, это прекрасное платье. — Служанка улыбнулась и поклонилась в знак уважения и благодарности. — Я не видела такого платья до этого в своих нарядах. Откуда оно? — Простите меня госпожа, я была на базаре и приобрела новые ткани для служанок и других гостей этого дворца. — Шенти рукой указала на другие сундуки с платьями и разными тканями. — Те что, самые дорогие и более яркие я отдала ткачихе и она сшила платья для других господ. Те ткани, которые ткачиха не приняла я забрала. Хотела их оставить для даров, но не удержалась и сшила платье, которое когда то носила моя мама. — Шанти опустила голову и опустила глаза в пол. — Она была из знатного рода. Но умерла, когда мне только исполнилось восемь лет. — О Ра, как жаль. — Эва подошла к девушке и аккуратно погладила по плечу ее. — Как же получилось, что ты представительница знатного рода, стала служанкой? — Я была в горе до пятнадцати лет, позже меня приняли в другой храм где меня учили смирению и позже отдали на воспитание в другую семью. — Ну ничего Шенти. — Эва повернулась к двери и крикнула.— Меритатон! Подготовь Шенти, она вернётся в Мемфис со мной. — Эва улыбнулась служанке. — Она будет заниматься нарядами. У нее золотые руки Хвала Ра! — Как прикажите госпожа. — Меритатон поклонилась и махнула девушке головой в сторону дверей, чтобы та пошла в свои покои и начала подготовку к отъезду. — Еще будут пожелания госпожа? — Стол накрыт? Дети спустились? — Эва впоследний раз поправила свой наряд и повернулась к Меритатон. — Все готово госпожа, кроме госпожи Урет. Как сказали стражники, она еще не выходила из покоев. — О великий Ра! — Эва негодующе вышла из комнат и направилась в комнаты дочери. — Сколько можно спать, вот вернемся домой, она также будет спать вместо того, чтобы посещать занятия в храме. — Ну что вы госпожа. — Мериатон везде сопровождает госпожу, потому вместе с ней направилась в покои Урет. — Она большая умница, много занимается. Учителя при храме не жалуются, а наоборот хвалят ее. — Девушка пыталась защитить юную госпожу и от негодования матери. — Знаю как же. Дверь! — Подойдя к покоям дочери стражники открыли перед ней дверь. Пространство, в которое она вошла, было совсем иным, нежели тот огромный круглый зал, что она только что покинула. Здесь царил дух древности, сухой и жаркий, пропитанный запахом разогретого за день камня и песка, который доносился сквозь огромную, открытую настежь арку. Комната, где спала ее пятнадцатилетняя дочь, казалась высеченной из самого сердца Египта. Две высокие колонны, расписанные золотом и лазурью, обрамляли этот гигантский проем, за которым, на фоне бледного, выцветшего неба, возвышались три идеальных треугольника пирамид. Внизу, под ними, лениво синела полоса воды, отражая пальмы на противоположном берегу, и этот пейзаж — вечный, неподвижный, существовавший задолго до того, как были возведены стены этого дворца, — давил своей величиной, но в то же время успокаивал. Она медленно прошла через зал, и при каждом ее шаге воздух вокруг, казалось, слегка колебалась, словно в такт движению тяжелых шелковых складок. Ее наряд — белое платье с изумрудным растительным узором — выглядел на ней не просто тканью, а продолжением ее самой. Темно-зеленые листья, вышитые по лифу и ниспадающие к подолу, напоминали дикий сад, который чудесным образом пророс сквозь белоснежный шелк и застыл навечно, подчиняясь законам красоты. Глубокий вырез открывал гладкую, чуть тронутую загаром кожу, и на этом фоне тонкая серебряная цепочка с одинокой жемчужиной казалась последней каплей росы, упавшей на лепесток. Ее походка была бесшумной, но в то же время властной. Босые ступни ступали по мрамору, переходя на пушистый ковер, и, когда она приближалась к центральному подиуму с кроватью, лучи заходящего солнца касались ее темных волос, превращая густые, тяжелые локоны в расплавленное золото с отливом вороненой стали. Каждый завиток, свободно спадающий на плечи, жил своей жизнью, отражая свет то одной, то другой стороной, и эта игра света и тени делала ее образ еще более загадочным. Диадема на ее голове искрилась мягко, не слепя, а лишь подчеркивая благородную форму лица и тонкую линию бровей, изогнутых в выражении спокойного, чуть отрешенного величия. Кровать стояла в центре, массивная, с высокой деревянной спинкой, сплошь покрытой замысловатыми золотыми иероглифами и рисунками древних богов и жрецов. На ней, сброшенное в небрежном, юношеском беспорядке, лежало легкое покрывало цвета глубокого бирюзового океана, расшитое золотыми нитями. Тяжелые, темно-синие шторы, перехваченные шнурами, обрамляли арку, и их ткань слегка колыхалась, впуская в комнату горячий, сухой ветер пустыни, который шевелил перья на веере, забытом на низком столике. Мать медленно прошла по синему ковру, усыпанному древними орнаментами. Под ее босыми ногами ворс казался шершавым и теплым. Оглядевшись, она заметила, что простыни на кровати сбиты, одна подушка с вышитым скарабеем свесилась на пол, а на краю широкой деревянной тумбы стояла наполовину пустая глиняная чашка с остатками мятного чая — следы чьей-то беззаботной, торопливой жизни, ворвавшейся в этот строгий, ритуальный мир. Девушка, что спала здесь, явно любила этот свет. Здесь, среди этих золотых иероглифов, ваз с сухими ветками папируса и тяжелого запаха древнего ладана, девочка чувствовала себя не пленницей, а хранительницей. Она остановилась возле низкого столика у зеркала и провела кончиками пальцев по обложке одной из книг, лежащих там. Ее рука — изящная, с длинными пальцами — казалась почти прозрачной в этом свете. На запястье тонкий золотой браслет тихо звякнул, и этот звук, едва различимый, прозвучал в тишине зала отчетливее, чем любой громкий крик. В этом жесте чувствовалась глубокая, почти медитативная сосредоточенность, словно она искала в этих древних фолиантах ответы на вопросы, которые мучили ее в этом роскошном, но бесконечно огромном пространстве. Когда она подняла взгляд и посмотрела на свое отражение в огромном резном зеркале, черты ее лица смягчились. Она слегка улыбнулась — не себе, а чему-то, что видела только она, — и эта улыбка была нежной, почти девичьей, в ней исчезла вся царственная надменность, осталась лишь усталая, но светлая женская теплота. Ветер с моря, ворвавшийся в открытое окно, слегка шевельнул широкие рукава ее платья и подхватил выбившуюся прядь волос. На мгновение показалось, что белая ткань, оживленная этим дыханием стихии, превратилась в огромные крылья, готовые расправиться за ее спиной. Подойдя ближе к столику, женщина заметила раскрытую книгу — не фолиант, а тонкую тетрадь, исписанную торопливым, угловатым почерком. Рядом валялся обломанный грифель и засушенный цветок лотоса, который, наверное, дочь сорвала внизу, у воды. Эти маленькие, живые вещи, разбросанные среди строгих, древних предметов, наполнили сердце матери невыразимой нежностью. Она не стала читать то, что было написано, лишь погладила шершавую страницу пальцем, чувствуя, как в этом жестком, величественном пространстве бьется пульс совсем юной, еще не окрепшей души. Ветер снова ворвался в арку, и бирюзовое покрывало на кровати взметнулось, обнажив скомканную, тонкую ночную рубашку. Женщина улыбнулась той же светлой, усталой улыбкой, что и в зале с зеркалом, но теперь в ней не было ни капли величия — только безграничная, почти осязаемая материнская теплота. Она опустилась на край широкой кровати, провела ладонью по вышитым золотом иероглифам на спинке, и в тишине, нарушаемой лишь шелестом пальм. — Урет. — Эва присела ближе к дочери и провела рукой пое волосам. — Достаточно спать, пора вставать нас ждут великие дела, давай же. Урет поморщившись от солнечного света открыла глаза и посмотрела на мать. — Простите матушка, я снова неуследила за своим сном. — Девушка встала с ложа и предстала перед матерью в легкой ночнушке. — Я сейчас же приведу себя в порядок и предстану перед вами с братом. — Давай моя маленькая гиена, предстань и пред мною поцелуй руку и получи благословение. — Эва подняла руку указывая на то что, дочь может начать собираться. — Стол накрыт на улице, мы будем там. — Эва устремила взор на Меритатон. — Пригласи Шенти, пускай подберет моей дочери достойный наряд. — Конечно госпожа. Через некоторое время все было готово. Урет стояла в полумраке коридора, и даже скудный, дрожащий свет факелов, выхватывающий из тьмы древние иероглифы на стенах, не мог скрыть её поразительной, почти пугающей красоты. Сегодня она была одета не в привычные свободные льняные одежды, а в настоящий парадный наряд, который делал её похожей на ожившую статую богини из храма, сошедшую с древних фресок. На ней было платье из тяжелого, струящегося шелка цвета слоновой кости, плотно облегающее тонкую талию и ниспадающее широкими, мягкими складками до самого каменного пола. Поверх него был надет изысканный корсет, богато расшитый серебряной и золотой парчой с замысловатым растительным узором, напоминающим переплетение колючих пустынных лиан. Рукава, начинающиеся от самого декольте, заканчивались широкими, тяжелыми раструбами, которые при каждом её движении колыхались, словно крылья огромной ночной птицы. В глубине выреза, на гладкой, молочно-бледной коже, мерцал тонкий кулон на золотой цепочке, и его камень, казалось, впитывал в себя рыжий свет факелов, чтобы затем изливать его обратно мягким, внутренним сиянием. Но главным сегодня был не наряд, а её прическа и корона — она превзошла саму себя, создавая этот образ. Её длинные, густые, цвета крови и заката волосы, которые обычно непокорно рассыпались по плечам, сегодня были искусно заплетены в сложную, тугую косу, уложенную на затылке в изысканный узел. Однако это был не просто узел — в него была вплетена невероятная, устремленная вверх золотая диадема, выполненная в виде двенадцатиконечного светила, подобного пылающему солнцу. Каждый луч этой короны был усыпан мелкими прозрачными кристаллами, которые переливались всеми цветами радуги, ловя блики огня. От центрального кольца диадемы, оплетая её голову, виски и шею, спадали тончайшие золотые цепи, унизанные десятками прозрачных, похожих на капли застывшей воды, кристаллов. Они звонко переливались и колыхались при малейшем повороте головы, стекая по обнаженным плечам и ключицам, создавая на её бледной коже призрачный, драгоценный дождь. Эта корона, эта сеть из золота и хрусталя, делала её образ одновременно божественным и устрашающим, словно она была живым воплощением какой-то древней, неумолимой силы, перед которой даже боги могли бы отступить. Когда она медленно повернула голову, и золотые цепи зазвенели, послышался тихий, мелодичный перезвон, похожий на шепот далеких колокольчиков. Её хищные, миндалевидные глаза цвета раскаленных рубинов скользнули по коридору, пронзая темноту. В этом образе, в этом тяжелом, торжественном наряде и в этой сияющей короне, она казалась не просто дочерью Сета — она была живым знамением, пророчеством, сошедшим с древних папирусов. И даже стоя неподвижно, в окружении каменных стен и дрожащих теней, она все равно оставалась той же опасной, текучей, как миражи, стихией — но теперь, облаченная в золото и белый шелк, её стихия обрела зримую, совершенную форму, которая одновременно пугала и завораживала любого, кто осмеливался поднять на неё взгляд. — Благодарю Шенти, воистину это достойная работа. — Урет крутясь перед зеркалом была довольна результатом. — Очень хорошо, что ты будешь у нас. — Идемте, матушка нас заждалась.