Состояние души

День третий после встречи. Фридрих Паулюс стоял перед деревянным крыльцом городской больницы уже пять минут. Или десять. Он сбился со счёта. Солнце пекло нещадно, начищенные сапоги блестели так, что в них можно было смотреться как в зеркало, а в руке он нервно комкал фуражку, чувствуя себя мальчишкой, который впервые пришёл к девочке на свидание. — Ты офицер, — мысленно сказал он себе. — Ты гауптман. Ты прошёл не одну кампанию. Ты не имеешь права бояться какой-то девушки. Она не была «какой-то». Она была — Мария Николаевна. Он глубоко вздохнул, поправил мундир (в который уже раз), поднялся на крыльцо и толкнул дверь. Внутри пахло йодом, чистотой и... Пирогами? Фридрих моргнул. Это был самый странный больничный запах в его жизни. — Вы к кому? — спросила полная женщина в белом халате из-за стойки регистратуры. Она смотрела на него с явным подозрением. Фридрих напрягся. Он готовился. Он выучил фразу. — Мне нужна... — он запнулся, вспоминая. — Мария. Больница. Нужна Мария. Женщина прищурилась: — Мария? Какая Мария? Тут Марий — как собак нерезаных. — Мария... Николаевна, — выдавил он, чувствуя, как его уши начинают гореть. — Она. Врач. Женщина оглядела его форму, потом его лицо и вздохнула. — Машенька, к тебе пришли! Из боковой комнаты высунулась знакомая голова с хвостиком и синими глазами. Маша увидела его и сначала застыла, а потом улыбнулась так, что у Фридриха сердце пропустило удар. — Фридрих? — она вышла, вытирая руки о полотенце. — Вы... Ко мне? — Да, — сказал он слишком громко, а потом шёпотом добавил: — То есть... Я... У меня... — он мучительно вспоминал заготовленную фразу, но от её взгляда все немецкие и русские слова перемешались в его голове в кашу. — У меня... Голова. Болит. Она моргнула. — Голова болит? — Да! — он обрадовался, что она поняла. — Очень. Сильно. Болит. Тут, — он ткнул себя в висок. — И тут, — он обвёл рукой вокруг головы. — Весь голова. Болит. Маша смотрела на него с нечитаемым выражением. Её губы дрогнули. — То есть... У вас болит голова, и вы пришли... В больницу? — Да, да, да. Больница. Лечить. Голова. Помогите, — он сложил руки в умоляющем жесте и понял, что выглядит как полный идиот. Но отступать было некуда. Маша закусила губу. Её плечи начали подрагивать. — Фридрих, — медленно произнесла она, и в её голосе явно слышалась борьба со смехом. — Вы... Вы хотите, чтобы я вас... Полечила? — Да! — выпалил он. — Пожалуйста. Очень. Лечите. Она не выдержала. Засмеялась — громко, заливисто, и этот смех разлетелся по всему коридору, заставив регистраторшу нахмуриться ещё больше. — Господи, Фридрих, — выдохнула она сквозь смех, вытирая слёзы. — У вас явно не голова болит. Он застыл, чувствуя, как снова краснеет. — А... Что? — Сердце у вас болит, — сказала она, глядя на него с такой теплотой, что он забыл все свои заготовленные фразы. — Пойдёмте, я вас чаем напою. С пирожками. Это, между прочим, лучшее лекарство от головной боли, которое я знаю. Она взяла его за руку — легко, невесомо, будто это было самое естественное действие в мире — и повела за собой в комнату.

***

Она привела его в небольшое помещение, которое, судя по всему, использовали как импровизированную столовую. Старый дубовый стол, покрытый скатертью, два стула, на подоконнике — горшок с геранью. И запах пирогов — божественный, домашний, что у Фридриха закружилась голова. — Садитесь, господин гауптман, — Маша махнула рукой на стул, а сама засуетилась у маленького шкафчика, доставая чашки. — Чай у нас простой, заварной. А пирожки — с капустой. Любите капусту? Фридрих сел, аккуратно положив фуражку на колени, и судорожно переводил взгляд с пирожков на неё и обратно. — Я... да. Капуста — хорошо. Очень хорошо, — выпалил он. — Д-да, спасибо. Она улыбнулась, ставя перед ним чашку с дымящимся чаем и тарелку с румяными пирожками. — На здоровье, — сказала она по-русски, а потом добавила уже на смеси двух языков: — Только осторожно, горячие. Язык обожжешь. Он моргнул, пытаясь разобрать. «Язык... что?» Судя по интонации, она его предупреждала, так что он аккуратно подул на пирожок и откусил маленький кусочек. — Ой! — вырвалось у него. — Очень вкусно. Очень, — он закивал так часто, будто пытался убедить её в этом на ментальном уровне. Маша села напротив, подперев голову рукой и смотря на него с явным любопытством. — Фридрих, — медленно произнесла она, — зачем вы на самом деле пришли? Он подавился чаем. — Я... — он закашлялся, покраснел до ушей и замахал руками. — Голова. Болит. Я говорил. — Ага, — она хитро прищурилась. — И вы, значит, специально пришли к мне, потому что я — единственный врач в Липецке, который лечит головы? — Да, — сказал он без малейшей заминки. — Вы — лучшая. Я знаю. Она фыркнула, не сдержав смех. — Вы даже не знаете, кто я и что умею. Может, я вообще лечу только зубы, а вы пришли с головой. Фридрих растерянно заморгал. Зубы? Он что-то слышал про зубы. «Zähne» по-немецки. Но при чём здесь голова? — Зубы? — переспросил он.— Нет, у меня зубы... они... Они не болят. Только голова. Маша перестала улыбаться и внимательно посмотрела на него. Тихо стало в комнате — только тикали часы на стене и слышно было, как за окном чирикают воробьи. Потом она медленно наклонилась вперёд и совсем тихо спросила, чуть коверкая слова, но тёплым, мягким голосом: — Фридрих... Ты... Ты русский понимаешь... Плохо, да? — Очень плохо, — признался он честно, глядя ей прямо в глаза. — Очень-очень. Она кивнула, будто это было для неё важным открытием, и откинулась на спинку стула. — Тогда я буду говорить... Проще. И медленно. Договорились? — Д-да, — его голос дрогнул. — Я постараюсь. Она улыбнулась, взяла пирожок с его тарелки, отломила кусочек и положила в рот, явно наслаждаясь его смущением. Он смотрел на то, как она жуёт, и чувствовал, что его «головная боль» внезапно стала невыносимой — потому что единственное лекарство сидело напротив и жевало пирожок с капустой. — Мария, — сказал он вдруг, и голос его прозвучал серьёзно. — Я... Я хочу учить русский. Буду учить. Чтобы... Чтобы говорить с вами. О многом. Хорошо. Она замерла с пирожком на полпути ко рту. Какое-то мгновение смотрела на него, хлопая длинными ресницами, а потом на её лице медленно расплылась такая тёплая улыбка, что он почувствовал, как сдаётся окончательно. — Ну что ж, Фридрих, — сказала она и откусила ещё кусочек, щурясь от удовольствия. — Учиться — это хорошо. Я помогу. Он сидел, смотрел на неё и понимал, что окончательно пропал. И это было лучшее чувство в его жизни.

***

Чай допит, пирожки съедены (три штуки Фридрихом, два — Машей, а один она отдала ему "на дорожку", завернув в чистую тряпицу). Фридрих сидел, чувствуя, как внутри разливается тепло — от чая, от пирожков, от её улыбки. Ему хотелось сидеть здесь вечность, слушать, как она говорит, даже если он понимал каждое третье слово. — Ну что, Фридрих, — сказала Маша, вставая из-за стола и поправляя халат. — Тебе пора, да? Товарищи, наверное, уже тебя обыскались. Он вздохнул, понимая, что она права. Но так не хотелось уходить... — Да, — сказал он, поднимаясь. — Пора. Спасибо... за чай. И за... голову. Голова прошла. — Давай я тебя научу паре фраз, — сказала она, подходя ближе. — Повторяй за мной. Он вытянулся по струнке, как на плацу, готовый запоминать каждое слово. — «Спасибо за чай», — медленно произнесла она, глядя ему в глаза. — Спаси-бо... за... чай, — повторил он, старательно выговаривая каждый слог. — Отлично! — обрадовалась она. — Теперь: «Приятно было познакомиться». Фридрих нахмурился, прокручивая в голове, и выдал: — Приятно... было... паз-на-ко-мить-ца. — Ой, ты молодец, — она не сдержалась и хлопнула в ладоши. — Последнее: «До свидания». — До свидания, — выдохнул он и добавил, глядя ей в глаза и переходя на немецкий: — До встречи. Я приду завтра. Голова... Может быть, опять заболит. Маша покачала головой, но улыбнулась так, что у него всё внутри перевернулось. — Ладно, Фридрих. Я буду ждать твою голову. А теперь иди, — она легонько подтолкнула его к выходу. — А твои решат, что тебя похитили. Он вышел на крыльцо, сжимая в руке тряпицу с пирожком, и обернулся. Она стояла в дверях, в белом халате и с сияющими глазами. — До свидания, Фридрих! — крикнула она по-русски и помахала рукой. — До свидания! — крикнул он в ответ, чувствуя себя самым счастливым человеком в Липецке. — До завтра! И пошёл к штабу, стараясь не идти вприпрыжку. Сослуживцы встретили его с подозрением. — Фридрих, ты где был? — спросил коллега, скептически разглядывая его румяное лицо и тряпицу с пирожком. — И что это у тебя? — Это... Подарок, — гордо ответил Фридрих, пряча пирожок за спину. — И я был... На прогулке. — На прогулке, — повторил коллега, обмениваясь многозначительным взглядом с другим офицером. — С кем? Фридрих гордо выпрямился, чувствуя, как на его лице расплывается дурацкая улыбка. — С врачом. Она лечила мне голову. Офицеры переглянулись, с трудом скрывая усмешки. — И вылечила? — Не совсем, — мечтательно протянул Фридрих, заходя в комнату. — Боюсь, это займёт... Много времени.