286.4

Куромаку кликнул по кнопке «Печать» и сложил руки, ссутулился, ожидая реакции принтера. Гудение застало его врасплох, заставив вздрогнуть, и он откинулся на спинку стула, уже не рискуя отводить от техники глаз. Что-то всё же пошло — умудрилось пойти — не так. Куромаку пронаблюдал, как принтер выдал листы зелёной бумаги, и пришёл в себя и остановил печать только к третьему листу. В неверии схватился за те, что получил, повертел в руках — красивая изумрудная цветная бумага, графики на ней распечатались хорошо, но работать с ними было бы неудобно из-за низкой контрастности.  «Когда Вару успел? Я оставил принтер без присмотра на минуту, когда выходил в гостиную. И главное, почему я не заметил подмены перед тем, как запустить печать? Надо… надо больше отдыхать. Зачем это всё?» Куромаку осмотрел комнату в поисках нормальных белых А4, но не нашёл — то ли по чьему-то злому умыслу, то ли потому, что опускались руки, то ли потому, что их здесь просто не было и не должно было быть. Вздохнув, выключил компьютер Фёдора и принтер, расправился с испорченными листами и вышел в коридор. Из гостиной шумело: о чём-то спорили, перекрикивая телевизор, кто-то требовал замолчать и дать послушать. Куромаку вздохнул, ненадолго закрыл глаза, а кода открыл, перед ним стоял Габриэль.  — Ищешь место потише? Куромаку кивнул.  — Пойдём.  Они вышли из квартиры, и Габриэль повёл Куромаку на верхние этажи. Пролёт за пролётом, город в маленьких лестничных окнах становился всё площе, дальше, и в воздух просачивался запах сырой штукатурки и запустения. Габриэль поднимался быстро, со знанием пути, хватался за перила не для поддержки, а чтобы оттолкнуться и легче взлететь по стёртым до пологости ступеням, и Куромаку в какой-то момент потерялся в следовании за ним и забыл, где находится. А потом они пришли.  Габриэль остановился там, где лестница погружалась во тьму — выше был только чердак, — подошёл к единственной на площадке двери и остановился. Задумался, потом нерешительно стукнул пару раз. Ответа не последовало, и тогда он вытер ноги о коврик, открыл дверь и зашёл. Квартира была пуста от жителей и от мебели. Только в маленькой комнате с занавешенным окном на полу лежали тонкий матрас, одеяло и подушка, которую Куромаку сразу узнал: клоны были уверены, что она не пережила очередную весеннюю уборку и была выкинута с дивана прямо в небытие. Габриэль занял край матраса и схватил и обнял подушку, Куромаку устроился рядом, осматриваясь. Бледно-жёлтые обои с незамысловатым рисунком покрывали две стены, а две другие имели только их следы. В стену напротив окна было забито несколько гвоздей, на которых когда-то висели картины, судя по ярким, по сравнению с выгоревшим фоном, квадратам под ними.  — Тут никто не живёт? — спросил Куромаку тихо, потому что громче говорить здесь казалось странным. — Сколько я здесь был, никто не приходил.  — Вероятно, хозяева переехали, а квартиру оставили за ненадобностью. Куромаку посмотрел на Габриэля, погружённого в мысли о чём-то своём, и не стал спрашивать, как он впервые сюда попал. Но тот ответил сам: — Тут всегда открыто. И тихо. Можно приходить, когда захочется.  — Ты часто тут проводишь время?  — Иногда.  Габриэль откинулся назад, всё так же обнимая подушку, и оказался лежащим наполовину на матрасе, наполовину на полу — рассохшемся паркете. Куромаку подвинулся и протянул руку, чтобы помочь ему перелечь целиком на мягкое. Габриэль взялся за него и позволил перетащить себя в удобную позицию, не отрывая глаз от потолка. На секунду замявшись, Куромаку лёг рядом. На двоих места хватало не вполне, но немного полежать можно было. Выждав несколько минут для верности, чтобы пустота комнаты перестала так давить сверху, Куромаку повернулся на бок лицом к Габриэлю, подложил локоть под голову — и сразу заснул.  Когда он проснулся, уже темнело. В комнате горела люстра — две лампочки из пяти. Под головой у него была многострадальная подушка, очень мягкая, а Габриэль сидел рядом, покачиваясь из стороны в сторону. Куромаку сел — всё тело ломило, переносица и щёка ныла от вдавленных очков, которые он забыл снять, — и принял от Габриэля кружку горячего чая. Пар грудился над ней, взмывал, завиваясь в новые и новые вихри. Габриэль взял вторую кружку с подноса, стоящего тут же с несколькими конфетами в обёртках помимо чая, и некоторое время держал её, грея руки.  — Здесь всё есть, — ответил он на немой вопрос. — И работает. Надо только в розетку включить. Куромаку с удовольствием отпил чай и сказал:  — И всё же нам не стоит тут находиться. Хозяева могут вернуться в любой момент. И, помимо прочего, это незаконно.  Он произнёс эти слова ровным учительским тоном, потому что надо было, но не поверил в них ни капли. В этой квартире было хорошо. Тихо. Мысли могли течь, куда им вздумается, помимо берегов обязательности, и это походило на отдых, особенно после сна, — и присутствие Габриэля к этому располагало. Куромаку сказал себе, что переночует тут всего разок, прежде чем вернуться к повседневности в квартире Фёдора, составлявшей его жизнь, и с утра они действительно вернулись, и он односложно ответил на вопросы о своём отсутствии, но уже после обеда того дня он поднимался по лестнице за Габриэлем, держа в руках стопку из нескольких книг. Габриэль же размахивал ещё одной похищенной с дивана подушкой, а на другом плече держал свёрнутый в рулон огромных размеров плед неизвестного происхождения. В квартире раздвинули шторы, впустив голубизну неба и сонный городской пейзаж внизу. Огромный плед по развёртывании оказался одеялом (интересно, где проходит эта грань?), и его, сложив вдвое совместными усилиями, положили на пол в качестве второго матраса. И Куромаку устроился и читал, забыв про всё, а Габриэль то лежал рядом, то что-то спрашивал, то ушёл куда-то и вернулся через час — и сделал полдник из того, что нашлось в неплохо сохранившемся холодильнике. И, казалось бы, его уход и появление продуктов должны были быть как-то связаны, но Куромаку не заметил, чтобы он, вернувшись, шуршал магазинными пакетами. Потом Габриэль снова куда-то ушёл. Стемнело. У Куромаку закончились книги, и он решил сходить в квартиру Фёдора взять новые. Задёрнул в комнате шторы, напоследок окинув взглядом горящие окна города, выключил люстру и вышел, притворив за собой дверь. На лестничной клетке было прохладно, и он спустился бегом, чтобы согреться.  В квартире Фёдора стояла тишина. И пустота. У создателя всё ещё шли пары, а остальные клоны, как Куромаку вспомнил, сегодня собирались в кино на ужастик. Может, Габриэль отправился с ними. Куромаку не успел пройти до конца коридора, как остановился, услышав скрип. Тяжёлый, тонкий звук откуда-то сверху. Куромаку достал из кармана брелок-лазерную указку со встроенным фонариком — маленькую, практичную вещь, вертеть которую в руках помогало ему думать, — включил фонарик и направил бледный круг света в гостиную, прежде чем шагнуть туда самому.  Свет выхватил Габриэля, сидящего на люстре. Она скрипела, качаясь скорее от сквозняка, чем от него: он был неподвижен, даже глаза — особенно глаза, — которые смотрели прямо на Куромаку.  — Габриэль. Что ты там делаешь?  Ответ последовал только через минуту.  — Никого нет.  — Они в кино. Создатель учится. — Куромаку подошёл ближе, отводя фонарик так, чтобы не слепить Габриэля. Люстра продолжала скрипеть. Свет фонарика дрожал на её металлических частях и призрачно зажигал плафоны.  — Если бы с ними что-то случилось, мы бы почувствовали, — добавил Куромаку, постепенно угадывая, в чём дело. — Откуда ты знаешь?  — Я… — Действительно, откуда? Это просто так есть. Потому что нечто столь важное не может быть вне его контроля. — Я не знаю. Но это правда. Всё хорошо, ты можешь спуститься.  — Н-не могу.  — Почему?  Вместо ответа Габриэль сильнее стиснул люстру бледными пальцами.  Куромаку повторил слова успокоения ещё несколько раз, не они не достигли цели. Вздохнув, он выключил фонарик — комната погрузилась во тьму, — вытянул руку и направил лазерную указку себе на грудь. Красная точка дрогнула вместе с его рукой, сделала несколько неровных кругов в области сердца.  Габриэль сжался и прыгнул. Люстра мучительно взвизгнула. Указка свалилась на пол, от удара переключилась в режим фонарика и прокатилась по полу, разливая бледный свет и мыльные тени по мебели и стенам. Куромаку шатнулся от обрушившейся на него тяжести, но поймал, удержал Габриэля, помог обвить себя за шею, закрыл глаза, когда голова того легла ему на плечо. Простояв с ним минуту, Куромаку осел на одно колено и усадил Габриэля, чтобы дать рукам отдохнуть, но объятий не разжал. — Видишь. Всё хорошо. Что тебя напугало? — Нужно ли знать, в чём заключается страх, чтобы помочь с ним справиться?  Куромаку этот вопрос застал врасплох.  — Это было бы затруднительно. Я не смог бы тебе помочь, не зная сути проблемы, — ответил он по размышлении. — Но если ты про это, нет, тебе не нужно объяснять мне, чего ты боишься, если ты просто хочешь побыть со мной для спокойствия. Габриэль прижался к нему, мелко дрожа.  Ночь, до этого казавшаяся обычной, безобидной, сгустилась во что-то враждебное. Что видел в ней Габриэль, о чём Куромаку и подумать не мог?  Он мог видеть что угодно, и это что-то не поддавалось рационализации. Нужно ли рационализировать страх? Это единственный способ?  Кошки порой замирают и смотрят в пустоту, как будто увидев призрака, — так кажется их хозяевам. Это объясняется тем, что их органы чувств развиты значительнее, чем у человека, и их внимание привлекают звуки, которые человек не замечает. Шум пылесоса в соседней квартире для них — знак опасности. Людям это поведение может казаться забавным, странным, даже жутким, но для кошек это просто реальность, в которой они живут. Так и Габриэль. Он воспринимает мир иначе, чем остальные клоны, он куда чутче и проницательнее. Его мир ярче в деталях, прошит невидимыми связями и паттернами, и многое в нём не имеет простого объяснения. Это всё, что Куромаку может представить, описать про себя словами, но не понять. Если бы… если бы только он сумел увидеть мир Габриэля, он бы не испугался, что бы ни нашёптывала ночь и почему-то пустой дом. Он бы сумел объяснить, встретить, прикоснуться, разложил бы всё по полкам почти механически, как ему хорошо удаётся, и—  Он не мог этого сделать, как бы ни хотел. Габриэль всё так же держался за него, дрожа, а он мог только догадываться. — Пойдём спать. Когда мы проснёмся, они, скорее всего, уже вернутся, — предложил Куромаку.  Габриэль притих, не возражая, но не предпринял движений, так что Куромаку отнёс его сам к своей постели в углу и оставил там, пошёл осмотреть квартиру на предмет невыключенной электроники, запер входную дверь. Когда вернулся, Габриэль так и сидел на краю одеяла, не ложась, и Куромаку лёг первым. Габриэль посмотрел на него с минуту, не будучи целиком здесь — прислушиваясь к звукам дома, — и юркнул к нему под одеяло, внеся в тёплое пространство прохладу. Куромаку обвил его шею рукой и прижал к себе. Места двоим хватало, и тепла, как оказалось, тоже, потому что уже скоро под одеялом восстановилась комфортная целостность температуры. Всё было хорошо.  Вернувшаяся с прогулки толпа клонов разбудила их около полночи. На следующий день Куромаку и Габриэль снова оказались в квартире на последнем этаже. Куромаку думал, что они идут прибраться перед тем, как оставить её на какое-то время, ведь после вчерашнего тревога ещё не исчезла из поведения Габриэля и ему должно было хотеться проводить время дома. Но уборка незаметно превратилась в очередную полузаконную посиделку на полу с чаем и книгами.  — Сейчас ты не волнуешься за то, что делают остальные? — спросил Куромаку между прочим, открыв окно и возвращаясь на пол.  — Нет. Я знаю, что они делают.  — Каким образом?  — Слышно. Через стены. Всех сразу, не так, как внизу.  — Должно быть, потому, что мы в отдалении. Возможно… И чем же они сейчас заняты?  Габриэль повернул голову под странным углом, который, на взгляд Куромаку, ничего не добавил бы к слышимости, минуту послушал и сказал:  — Создатель рисует на кухне. Седьмой спрашивает его. Остальные смотрят телевизор, и…  Куромаку закрыл глаза и тоже стал слушать. Что-то шумело и капало в перекрытиях, где-то бились об окно ветви дерева. В их же квартире… Куромаку представил, где она, задержал дыхание, чтобы не сбиваться, и, ему показалось, услышал. Не голоса, а присутствия, все семь, и то, что у них всё было в порядке, хотя Пик, конечно, мог ворчать, а Феликс злиться, но всё же…  Это могла быть просто догадка, основанная на опыте, достаточно убедительная, чтобы в неё поверить. Это могла быть духовная связь. Обе ненадёжны, и, конечно, Куромаку ничего не узнал бы о состоянии квартиры, пока не увидел её своими глазами, но всё же… Куромаку открыл глаза. Сквозняк проникал в окно и стелился по полу, лизал ладони и колени. На душе у него было необычно легко и прозрачно. Он не мог понять, как Габриэль ощущает мир, но мог попытаться, отпустить собственные чувства и воспринять реальность заново с большим вниманием, и это несло в себе особое удовольствие. Может быть, однажды он поймёт, и тогда в случае необходимости его слова утешения для Габриэля не будут просто словами.  — Тебе нравится сюда приходить, потому что спокойно и при этом всех слышно?  — Да. И мне не одиноко, вот. — Габриэль приподнял за угол подушку. — Она напоминает про всех. А теперь их даже две. А когда ты здесь, не одиноко совсем. Домой они заглянули на ужин, а ночевали снова наверху, на полу в центре комнаты. Куромаку хотелось понять, что может пугать Габриэля по ночам, поэтому, хотя и закрыл глаза, он внимательно, целенаправленно воспринимал соседнее присутствие. Итак, если просыпался Габриэль, просыпался и Куромаку. Как же Габриэль, оказывается, чутко спал! Наверное, каждые пятнадцать минут Куромаку просыпался к шорохам в стенах; проблескам за окном — чьим-то поздно вернувшимся домой фарам; редким крикам заблудившихся в городе птиц; голосам на лестнице; гулким шагам, вороватому журчанию ключей в замке, словно вернувшиеся знали, что будят; усталому потрескиванию старой электроники, вздыхающей во сне.  Один раз, очнувшись, Куромаку увидел напротив чёрные глаза Габриэля, рассеяно сверлящие его, и почувствовал тепло его пальцев, переплетённых с собственными. «Я почти спал… Утро казалось таким близким», — пронеслось у него в голове слегка недовольно, но потом он почувствовал, как Габриэль сильнее соединил их руки, как бы исследуя, каково это, с нежным любопытством, и что-то усталое и испуганное от пробуждения рухнуло у Куромаку в плечах, и он сразу же снова провалился в сон, сдавшись тонкому матрасу и жёсткости рассохшихся досок под ним.  Он проснулся, когда совсем рассвело. Габриэль спал, прижав подушку к животу. Шерстяное одеяло под ним всё смялось и перекосилось за ночь, а волосы у него были сильно наэлектризованы и липли к одеялу или стояли дыбом. Куромаку подумалось, что он только что заснул: когда все уже легли и ещё не встали, и даже птицы взяли перерыв, и он, Куромаку, наконец-то спокойно спал рядом.  Пока они завтракали, Куромаку заметил, как Габриэль бегал глазами по сторонам перед каждым кусанием бутерброда, и спросил:  – Тебя что- то беспокоит? – Немного.  – Что именно?  – Не знаю. В основном звуки. – Ты когда-нибудь бываешь полностью спокоен? — Полностью — никогда. Разве кто-то так может?  Куромаку задумался. Его самого в этот момент, наверное, ничего не беспокоило. Тело не подавало сигналов тревоги. Но чем дольше он искал, тем больше находил; подключились воспоминания — до того, как он привык проводить время в этой квартире, дома расслабляться не получалось ни на секунду: всё время что-то шло не так, и жизнь проходила в постоянном подсознательном ожидании опасности, которое и сейчас никуда не ушло, а только притихло.  Это было интересное наблюдение. Впереди было больше. Куромаку продолжил слушать.  Так прошли несколько дней. Вольный распоряжаться своим временем, как пожелает, Куромаку стал выбирать дом, заглядывать туда ненадолго, но часто, без особой надобности, даже ни с кем не заговаривая, но всё же — возвращаться,  – к своему собственному удивлению: он не ожидал, что это случится так скоро. Небольшой «отпуск» пошёл ему на пользу, и он всё чаще улыбался – по крайней мере, про себя, – при виде остальных клонов и маленьких сцен их жизни, без каждой из которых она не имела бы смысла.  Произошло и более неожиданное: вернулось желание продолжить работать над статьёй. Той, с которой всё началось и от которой его тогда стало воротить. Однако теперь он захотел снова распечатать необходимые материалы – в традиционном формате было проще с ними работать и не так уставали глаза – и наконец дописать, а дальше проверить, отправить… Это было нормально, как раньше. Повседневность впустила его в свои берега, знакомые, понятные и уютные.  Это чувство расцвело в нём окончательно в полдень выходного дня. Он заложил книгу, потянулся и встал с матраса, проверил холодильник — оказалось пусто, — сказал Габриэлю, что скоро вернётся, и отправился домой.  Там его появление было замечено, так как клоны, на редкость, не были ничем особо заняты. Феликс поприветствовал его от балконной двери и позвал пить чай, а потом добавил, вспомнив: — Куромаку, ты не видел, куда делась полосатая подушка с дивана?  Куромаку неопределённо мотнул головой и зашёл в комнату Фёдора. Хотя Габриэль забирал подушку, когда все были дома, никто не заметил. Это было занимательное свойство; наверное, из-за таких людей появилось поверье о барабашке.  На этот раз никто и ничто не помешало ему распечатать листы. Он стоял над принтером, обхватив себя за локти, и равнодушным невидящим взглядом наблюдал, как листы с гудением выползали один поверх другого, и графики и таблицы мельтешили, сливались в одно целое, теряли смысл… Он не знал, что с ним происходило, но только когда принтер в последний раз кашлянул, стало неестественно тихо. Показался странным акт печати, нерациональным – нахождение в квартире. Как будто он был в этом мире за чем-то другим, но забыл и отвлёкся на мелочи… У Куромаку дрожали плечи. Он весь дрожал. Он заметил это, когда из рук выскользнули листы, разлетелись по полу. Незнакомое, ни на что не похожее чувство слёз на щеках жгло кожу, и от него слёзы текли ещё сильнее. Плакал ли он раньше когда-нибудь? Не может вспомнить. Куда-то делось прошлое, настоящее, будущее, перед глазами только и есть, что одна переливающаяся рябью картинка — знакомый стол, знакомый книжный шкаф, только незнакомые буквы на корешках книг. Куромаку смотрел в одну точку, чувствуя себя глупо, а слёзы текли и текли, очки неприятно липко касались мокрого лица, но это происходило как будто не с ним. О чём он думал до этого? Что случилось до этого, чтобы сделать с ним это?  Куромаку пошатнулся, привалился плечом к шкафу, схватился за лицо. Рука почувствовала влагу… Почему он всхлипывает так беспомощно? Какое незнакомое чувство удушения, как тяжело и тесно в груди.  Габриэль подошёл сзади. Куромаку повернул голову, чтобы посмотреть на него с сожалением, виновато, и встретил нечитаемый, как обычно, взгляд, а потом слёзы потекли с новой силой — не из-за какой-то мысли или чувства, а просто так, потому что пришло им время, — и Габриэль скрылся за мутной пеленой. Он молча ждал чего-то, а Куромаку продолжал плакать, всхлипывая и по-детски вытирая запястьями глаза. Руки Габриэля легли ему на плечи, а потом обняли, как бы говоря: «Спасибо». Куромаку обнял в ответ и зарылся в чужое плечо так сильно, как мог, чтобы не упираться очками, но Габриэль дёрнулся почти раздражённо и положил ладонь ему на затылок, как бы убеждая, что ему было бы комфортно и более тесное прикосновение. Куромаку подчинился.  Они стояли так, Габриэль слегка раскачивался и изредка, когда вспоминал, поглаживал его по затылку — не мешал плакать. Время шло как-то иначе, словно через перегородку от них, и весь мир шумел где-то на заднем плане.  *** Куромаку сумел незаметно скользнуть в ванную и умыть лицо, так что к чаепитию присоединился в почти нормальном виде; занятые начавшейся ещё до него суетой, клоны рассаживались, не задавая вопросов, что было к лучшему: он ещё не совсем мог говорить.  Ромео налил всем чай, параллельно споря о чём-то с Пиком; оба замолчали, когда Вару перебил их остротой. Данте одобрительно фыркнул, одновременно развернув конфету, чтобы спрятать звук, но Зонтик, сидящий рядом, наверное, услышал, потому что слегка наклонился в его сторону и робко улыбнулся, как бы объединяя их эмоции. На балконе что-то грохнуло, а потом Феликс и Фёдор втащили в комнату мольберт; Фёдор неохотно проводил взглядом то, что обрушилось снаружи, что бы это ни было, и закрыл дверь, и оба сели за стол. Габриэль уже тоже был там — когда успел подсесть? — и грел руки о кружку, наблюдая за остальными. — Да нет… Надо просто вылезти на улицу порисовать, пока погода хорошая, — смеясь, возразил Фёдор в ответ на подкол Вару. За столом поднялась болтовня, обычная, спокойная… «Как легко потерять суть жизни в её внешних проявлениях… вместо того, чтобы найти её в них», — подумал Куромаку, и это была не мысль, а скорее просто слова, появившиеся у него в голове. Феликсу не сиделось — он пошёл выключить телевизор и спросил, замерев у дивана: — Подождите, здесь были эти подушки? Эй! Это же та, потерянная!  Куромаку повернул голову вместе со всеми, а потом мельком посмотрел на Габриэля. Тот показал что-то среднее между знаком мира и жестом «окей» с другого конца стола, из чего Куромаку сделал вывод, что всё под контролем. После чая Куромаку выбежал из квартиры и поднялся на пару пролётов — Габриэль следовал за ним. Не надо было добираться до последнего этажа, где лестница упиралась в темноту, чтобы услышать голоса сверху: один звенел через пролёты, перила, перекрытия, второй глухо отвечал ему, и что-то ворочали, щёлкали колёсиками чемоданов о стёртые до пологости ступени — въезжали; и это было очень скучно, закономерно и правильно, из тех вещей, что случаются каждый день.  Это всё, не правда ли? Наверное, на гвоздях снова повиснут картины и будут, хотя выгорать на солнце, всё-таки смотреть в окно на голубое небо и плоский город под ним — Куромаку подумал так и прижался спиной к холодной гладкой стене, а потом съехал по ней, пока не сел на лестнице. Габриэль опустился на корточки рядом с ним, с минуту внимательно посмотрел то на него, то вверх, на звук, где продолжали ходить и обсуждать и, наверное, открыли окно, чтобы сквозняк радостно трепал шторы, приветствуя хозяев.  Куромаку закрыл глаза. Габриэль спросил: — Ты понял? — Нет никаких ответов, — ответил Куромаку, подумав. — Кроме тех, которые мы даём.