Transfero

Transfero Глава 1. Последний Малфой После войны волшебный мир напоминал разбитую вазу — осколки блестели, но собрать их заново было невозможно. А для Драко Малфоя война не закончилась с падением Тёмного Лорда, она продолжилась в тишине руин Малфой-Мэнора, где эхо криков и проклятий сменилось тихим, но неумолимым угасанием его матери. Нарцисса Малфой, некогда ледяная королева светских салонов, сломалась не от битв, а от проклятия Волдеморта. Это случилось не в Запретном лесу. Это случилось раньше, в гостиной Малфой-Мэнора, когда Волдеморт ещё был жив и всё ещё считал их дом своим штабом. Нарцисса вошла просить за Драко. Она уже знала, что задание убить Дамблдора сломало её сына, знала, что он не справится с новым приказом. Она встала перед Лордом на колени, впервые в жизни, и попросила пощады. Волдеморт улыбнулся той самой улыбкой, от которой кровь стыла. — Ах, Нарцисса… — прохрипел он, а следом поднял палочку, почти ласково провёл кончиком по её щеке и тихо сказал: — Ты ведь любишь своего мальчика больше жизни, правда? Тогда я дам тебе время доказать ему свою любовь. Он прижал палочку к её груди, прямо к сердцу. — Mors lenta per sanguinem. Обжигающее проклятие вошло в её грудь, будто туда влили расплавленный свинец. Всё тело горело, тряслось от боли, ей хотелось кричать, но Нарцисса только сжала зубы так, что те хрустнули. — Ты будешь умирать, пока я жив. «Будешь нести это наказание за свою глупость», —прошептал он ей прямо в лицо и громко расхохотался. — А когда я умру… умрешь и ты. Это будет медленно и мучительно, ты успеешь возненавидеть каждое своё дыхание. Каждое утро будешь открывать глаза и вспоминать свой опрометчивый поступок. Нарцисса ничего не сказала лишь болезненно улыбнулась и медленно поднялась. Ноги не держали, но она встала и сделала реверанс — идеальный, как на королевских приёмах. Выйдя из приёмной, где обитал Лорд, она пошла через большой зал, где сидел Драко и, проходя мимо, ласково улыбнулась сыну. Если бы она сказала, рассказала бы правду, Драко никогда не позволил бы себе жить дальше, зная, какой ценой куплена его жизнь. Она предпочла умирать молча. Пока сын не начал замечать чёрные вены на её руках. Через три месяца после войны. Он нашёл мать в её спальне: она корчилась, вены на руках и шее во время припадка становились чёрными, как чернила, кожа серела, глаза налились кровью, его хрупкая мать кричала в агонии, как выброшенная на лёд рыба хватала ртом воздух. Целители из Мунго отказались даже заходить в Мэнор. Другие же, те, кто осмеливался помочь, разводили руками. Никто не знал, как лечить настолько темную магию. Проклятье пожирало Нарциссу изнутри: со временем кровь, вены, сосуды чернели как паутина под кожей и уже не приходили в норму, а магия угасала, словно свеча на ветру. Нарцисса потеряла сознание в третий раз за день; её губы посинели, а из носа шла тёмная, как смола, кровь. Она кричала и молила, чтобы её убили. Чтобы эта боль, пожирающая её изнутри, закончилась. «Он понял, что мать умирает по-настоящему. И начал рыться в книгах. Ночь за ночью. Пока не нашёл». Драко ворвался в библиотеку. Он уже перевернул всю медицинскую секцию, все тома по проклятиям Тёмного Лорда, все записи о «Mors lenta per sanguinem». Ничего. Ни слова о том, как остановить. Все те книги, которые Люциус собирал годами, все те гримуары, которые он забирал силой, не давали толку. Малфой-младший медленно сполз по стене, выкинув очередную дорогую книгу в золотом убранстве в гору таких же бессмысленных, и схватился за голову. Отчаяние всё сильней пожирало его. — Ты разочарование рода, мальчишка, — произнёс портрет глухо. — Я смотрел, как умирают Малфои. Но так жалко — ещё ни один. Он сидел посреди комнаты, дрожа от ярости и бессилия, а на стене был портрет его прадеда — Абракса Малфоя, который висел над камином с 1897 года. Седовласый мужчина только и делал, что с укором смотрел на Малфоя-младшего и покачивал головой в знак разочарования. Драко, и так находившийся на грани срыва от своей беспомощности, резко вскочил и быстрым движением достал палочку и выкрикнул заклинание: — Reducto! Яркие искры полетели в портрет, но Драко промахнулся, и заклинание попало только в тяжёлую деревянную раму. В глазах у него было что-то звериное. — Заткнись, — выдохнул он.. — Заткнись, старый ублюдок. Абракс только приподнял бровь. — Да ты с ума сошёл, щенок! Портрет со скрежетом сдвинулся в сторону с глухим стуком, открыв узкую нишу в стене. Там стояла одна-единственная книга. Не в переплёте из драконьей кожи, не в золоте — простая, чёрная, обтянутая дешёвым бархатом, а на обложке не было названия. Только на корешке выжжено одно слово: Transfero. Драко кинулся и схватил книгу. Он почувствовал, как внутри всё оборвалось и одновременно загорелось. Тяжёлая… — единственное, что смог вымолвить он. Слишком тяжёлая для обычной книги. «В ней не бумага. В ней приговор.» Пальцы торопливо открыли обложку. Запах пыли, пепла и чего-то металлического раздражал его точно так же, как кровь, которую он вытирал с подбородка матери несколько часов назад. Края страниц были слегка обуглены, складывалось ощущение, что от книги хотели избавиться, выкинув её в пламя, но передумав, поспешно забрали. Сколько ещё тайн мог хранить этот дом? Руки сами потянулись к книге. В горле пересохло. Когда он понял, что там может быть ответ, по телу прошла судорога — не страх, а надежда, такая тяжёлая, что её невозможно было вынести. Он дрожал всем телом, холодный пот стекал за воротник, ноги стали ватными. Драко медленно оседал на пол, всё ещё глядя на обложку, будто от неё зависела теперь каждая секунда жизни Нарциссы. Малфой очень медленно открыл книгу, боясь увидеть пустые листы, но на первой же странице он обнаружил почерк его прапрадеда: «Ты отдаёшь всё, чтобы другой жил. Но это не милость. Это казнь. Ты становишься мёртвым. Он — живым. Без права когда-либо вернуться.» Это было предупреждение. Перевернув страницу, Драко начал быстро скользить глазами по буквам, вчитываясь в каждое слово. Ритуал гласил. Полный перенос магического ядра. Понадобится: кровная связь, полная луна, зелье Глубокого Сна для принимающего (чтобы не сопротивлялся); донор должен произнести слова, держа палочку одновременно у своего сердца и сердца принимающего. Внизу, мелким быстрым почерком, приписка другим чернилам — уже рукой Люциуса, Драко узнал почерк отца: «Пробовано в 1943-м на тёте Вальбурге. Она выжила. Дядя Орион стал сквибом, следом покончил с собой». Это звучало как приговор! В полной тишине Драко начал задыхаться, сердце бешено колотилось, ему казалось, что оно вот-вот выскочит. Пульс начал бить по ушам, резкая головная боль заставила его прийти в себя, одной рукой он схватился за голову, а второй сильнее сжимал страницы в руке. Драко закрыл книгу. Потом открыл снова и прочёл ещё раз. И ещё. Он не спал. Сидел на холодном паркете, прижимая Transfero к груди так крепко, что рёбра ныли. Книга пахла старым пеплом и чужой кровью. Где-то внизу, за три этажа, мать стонала во сне; стоны были тонкие, будто кто-то использовал на ней заклятье Круциатус. Свет в библиотеке давно погас. Только лунный луч падал через высокое окно, обрезая лицо Драко резкой чертой. Он вдруг понял, что не знает, как это делается. Молиться. В детстве он видел, как магглы молились на крест на коленях в своих каменных коробках. Смеялся над ними вместе с отцом: глупые, слабые, цепляются за несуществующего старика в небе. А теперь он сам был на коленях. Паркет впивался в кости. Руки сами легли на книгу, как на алтарь. Губы шевелились беззвучно. Сначала просто воздух. Потом слова, которых он не знал, откуда взялись: «Если ты есть… Если ты вообще смотришь на этот гнилой мир… Возьми меня, не её, меня». Голос хрипел. Он сжал зубы до боли в челюсти, чтобы не завыть. Глаза жгло. Слёзы были горячие, непривычные. «Я всё отдам, только оставь ей дыхание. Хоть ещё немного». Он уткнулся лбом в холодный бархат обложки. Пыль раздирала лёгкие. Внутри было пусто и одновременно невыносимо тяжело, как будто кто-то вывернул его наизнанку и положил сердце на пол рядом. «Я никогда не просил. Ни о чём. Ни у кого, — сквозь слёзы бормотал он. Но сейчас… Пожалуйста». Последнее слово вырвалось почти криком, но он зажал его зубами, прикусив губу до крови. Кровь капнула на книгу, впиталась в чёрный бархат. Тишина. Такая густая, что в ушах звенело. Драко медленно поднял голову. Его глаза горели от слёз. Он вытер кровь с губ тыльной стороной ладони и тихо, почти ласково, сказал в пустоту: «Ладно, тогда я сделаю это сам». И встал. Всё внутри выгорело. Осталась только цель. Поднявшись, на трясущихся ногах он сделал шаг к двери, когда за спиной раздался голос. Тяжёлый, будто из самой стены. — Положи её обратно, мальчик. Портрет Абракса Малфоя висел криво: рама треснула, холст слегка порвался у края. Но глаза прадеда горели живым, яростным серебром. Драко медленно обернулся. — Ты всё слышал, — сказал он глухо. — Я слышу всё, что происходит в этом доме уже сто тридцать два года, — отрезал Абракс. — И вижу, как ты… — запнулся старик. — Ты собираешься уничтожить род Малфоев. Драко сжал книгу сильнее. — Я собираюсь спасти мать! — выкрикнул он с особой яростью, которая копилась у него, вся та несправедливость по отношению к матери раздирала его изнутри. — А где же твой отец, мальчик? Всё ещё ждёт помилования? Драко замер. Воздух в библиотеке стал вдруг вязким, будто кто-то вылил расплавленное серебро. «Отца нет», — сказал он так тихо, что едва расслышал сам себя. Он никогда не говорил этого вслух. Даже себе. Всего месяц назад, в камере без номера, куда Драко пустили за взятку в тысячу галлеонов и обещание молчания, он увидел, как Люциус висел на цепях, кожа прилипла к костям, глаза выцвели до цвета грязного льда. Новая разработка Министерства, улучшенный яд: он не убивал сразу, а выжигал жизнь по капле, пока сердце не останавливалось само. В тот день он получил сильнейшую дозу. Люциус поднял голову, узнал сына и шепнул одно-единственное слово: Нарцисса… Потом просто обмяк. Стражники сказали: «Умер во сне». Тело кремировали на месте. Пепел не отдали. Официально Люциус Абраксас Малфой всё ещё «отбывает пожизненное». Так проще для Министерства. И для Нарциссы. Драко поднял глаза на портрет. Голос был ровный, будто он читал чужой приговор. — Он умер. В камере. Мать думает, что он жив. И так будет до конца, и даже не смей ей сказать, что это не так! Абракс долго молчал. Потом кивнул — медленно, будто соглашался с неизбежным. — Значит, ты действительно последний, — сказал он почти сочувственно. — И последний выбор за тобой. Драко не ответил. В кармане мантии до сих пор лежал маленький флакон с пеплом, который он выкупил у стражника. Он никогда не покажет его матери. Никогда. — Спасёшь её, потеряв себя, — крикнул ему вслед Абракс. — Без ядра ты перестанешь быть волшебником. Ты не сможешь дать наследника, который унаследует уникальную магию Малфоев. Линия прервётся. На тебе. Драко поднял взгляд. В его, таких же как у прадеда, стальных глазах — ледяная скорбь. — А ты предлагаешь мне смотреть, как она умирает? — голос его сорвался на хрип. — Чтобы я остался «последним чистокровным Малфоем» с идеальной магией и мёртвой матерью на руках? Это и есть твоё «продолжение рода»? Абракс не дрогнул. — Род важнее отдельной жизни. Всегда был. Мы выжили, потому что умели жертвовать. Но не собой. — Вы жертвовали другими, — прошипел Драко. — Дядя Орион, тётя Вальбурга… кто ещё лежал на этом алтаре, пока вы сохраняли «величие»? Сколько сквибов спрятали в подвалах, чтобы не позорить имя? Портрет молчал. Впервые за всё время. — Я не вы, — сказал Драко, и каждое слово падало как камень. — Я не буду смотреть, как она захлёбывается кровью, чтобы потом кто-то, через сто лет, мог похвалиться: «А у нас в роду все до единого были волшебниками». Пусть род закончится. На мне. Зато закончится достойно. Он подошёл ближе к портрету, почти вплотную. — Ты знаешь, что самое смешное, дедуля? Я всё равно сделаю это. Что бы ты ни пытался мне донести, я уже принял решение. Даже если ты сейчас начнёшь вопить на весь Мэнор. Даже если все ваши мёртвые рожи на стенах будут выть хором. Она… — почти задыхаясь, шипел Драко, — единственное святое, что у меня осталось. Абракс смотрел на него сверху вниз. Долго. Потом очень медленно кивнул. — Тогда иди, — сказал он тихо. — Иди, последний Малфой. Только помни: когда магия уйдёт, ты почувствуешь, каково это — быть пустым. И никто, слышишь, никто тебя потом не пожалеет. Даже она. Никто тебя не спасёт. Драко не ответил. Он просто сдвинул портрет обратно, закрывая нишу. Пальцы дрожали, но он сделал это аккуратно, будто закрывал гроб. Щёлкнул скрытый механизм. Стена стала ровной. Портрет снова оказался на своём месте. — Прощай, — сказал Драко в пустоту. И вышел, не оглядываясь. За стеной осталось только молчание и взгляд мёртвого прадеда, который впервые за сто тридцать два года выглядел обеспокоенным. Драко брёл по бесконечному, как ему казалось, коридору поместья, и каждый шаг отдавался в груди, как удар молота. Четыре дня… Всё окончится через четыре дня.