Мир бездонный

      Вечером того же дня, когда было завершено дело с «Корнуэльским ужасом», юго-западный ветер принес бурю. Ярость разгулявшейся стихии не шла ни в какое сравнение со вчерашней ночной моросью: сильнейший ливень шел почти горизонтально, и по временам мне казалось, что оконные стекла просто не выдержат напора снаружи. Но покамест этого не происходило, и ветер по-прежнему голодно завывал в трубе камина и швырял в окна все новые потоки дождя.       Я коротал ненастный вечер в одиночестве, — Холмс рано сказался уставшим и ушел к себе, — тщетно надеясь призвать свой разум и нервы к порядку посредством бренди.       Виной всему был наш недавний безрассудный эксперимент с порошком radix pedis diaboli. Я полагал, что навеянные им кошмарные образы быстро сотрутся из памяти, однако это оказалось не так.       Семя неведомого укоренилось в почве, на которую пало — и теперь я раз от раза застывал как громом пораженный от ощущения вопиющей неправильности. В лучшем случае это чувство походило на мелкий камешек в обуви, в худшем же — то была ослепительная вспышка, озарение, ведущее куда-то в бездну.       Помню, как, войдя в комнату после разговора с доктором Стерндейлом, я рассеянно задался вопросом, почему в ней будто бы стало меньше углов. А потом с внезапно заколотившимся сердцем присмотрелся, пересчитал — конечно же, их число равнялось четырем, а не… скольки? Какая мысль посетила меня в тот миг? Я не мог дать ответа.       Мне и сейчас казалось: что-то не в порядке, что-то на самой границе восприятия не соответствует истине. Но что это было — иной ритм падения дождевых капель или, быть может, пламя в камине, которое отчего-то потеряло привычный зеленоватый оттенок?       Я в который раз за вечер ощутил себя шагнувшим в пропасть, — так резко оборвалось все внутри от очередного осознания, — и, будучи не в силах сдержаться, закрыл лицо руками и глухо застонал.       — …Уотсон?       Невзирая на рев бури, голос Холмса для меня прозвучал подобно выстрелу. Я в мгновение ока выпрямился в кресле, не обратив внимания на пронзившую плечо и ногу боль.       — Холмс?       Мой друг, одетый лишь в рубашку и брюки, стремительным шагом пересек гостиную. Он снова был болезненно бледен, как по приезде в Корнуэлл, на щеках горели пятна лихорадочного румянца.       — Тогда, под воздействием корня «дьяволовой ноги» — что вы видели? — без обиняков и предисловий спросил он, остановившись подле камина.       Я ответил далеко не сразу. То, что стремилось подняться из глубин моего разума, с приходом Холмса стихло, затаилось — как таилось в течение большей части дня, запоздало понял я. Самолично будить это казалось полнейшим безрассудством.       — Это были всего лишь галлюцинации, вызванные возбуждением нервных центров, — я говорил, сам себе не веря. Судя по внимательному выражению серых глаз Холмса, он не верил тоже.       Тем не менее, он отвернулся к огню и заговорил ровно, негромко, словно сам с собой:       — Человеческий разум — удивительная вещь. Все новое он оценивает и систематизирует в соответствии с уже пережитым опытом и знакомыми образами. Даже во снах и галлюцинациях мы видим то, с чем уже когда-то сталкивались, — он медленно провел ладонью по каминной полке, как если бы пытался в точности запомнить текстуру поверхности. А потом он вновь взглянул на меня, и в его глазах просьба мешалась с чем-то пугающе близким к отчаянию: — Но скажите, Уотсон, было ли в ваших видениях хоть что-то знакомое? Хотя бы отдаленно?       В ту же минуту ветер и дождь грянулись в оконное стекло с такой яростью, будто сама природа решила добавить к его словам завершающий аккорд. Мы оба вздрогнули, и я отвернулся к камину, не в силах смотреть на друга.       Это был тупик. Холмс одной фразой, как фехтовальным выпадом, загнал меня в угол. Но я просто не мог расписаться в своем сумасшествии — да и вовсе не был уверен, что для выражения этого существуют слова. Все, что мне оставалось — двигаться наугад, балансируя на грани полуправды.       — Если только чувство можно назвать знакомым, — наконец нарушил молчание я. — Смутное ощущение… неправильности. Как тогда, в деле с собакой Баскервилей. Будто все происходящее — лишь ширма, за которой скрывается нечто ужасное.       Выслушав мои слова, Холмс выдохнул и еле заметно приопустил плечи — и только тогда я осознал, до какой степени он был напряжен все это время.       — Друг мой, вы сумели исключительно точно выразить самую суть, — он через силу улыбнулся, но улыбка получилась короткой и безжизненной. — «Неправильность». Как если бы вы всю жизнь, подобно узникам Платона, видели лишь тени на стене, но однажды смогли на мгновение обернуться и узреть тех, кто их отбрасывал. И эти тени, некогда привычные, для вас теперь стали бы выглядеть… не так.       Он умолк и зябко переступил босыми ногами; от этого движения мне тотчас померещилось, что его тень на полу ведет себя странно. Присмотревшись же, я против воли содрогнулся: ее угловатые, гротескные очертания искажались и складывались сами в себя, будто лежали в измерениях числом куда больше привычного нам. Холмс покосился назад через плечо, проследив за направлением моего взгляда, и… на его лице не отразилось непонимания.       И именно это послужило для меня финальным и гнетущим подтверждением: он тоже видел.       — На какой-то миг мне показалось, что у этой комнаты должно быть больше углов, — выпалил я, ничуть не успокоенный, а лишь встревоженный еще сильнее. — И что море наблюдает за нами, и что тени голодны, и что луне положено быть…       Странное и жуткое чувство: если первое признание далось мне не легче прыжка с моста в зимнюю Темзу, то следующие слова лились сами собой, и я уже не был уверен, что смогу остановиться.       Холмс вдруг, в одно мгновение, оказался рядом и точно тисками сжал мою руку:       — Уотсон, прошу вас, замолчите!       Ахнув, — частью от боли, причиненной его железной хваткой, частью от неожиданности, — я замер. Длинные тонкие пальцы моего друга были холодны как лед.       — Не нужно, — выдохнул Холмс шепотом не громче дроби по окнам и крыше. — Лучше не говорить об этом напрямую.       Он отошел, словно стыдясь своей вспышки, и опустился на край кресла напротив, сцепив руки в замок — до побеления костяшек, с силой, за которой обыкновенно скрывают дрожь.       Избегая смотреть ему в лицо, я задал горький вопрос, которым мучился весь вечер:       — Что это, Холмс, как не безумие?       — Безумие, мой дорогой друг, у каждого свое. Мы же с вами определенно заглянули в одну и ту же бездну.       — Что вы…       Холмс не дал мне закончить — он заговорил сам, резко, отрывисто, не отводя взгляда от собственных стиснутых рук:       — Я провел последние несколько часов, пытаясь… разобраться в ощущениях. Вывод неутешителен: это не делирий.       Он принялся перечислять возможную симптоматику — лишь затем, чтобы столь же последовательно отбрасывать диагнозы. Я слушал и ощущал, как по спине ползет холодок. В схожей манере мой друг, случалось, рассуждал вслух, оказавшись на пороге открытия — но сейчас в его словах не было ни грана торжества.       — …И потому единственное, что я могу сказать — чем оно не является. Вы, как врач, вероятно, скажете больше, если задумаетесь, но задумываться я вам категорически не советую. Это приводит к нежелательным эффектам, и…       Холмс осекся так внезапно, будто наткнулся на невидимую стену, до крови закусил губу и судорожно мотнул головой. Он словно едва не проговорился о чем-то запретном — в точности как я считанные минуты назад. Меня пробрал озноб: то ли при виде совершенно больного выражения его глаз, то ли из-за того, что снаружи капли принялись выбивать на стеклах четкий ритм: раз-два-три, раз-два-три…       — Мой дорогой Уотсон, я бесконечно виноват, что втянул вас в это, — наконец глухо сказал Холмс. И такой у него был тон, что я не выдержал: поднялся, в несколько шагов преодолел разделявшее нас расстояние и положил руку ему на плечо (запястье отозвалось тупой болью), не вполне доверяя голосу.       — Холмс… мне казалось, мы с вами об этом уже говорили.       Прошло несколько бесконечно долгих мгновений, прежде чем он поднял на меня глаза. В них была благодарность, облегчение… и что-то еще, невыразимое и бесконечно сложное.       — Да, — тихо согласился мой друг. — Говорили.       Какое-то время мы молчали. Дождь сбился на четырехтактный ритм; я поймал себя на том, что мысленно считаю, и усилием воли прервал это занятие.       …Момент разрушило движение: Холмс встал с места, выскользнув из-под моей руки. Его всегдашняя грация движений сейчас казалась ломаной. Напряжение оставило его, и теперь он выглядел как человек, который вот-вот рухнет от усталости.       — Ложитесь-ка вы спать, Уотсон, — посоветовал он. — День был… богат на события.       — А вы?       — И я, — неожиданно легко согласился мой друг и даже чуть улыбнулся с намеком на свою обычную иронию: — Под шум дождя, знаете ли, изумительно спится.       В окно заглянул зеленоватый изогнутый серп луны, о котором я постарался не думать. Дождь продолжал беспрерывно барабанить по стеклам и крыше; если прислушаться, можно было уловить, как в бухте рокочет вечно бессонное и вечно голодное море.