Одно целое

***

Акт I. Сбой в системе

***

Пролог. Роберт I

Числа, числа, числа. Они были везде — в расписаниях, контрактах, прогнозах, процентах, банковских отчетах, времени до следующей встречи и даже в тех нескольких минутах, которые человек мог позволить себе потратить на подобные псевдофилософские размышления, прежде чем это начинало раздражать. Для большинства людей всё это оставалось фоном, не слишком приятным, но терпимым. Для Роберта же числа давно стали не фоном, а естественной средой обитания. Впрочем, он не считал это проблемой. Скорее наоборот: там, где другие видели хаос, он видел структуру; там, где кто-то полагался на интуицию, он предпочитал расчёт; там, где начиналась неопределённость, ему хотелось немедленно разложить её на переменные и понять, какая из них портит общую картину. Наверное, любой человек, склонный впадать в панику от одного вида таблицы, графика или необходимости произвести хотя бы приблизительные вычисления, в его жизни не продержался бы и недели. А уж если бы такой бедолага оказался внутри его головы — с постоянными планами, формулами, вероятностями, выводами и бесконечными мысленными проверками всего на свете, — то, вероятно, умер бы трижды, после чего ещё долго и с выраженным неодобрением переворачивался бы в гробу. «Хм, надо бы как-нибудь посчитать, сколько энергии вырабатывает бедолага-покойник, один раз перевернувшись в гробу. Тогда с дебильной улыбкой на лице можно будет после фраз по типу "тот-то в гробу перевернётся" смело добавлять: "поэтому время бежать на его могилу и ставить электрогенератор, иначе рискуем потерять столько-то джоулей чистой энергии загробного мира"», — с идиотской ухмылкой подумал про себя Роберт, взирая на вечерний Ганновер с заднего сидения чёрного майбаха, что должен был довезти его на очередную деловую встречу в этом городе. В обычное время, надо отметить, он не позволил бы столь распрекрасным мыслям занимать пространство в его голове, но в этот пятничный вечер он чувствовал, что достаточно сильно устал, да и все поставленные цели на сегодня уже были выполнены. Три встречи, два контракта на четыре и девять миллионов евро, презентация из шестьдесят одного слайда, девять человек на встрече, из которых действительно слушали и, соответственно, поняли как минимум большую часть рассказанного, окромя его подчиненных, разве что только заместитель по какому-то направлению и непосредственный глава IT-департамента Volkswagen, которые, впрочем, входили в длиннющий список его заочных знакомых, ибо постоянные мотания по всяким форумам, конференциям и просто запланированным встречам, создают определенный слой интеллигентных и компетентных людей из партнерских или даже конкурентных компаний, с кем диалог на профессиональную тематику становился делом весьма занятным. Так вот, не без труда, коим определенно являлись «торги» с немцами, контракты в общей сумме на тринадцать миллионов были заключены, а это на двадцать три целых восемь десятых больше, чем десять с половиной миллионов, которые он планировал в оптимально-минимальном плане, поэтому главное дело на сегодня было сделано. Очередной визит с очередной презентацией и дальнейшими переговорами увенчался успехом, добавившись в безгранный граф успехов и достижений компании BaltOps Group. Резюмируя случившееся за день, Роберт, наверное, описал бы всё словом «нормально», впрочем, это слово ему порядком не нравилось, так как было совершенно неточным — в том смысле, а по отношению к чему это «нормально», и в чём же заключается эта неопределённая «норма», — а неточности и неопределённости он не любил, собственно, поэтому и слово это из его уст вырывалось нечасто. «Был бы ты просто нормальным парнем…» «Да что по-твоему значит “нормальность”?» Так, что-то как-то мыслишки да воспоминания вновь свернули не туда, впрочем, что уж и ожидать было, когда вся серьёзная часть дня была позади, все рукопожатия сделаны, подписи поставлены, пресс-релиз согласован, и теперь нужно просто отметиться присутствием на формальном ужине по случаю заключения очередной сделки. Киберзащита от BaltOps CBS, очередные инфраструктурные договорённости для Vector Logistics — всё это было результатом развития корпорации с момента её зачаточного состояния всего пять лет назад, когда ему было семнадцать. Ежедневный труд, растраченная на развитие бизнеса юность — что, впрочем, сам Роберт, убеждая себя, называл рациональным распределением труда и времени — стали результатом того, что в свои двадцать два он являлся одним из самых видных игроков балтийского и даже центральноевропейского бизнес-сектора, будучи единоличным владельцем огромной корпорации.

***

BaltOps Group. Красивое название таки. Его он сам придумал, в семнадцать, сидя на кухне в рижской квартире родителей в половине третьего ночи с листком бумаги, где были нарисованы кривые стрелочки, обозначавшие будущую структуру компании, которой тогда не существовало ни в каком виде, кроме как в его голове. Написал карандашом «BaltOps» поверх этих стрелочек и подумал, что звучит неплохо. Сейчас под этим названием работало восемнадцать тысяч человек в четырнадцати странах. Цифра, которую он иногда произносил на интервью с тем же интонационным нейтралитетом, с каким говорят о погоде, — потому что любое другое отношение к ней выглядело бы либо как хвастовство, либо как наигранная скромность, и ни то, ни другое не вписывалось в его стандарты точности. Восемнадцать тысяч человек. Факт. Дальше. Компания состояла из нескольких направлений, каждое из которых выросло органично, а не было насажено сверху по какому-то красивому стратегическому плану — хотя планы, конечно, были, Роберт любил планы, просто живые системы редко следуют им буквально, и это, наверное, было единственной вещью в природе, которую он принял с некоторым смирением. BaltOps CBS — кибербезопасность, то, с чего всё началось, костяк, фундамент, та самая идея с кривыми стрелочками на кухонном листе бумаги. BaltOps Analytics — аналитика данных, выросла как логичное продолжение, потому что если у тебя уже есть инфраструктура для защиты данных, то инструменты для их обработки появляются сами собой, это было не решение, это была неизбежность. BaltOps Defence — оборонные технологии, дроны, системы наблюдения, киберразведка — это уже третий год жизни компании, когда стало понятно, что государственный сектор готов платить хорошо, если ты умеешь говорить на их языке, а Роберт языки учил быстро, в том числе и этот. Потом Vector Logistics — потому что оказалось, что логистика и кибербезопасность пересекаются в ровно тех точках, где крупный бизнес особенно уязвим, и это была хорошая точка входа. Потом финтех, потому что деньги — это данные, а данные — это его территория. Потом, неожиданно для него самого, небольшой банковский сегмент, который вырос из финтеха как гриб после дождя и которым он поначалу был раздражён — не тем, что вырос, а тем, что не предусмотрел этого в первоначальной схеме, что было непростительной аналитической небрежностью с его точки зрения. Офисы — по всей Балтии само собой, потом Польша, Германия, Чехия, Лондон, США, Сингапур. И, конечно, как говорила Марта, его референт, которая работала с ним уже четыре года и была одним из немногих сотрудников, кто позволял себе спросить у господина Бутанса, как у него делишки, вишенка на тортике — тридцатишестиэтажный небоскрёб в центре Риги с именем компании на входе, BaltOps Tower, стекло и сталь, скансте, средь банков и всяческих других крутых офисов. Когда его сдали в эксплуатацию, и все было готово к началу работы там — он постоял у входа минут пять, посмотрел, подумал «да, это правильно», и пошёл на совещание. Никаких церемоний, никаких торжественных моментов. Марта потом сказала, что он единственный человек на земле, который открыл собственный небоскрёб с видом «примерно так и планировалось». Восемнадцать тысяч человек. Четырнадцать стран. Несколько миллиардов евро оборота, цифра, которая менялась каждый квартал в направлении, которое его устраивало. Forbes Baltic дважды в год писал о нём статьи, которые он прочитывал наискосок, отмечая фактические ошибки — их, как правило, было две-три, иногда четыре, один раз, к его искреннему изумлению, ни одной — и откладывал. Большой Forbes упоминал его в нескольких материалах, один раз в контексте «молодые европейские предприниматели, за которыми стоит следить», что определенным образом позабавило его формулировкой «следить». «Феномен балтийского бизнеса», «Человек, которого надо знать», «Вундеркинд из Риги» и бла-бла-бла. Всё это было правдой — он не отрицал, просто не знал, что делать с этими эпитетами в обычной жизни. Носить их с собой как бейджик? Печатать статьи и вешать на стену? Обтереться, уж простите, — вот последнее было, пожалуй, самым честным вариантом, хотя и несколько грубоватым. Он никогда не любил говорить о прошлых успехах. На интервью — куда он заявлялся раз в три-четыре месяца, без особой радости, но понимая, что это часть системы поддержания публичного образа, который в его отрасли работал на доверие партнёров, — он предпочитал анонсировать будущее или комментировать текущее. О прошлом говорить неинтересно. Прошлое уже случилось, там нечего решать. Его откровенно бесили те, кто говорил «повезло». Не в смысле «бесили» как раздражало мимоходом — а в смысле, что это слово вызывало в нём реакцию, которую он не особенно умел подавлять, потому что она была слишком точно направлена в нечто конкретное. «Повезло» — это говорили люди, которые не видели ночей. Не тех ночей, которые романтизируют в книгах про успешных людей, а вполне обычных: когда сидишь в половине третьего за столом, и схема не работает, и ты не понимаешь почему, и злость уже прошла и осталась просто усталость, и ты думаешь — а зачем вообще, и кому это нужно, и не проще ли просто… просто не продолжать. Просто встать, закрыть ноутбук, сказать себе «и на что я надеялся», и пойти жить как-то иначе, как живёт большинство людей. Он несколько раз был очень близко к этому «просто не продолжать». Один раз — в восемнадцать, когда первый относительно серьёзный контракт сорвался за день до подписания из-за того, что партнёр нашёл кого-то, у кого продукт покрывал лишь сорок процентов задач по сравнению с его решением, но зато говорить надо было не с восемнадцатилетним юношей, а с заслуживающим доверия облысевшим мужичком. Он тогда сидел у окна своей съёмной однушки в Риге и смотрел на улицу довольно долго, час или полтора, просто смотрел, и думал о том, что, возможно, это сигнал пойти, так скажем, куда подальше. Ещё один раз — в двадцать, когда они запускали Analytics и первые три месяца были настолько провальными по метрикам, что инвестор, которого он с трудом убедил войти в проект, начал намекать на выход. Это было уже другого рода «просто не продолжать» — не личное, а системное, когда понимаешь, что можешь потянуть за собой вниз людей, которые тебе доверились, а это принципиально другой вес. Тогда он работал восемнадцать-двадцать часов несколько недель подряд, что физически было, мягко говоря, некомфортно, но других вариантов не просматривалось. Инвестор остался. Analytics выправился в четвёртом квартале. Повезло, да. Те, кто раздражались его успехами — ну, это была отдельная категория, которую он наблюдал с тем же нейтральным интересом, с каким наблюдал большинство человеческих реакций, не вполне ему понятных. Зависть он понимал как явление теоретически — это когда чужой результат воспринимается как аргумент против собственной ценности, что само по себе было логической ошибкой, но логические ошибки в человеческом поведении встречались часто. Раздражаться на это он не умел — только слегка уставал. Что касается денег и всего, что с ними шло — тут было сложнее. Он не был тем человеком, который делал всё ради денег. Это было бы слишком простым объяснением, и он не любил простых объяснений, если они неточные. Деньги, конечно, были целью на каком-то раннем этапе — не богатство как самоцель, а финансовая независимость как условие: когда ты зависишь от чужих денег, ты зависишь от чужих решений, а чужие решения часто хуже твоих, и это создавало для него физически ощутимый дискомфорт. Поэтому — да, деньги были важны. Пока были условием. Потом условие выполнилось, и оказалось, что человек привыкает к хорошему с пугающей скоростью. Это была черта в себе, которую он не любил, но раз за разом замечал заново — как будто каждый раз надеялся, что в этот раз не заметит, и каждый раз замечал. Квартира стала нормой. Башня стала нормой. Частный перелёт стал нормой. Он помнил, как первый раз летел бизнес-классом в двадцать лет — тогда казалось, что это что-то значит. Сейчас он садился в кресло своего Cessna и думал о следующей встрече. Кресло было просто местом, где он думает. Не больше. Слава — аналогично. Forbes, LTV, конференции, где его знают — всё это работало как инструмент: доверие партнёров, доступ к сделкам, которые иначе не открылись бы. Полезно. Но само по себе — никакого удовольствия. Статьи он читал наискосок, ища ошибки. Интервью давал по расписанию. На светских мероприятиях, куда его звали, появлялся ровно настолько, насколько нужно было появиться, и уходил. Настоящей целью — если формулировать точно, а он старался формулировать точно — была задача. Всегда следующая задача, которая была интереснее предыдущей, потому что сложнее или потому что новая область, или потому что в ней была ошибка, которую никто до него не замечал. Это было единственным, что не становилось нормой — потому что задачи менялись раньше, чем он успевал к ним привыкнуть. Но он понимал — и это было знание, которое он нёс в себе как нечто не совсем удобное — что за всем этим было что-то, от чего он уходил. Или чем заменял. Он жертвовал чем-то, занимаясь всем этим — особенно остро это ощущалось в периоды, когда не получалось, когда схема не работала и нужно было сидеть и переделывать в половине третьего ночи. Тогда это «что-то» проявлялось особенно отчётливо — как пустое место внутри так тщательно выверенной системы, которое обычно удавалось не замечать, пока хватало света, задач и рабочих дедлайнов. В темноте и усталости оно становилось слишком заметным, а думать о каких-то там явлениях вроде одиночества или любви совершенно не хотелось. А когда начало получаться — он закрыл на это глаза. Совершенно сознательно. Он-то очень хорошо понимал: если слишком долго «наслаждаться» этим зудом, начинаешь думать о нём, а думать о нём без решения — значит тратить ресурс без результата. Нерациональное расходование. Он закрыл. Работал. Открывал башню с видом «примерно так и планировалось». Почти убедил себя, что этого достаточно. Почти — это важное слово. Ведь почти, как известно, не считается.

***

Майбах притормозил у светофора. Роберт посмотрел в окно. Ганновер в пятницу вечером был по-европейски оживлённым — люди шли куда-то, кто-то с пакетами из супермаркета, двое под руку и явно навеселе, девушка в красном пальто смотрела в телефон, стоя прямо посередине тротуара, и все остальные обходили её с видом, который в разных культурах означал бы разное, а в немецкой означал сдержанное неодобрение. Обычная городская жизнь. Он наблюдал её через стекло — буквально сейчас, через стекло Майбаха, и метафорически всегда, это одно и то же. Мысль, которую он отогнал несколько минут назад, вернулась с тем спокойным упрямством, с каким возвращаются мысли, которым ты не дал разрешения, но и не запретил по-настоящему. «Был бы ты просто нормальным парнем». Лена из параллельного класса. Вот откуда это добрище. История там была, скажем прямо, ну крайне веселая. Они были знакомы с пятого класса — это само по себе было долго, дольше, чем немалая часть отношений у некоторых взрослых людей, которых он знал, и это было смешно, если думать об этом в таких категориях. Пятый класс, блондинистая девочка с привычкой грызть карандаш на контрольных, которая однажды списала у него задачу по математике, и он дал — не потому что хотел понравиться, а просто потому что она попросила, а навык отказывать без адекватной причины у него на тот момент, к величайшему его сожалению, у него еще не развился. Дальше шло так, как идут вещи, когда двое людей одного возраста долго находятся рядом и не вполне понимают, что с этим делать. Они то разговаривали почти каждый день — в мессенджерах, на переменах, иногда часами ни о чём конкретном, просто разговаривали — то не разговаривали месяцами, потому что что-то происходило: она заводила кого-то, или он говорил что-то не то, или просто случался один из тех безмотивных откатов, когда непонятно, почему вдруг стало холоднее, но стало. В седьмом классе она сказала, что он ей нравится. Он в тот момент находился в той стадии, когда усиленно убеждал себя, что ничего подобного не испытывает, и поэтому сказал «нет» — спокойно, аккуратно, с максимальным сохранением нейтралитета, что он умел делать даже в тринадцать лет. В восьмом классе всё повторилось зеркально: он сказал, она — нет. В девятом и десятом период подобных колебаний начал уменьшаться в арифметической прогрессии. Это был цикл с периодом примерно в год-полтора, и он, человек, который умел строить системы, почему-то раз за разом не мог выйти из этого цикла — вероятно, потому что каждый раз убеждал себя, что в этот раз что-то другое, хотя «другое» оставалось тем же самым с незначительными вариациями. К шестнадцати он влился в это окончательно, что само по себе было явлением, которое он впоследствии квалифицировал как «временное нарушение рациональности под воздействием гормонального фона и накопленного дебильно-эмоционального контекста». Был день рождения — его, семнадцатилетие, у него дома, многовато алкоголя — и в какой-то момент был поцелуй. Она инициировала. Он не остановил. Для него это было примерно как шаговая ошибка в алгоритме — не то чтобы катастрофа, но отклонение от ожидаемой траектории, которое потом пришлось бы обрабатывать. В тот конкретный момент, впрочем, было совершенно плевать на алгоритмы, что само по себе было примечательно. После этого он попытался что-то выстроить. Не в романтическом смысле — он вообще плохо умел в романтическом смысле, это он о себе знал трезво и без самобичевания. Просто попытался доказать, что то, чем он занимается, и то, кем он является — это имеет ценность, что это достаточно, что это — хорошо. В семнадцать это выразилось в Лондоне. У него уже были деньги — небольшие, заработанные на курсах программирования и сисадминстве, но достаточные, и он потратил их без особых колебаний. Он думал, что это убедительный аргумент: вот, смотри, я уже работаю, я уже что-то умею, я тебя везу в Лондон в семнадцать лет, и кто ещё из сверстников может тебе это дать вот так — причём, что важно, именно вот так, без задних мыслей, без попыток что-то получить, просто потому что хочет, чтобы ей было хорошо. Логика была железная. Он вёл себя правильно — не лез, не давил, не намекал ни на что, держал дистанцию ровно настолько, насколько она хотела. Он тогда думал, что это плюс. Что именно это и надо — уважение, пространство, никакого давления. Оказалось, что нет. Ей было на всё это плевать. Не потому что она была плохим человеком — он не считал её плохим человеком, это было бы несправедливо и неточно. А просто потому что всё, что он предъявлял в качестве аргументов — работа, деньги, Лондон, правильное поведение — было для неё набором характеристик, которые она не запрашивала и в которых не нуждалась. Это была классическая ошибка несовпадения критериев: он решал задачу по условиям, которые сам же и составил, не спросив, те ли это условия. Она вернулась из Лондона ровно с тем же выражением лица, что и до — ни теплее, ни холоднее, просто так же. Поездка прошла нормально. Ему это ничего не дало. А потом — Миша. Из параллельного класса, который на выпускных экзаменах не сдал математику и остался на второй год, что само по себе, мягко скажем, говорило о многом. Роберт узнал об этом позже и испытал нечто, что долго не мог правильно классифицировать — не злость, не обиду, что-то более горькое и одновременно почти смешное. Горькое — понятно почему. Почти смешное — потому что он, который в шестнадцать зарабатывал деньги и мог позволить себе Лондон, проиграл человеку, который не сдал централизованный экзамен по математике, где необходимый минимум можно было набрать лишь на простейших заданиях в виде теста. Это был определённый сигнал о природе человеческих предпочтений, который он получил достаточно рано и который оказался, как выяснилось, полезным для понимания мира — просто крайне неприятным в момент получения. «Был бы ты просто нормальным парнем» — это её финальная реплика. Произнесла не со злостью и не с сожалением, а просто как констатацию факта — что он каким-то образом умудрился не вписаться в категорию, которая ей была нужна, и это было скорее его особенностью, чем её проблемой. Наверное, в этом она была права. Это не делало реплику менее острой, но это было честно, а честное он умел принимать лучше, чем красивое. Потом была Линда — восемнадцать лет, он только начинал, офис был один и небольшой и снятый со скидкой в неудобном районе Риги, и он ещё думал, что успевает всё. Не успевал. Линда продержалась месяца четыре, потом сказала что-то про то, что он «всегда где-то не здесь» — это было, если честно, точным наблюдением. Он действительно часто был где-то не здесь, потому что здесь было недостаточно задач, а задачи тянули туда, где их было больше. Это он мог сказать о себе честно, без самобичевания и без оправданий. Потом Кайя — двадцать лет, три месяца, закончилось по той же схеме с вариациями в формулировках. «Слишком сложный». «Слишком в себе». «С тобой не расслабиться» — последнее он не вполне понимал, потому что он умел молчать, умел сидеть рядом не говоря ничего, умел слушать, когда нужно было слушать, но, видимо, «расслабление» в её понимании означало что-то другое, что он не умел воспроизвести без инструкции. Разные люди, одна тема — как будто он сам себе написал баг-репорт, который раз за разом воспроизводился на разных машинах. Он даже однажды подумал — в один из тех редких вечеров, когда позволял себе самоиронию без анестезии, — что если бы можно было открыть тикет на самого себя в системе, это выглядело бы примерно так: «Пользователь функционирует корректно в рабочих условиях, проявляет нестандартное поведение в личных взаимодействиях, попытки воспроизвести ожидаемую норму не дают стабильного результата». Приоритет: средний. Статус: не исправлено… и вряд ли исправимо. Ответственный за исправление: не назначен, так как непонятно, как именно воспроизвести норму и существует ли она в данном случае как таковая. Кайя ушла, не объяснив подробнее. Он остался с ощущением, что получил диагноз, не получив рекомендаций по лечению. Было ещё — уже после, когда он находился в том состоянии, которое не называл грустью, потому что грусть предполагала конкретную причину, а у него была скорее общая фоновая температура чуть ниже нормы, — и при следующем удобном случае принял решение, которое сам же оценивал как «сомнительное с точки зрения долгосрочных последствий, но приемлемое в текущих условиях». Девушка с одной из конференций — умная, с хорошим чувством юмора, которое он умел ценить, и совершенно очевидно не ищущая отношений, что он оценил как совпадение интересов. Он никогда не был обманщиком — это было принципиально: если ты хочешь одного, а человек рядом думает, что ты хочешь другого, это не хитрость, это просто ложь, а к лжи он относился примерно так же, как к плохо написанному коду — как к вещи, которая рано или поздно всё сломает. Поэтому только при взаимном понимании. Она понимала. Он понимал. Несколько месяцев, потом она уехала в Амстердам по работе, и на этом всё закончилось без необходимости что-то объяснять. А потом — тишина. Не монастырская, но тишина. Иногда, когда совсем хотелось тепла — он умел называть это слово точно, без эвфемизмов, потому что неточные слова для точных ощущений хуже, чем вообще никаких слов, — он обращался к нескольким контактам, которые тоже искали именно это: тепло без обязательств, без сцен, без утреннего «а что теперь». Только взаимно, только честно. Он не был циником в этом — скорее реалистом в той версии, когда реализм перестаёт быть позицией и становится просто описанием того, что есть.

***

В двадцать один Forbes Baltic напечатал его портрет на обложке. Фото хорошее — он стоял у окна башни, смотрел куда-то вдаль, фотограф поймал момент, когда он, судя по всему, думал о чём-то конкретном, а не позировал, и именно поэтому снимок получился живым. Он посмотрел на него, сказал «неплохо» и попросил Марту убрать журнал куда-нибудь, где он не будет мозолить глаза. В тот же день посыпались сообщения. Из мессенджеров, которые он давно не открывал. От людей, с которыми не разговаривал с восьмого, девятого, одиннадцатого класса. Кто-то поздравлял. Кто-то писал «помнишь меня?» — нет, честно, не помнит, или помнит, но не в том смысле, который обязывал бы отвечать. Кто-то спрашивал, нет ли работы. Кто-то, и это было отдельной категорией, писал с той интонацией, которую он научился распознавать ещё в школе — интонацией людей, которые вдруг обнаружили, что кто-то, кого они не особенно замечали, стал кем-то заметным, и теперь срочно нужно восстановить контакт, потому что мало ли. Он закрыл все чаты. Не со злостью — просто аккуратно, как закрывают вкладки, которые больше не нужны. Оставил три контакта: родители, Мартинс, рабочий номер для партнёров и прессы. Это было достаточно. Мартинс — друг с двенадцати лет, архитектор, жил в Таллине. Они виделись несколько раз в год, звонили нерегулярно, никогда не начинали разговор с «как дела», потому что это был вопрос, который оба считали недостаточно конкретным — как дела в каком смысле, по какому параметру, за какой период. Когда звонили, сразу говорили что-то конкретное. Это было правильно. Родители — мать по воскресеньям в одиннадцать, отец со статьями о квантовых вычислениях и иногда с чем-то ещё, однажды он прислал статью о поведенческой экономике с пометкой «это тебе не понравится» — и он был прав, не понравилась, но он её дочитал и потом они обсудили это по телефону минут сорок, что было одним из лучших разговоров того месяца. Остальное — восемнадцать тысяч сотрудников, двести из которых он знал лично, десяток из которых знал хорошо, трое или четверо из которых говорили с ним как с человеком, а не как с боссом, и это было ценно. Этим список исчерпывался. Он не называл это одиночеством: одиночество звучало как жалоба, а жаловаться он не умел и не видел смысла. Это был просто пробел — место в схеме, где что-то могло бы быть, но не было. Не потому, что он не хотел. Просто до сих пор не нашёл уравнения, которое давало бы правильный результат, а запускать его наугад было не в его стиле. Светофор переключился. Майбах тронулся.

***

Роберт убрал взгляд от окна и достал планшет. Впереди был ужин по случаю подписанного контракта, потом гостиница, потом утром самолёт домой. Расписание понятное. Задачи известные. Всё это его не угнетало. Или угнетало, но он не давал этому слову права закрепиться. Просто иногда — в такие пятничные вечера, когда официальный день был позади, а впереди оставался только формальный ужин, где все будут пить за сделку и повторять уже сказанное на переговорах, только с другой интонацией, — он замечал это ощущение особенно ясно. Пробел в схеме. Не ошибка, не сбой, не катастрофа. Просто пустое место там, где что-то, возможно, должно было быть. Машина остановилась. Водитель — пожилой немец по имени Герхард, который возил его уже третий приезд в Ганновер и, кажется, был человеком принципиально немногословным, что Роберт в людях ценил — полуобернулся: — Mein Herr, wir sind da. — Danke, Gerhard, — кивнул Роберт, застёгивая верхнюю пуговицу пиджака. Он надевал пиджак дольше, чем большинство людей — это была осознанная привычка, выработанная в четырнадцать лет, когда он прочитал что-то про embodied cognition и решил проверить. Оказалось, работает. Когда одет правильно, думается иначе. Он не видел оснований от этого отказываться. Ужин был таким, каким и должен был быть. Ресторан на первом этаже одного из ганноверских отелей — не самый дорогой из возможных, но достаточно, чтобы подчеркнуть серьёзность намерений, — длинный стол, двенадцать человек, белые рубашки, галстуки, разговоры. Вино — Роберт выпил полбокала бордо, этого было достаточно. Еда — он ел аккуратно и не очень много, это тоже была привычка. Тосты — он произнёс один, короткий, по существу, о том, что обе стороны выиграли от сделки и что это хорошая основа для долгосрочного взаимодействия. Аплодисменты — умеренные, немецкие. Разговоры за столом он вёл с тем же нейтральным профессионализмом, с каким делал всё остальное в деловых контекстах. Вайт Бергер, глава немецкой стороны, — умный человек, говорил точно, сыпал цифрами, Роберт уважал таких. Его заместитель Клаус — другой тип, больше про политику, чем про технологии, с ним разговор шёл сложнее, но он умел имитировать интерес к политическому контексту достаточно убедительно, чтобы Клаус оставался доволен. Остальные — фоном, нейтрально. В какой-то момент Бергер наклонился к нему и сказал, понизив голос — не потому что это был секрет, а просто немецкая привычка говорить важное тихо: — Скажите, Роберт, вам двадцать два? — Да. — И вы уже пять лет в этом. — Примерно. Бергер кивнул с тем видом, с каким смотрят на нечто, которое не укладывается в привычные категории, но вызывает уважение — не восхищение, именно уважение, что Роберт ценил значительно выше. — В Германии говорят: früh übt sich, was ein Meister werden will, — произнёс Бергер. — Рано учится тот, кто хочет стать мастером, — перевёл про себя Роберт — с немецким у него было хорошо, девять языков в целом, это была необходимость, которая со временем превратилась в нечто похожее на удовольствие. — Я слышал эту фразу. Она не совсем точная, потому что предполагает, что мастерство — конечная цель, но мастерство — это процесс, а не точка прибытия. Бергер посмотрел на него ещё секунду, потом засмеялся — коротко, по-немецки сдержанно. — Да, пожалуй, именно так, — согласился он. В четверть одиннадцатого ужин начал рассыпаться — люди поднимались, обменивались рукопожатиями, кто-то заказывал такси. Роберт попрощался с Бергером, обменялся парой слов с ещё двумя людьми, дождался, пока поток схлынет, и вышел в фойе отеля. Там уже стоял его помощник — Артур, двадцать восемь лет, рижанин, работал с Робертом три года, отличался тем, что говорил только тогда, когда нужно было что-то сказать, — с планшетом в руках и лёгкой озабоченностью на лице, которая у Артура означала «есть информация, которая вам не понравится, но я её всё равно скажу». — Проблема? — спросил Роберт, не останавливаясь. — Небольшая, — Артур пошёл рядом. — Ваш самолёт — CJ4, девятьсот сорок пять XR — ушёл на внеплановое техническое обслуживание. Выявили что-то при предполётной проверке, сказали, что на ночь точно. Роберт остановился у лифта. Нажал кнопку. — Что именно выявили? — Какая-то нештатная работа датчика давления в гидравлической системе. Технический директор говорит — мелочь, но лететь не даст, пока не проверят полностью. — Правильно делает, — сказал Роберт. Это была его стандартная позиция по поводу безопасности — не обсуждается. — Замена? — Уже согласовали через партнёрский ангар. — Артур провёл пальцем по планшету. — Cessna Citation, модель X+. Бортовой номер... — небольшая пауза, пока он листал, — N-A410SV. Завтра в восемь тридцать готова к вылету. Роберт подумал секунду. Восемь тридцать — это значит в Риге к одиннадцати, с учётом перелёта и таможни. Совещание в два, он успевал. Бесило, конечно — его собственный самолёт был настроен под него, кресло, температура, связь, всё по его стандартам. Чужой борт — это всегда немного чужой. — Ладно, — сказал он. Лифт открылся. — Странное бортовое обозначение, — добавил он, заходя, просто потому что подумал вслух — такое с ним иногда случалось, когда отвлекался. — N-A, это американский реестр. Почему Cessna с американским номером в ганноверском ангаре? — Не знаю, — честно сказал Артур. — Хотите уточнить? Роберт нажал кнопку своего этажа. Подумал. — Нет. Сертификаты техосмотра пусть пришлют — гляну вечером. — Уже запросил. — Хорошо. Двери закрылись. Он смотрел на собственное отражение в зеркальных дверях лифта — пиджак, галстук, лицо, на котором сейчас ничего особенно не читалось, потому что он давно умел держать лицо в нейтральной позиции в публичных контекстах. Даже когда лифт был пустой и смотреть было некому. Привычка. Восьмой этаж. Номер с видом на ночной Ганновер — он всегда заказывал номера с видом, это был один из тех маленьких, ни для кого не очевидных пунктов, в которых он позволял себе что-то похожее на сентиментальность. Закаты, рассветы, чужие города ночью — это он смотрел один, и это было нормально. Это было даже хорошо. Он снял галстук. Расстегнул две верхних пуговицы рубашки. Взял с минибара воду. За окном Ганновер жил своей пятничной жизнью — огни, машины, где-то далеко смеялся кто-то, ветер шевелил вывеску ресторана напротив. Обычный европейский вечер. Роберт стоял у окна и пил воду. Думал о том, что завтра в восемь тридцать — незнакомый самолёт, потом Рига, потом рабочая неделя с теми задачами, которые уже ждали в блокноте. Потом следующая неделя. Потом квартал. Схема работала. Всё было правильно. Почти.